Наука и жизнь

У-1 (понимающим тоном): Резкая смена парадигмы поведения… Признак внедренца?

У-3 (согласно): Или замены фигуранта двойником. Однако, в пользу профессора говорила оперативная справка, полученная от агента (долгий тональный звук), действующего непосредственно на холоде: удалось получить несколько записей беседы профессора с лучшим другом, предположительно агентом Моссад. Если это, конечно, не было гениальной инсценировкой, мы можем быть уверены: профессор – тот самый, мотив согласия на работу в Союзе – инициативный, исходит непосредственно от профессора и связан со… Скажем так, обстоятельствами, нам понятными. Впрочем, тут лучше скажет товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»). Ведь скажете же?

У-2 (почти спокойно): Профессору очень нужно было попасть в Союз, причем по рабочему контракту. Медицина! То, на что способны наши врачи, те воздействия, которые они проводят ежедневно для тысяч советских граждан, в странах атлантического пакта стоят колоссальных денег, и доступны потому единицам граждан и подданных…

У-1 (заинтересовано): Так профессор, получается, болен?

У-2 (немного сварливо): Здоров как бык Ваш профессор! Проблема его лежит в присущей господину (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Прозвучала фамилия фигуранта») агрессивности и даже прямо драчливости, а также полному неумению держать социальную дистанцию! Проще говоря, он умудрился нахамить сильнейшему европейскому специалисту в области медицинских проклятий, да к тому же – открытому содомиту… Сами знаете, насколько это мстительная публика!

У-1 (сомневаясь): Тогда я не понимаю. Если профессор здоров, зачем ему медицина?

У-3 (назидательно): Правильный вопрос звучит несколько иначе: «Зачем нам понадобился профессор».

У-1 (понимающе): А, был бы человек хороший, статья же…

У-3 (согласно): Вот именно. Кстати, товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»)! Продолжайте, пожалуйста. Мы вас внимательно слушаем. Что там, в итоге, с мстительностью?

У-2 (эмоционально): Наш профессор то ли убедил сам себя, то ли позволил себя убедить в том, что отложенное заклятье не пройдет само собой, более того, приведет к некоторым отвратительным последствиям… Будто сам профессор может через это стать содомитом.

У-1 (содрогаясь): Но это же невозможно! Профессор – кинокефал, то есть, технически не может… Ну, вы поняли.

У-3 (спокойно): Тем не менее.

У-2 (с жаром): Потому и было принято решение: основной эту версию не считать, разрабатывать профессора – или того, кто скрывается под его личиной – со всей тщательностью, вербовочных подходов, покамест, не предпринимать. Кроме того, все ведь помнят классическую «ошибку контрразведчика»? Я сейчас о казусе Корсака…

У-1 (неприязненно): И даже немного лучше, чем можно предположить. То есть, выходит, что уверенности нет ни в том, что это профессор, ни в том, что вместо него в Союз въехал кто-то другой?

У-3 (наставительно): Но знаете, коллега, профессор ведет себя… Как профессор! Широчайший кругозор, глубокое знание темы, работоспособность и желание работать… Хотя и это, опять же, мало что означает, когда на кону такое! В общем, основной целью воздействия была, если я правильно понимаю, реактивация обычного modus operandi, свойственного фигуранту? Грубо говоря, вместо до тошноты правильного гражданина мы должны были получить привычного атлантической научной среде буяна и выпивоху?

У-2 (с энтузиазмом): Именно! И у нас, практически, получилось – то, как профессор лихо расправился с хулиганами…

У-1 (немного недоуменно): Кстати, о хулиганах. Откуда они вообще взялись? Я ведь правильно понимаю, это не были наши люди? С профессором они столкнулись случайно?

У-2 (изрядно осмелев): Не наши – да, случайно – не совсем. Там все вообще непросто, или, если подробнее, это операция, но…

У-1 (с подозрением в голосе): Не наша… Это в виду имеются смежники или та сторона?

У-2 (строго): При всем уважении, даже в качестве компенсации моего несомненного промаха… Тут требуется несколько иной уровень допуска, товарищ.

У-3 (примирительно): Давайте просто решим, что это была операция, и что нас она не касается. Не в этом случае. Предлагаю на том и договориться.

Звук снятия малой служебной печати второго типа. Шелест бумаги.

У-1 (заинтересованно): А это, надо понимать, заключение товарища Валуева? Что же нам пишет кандидат медицинских наук и нейролог высшей квалификационной категории?

У-2 (совсем освоившись): Вот здесь написано, погодите (шелест страниц). Да, вот тут. Николай Сергеевич, не в пример другим специалистам, полагает наложенное проклятие серьезной проблемой – фигурант, конечно, по сто двадцать первой не пойдет, но рискует попросту сойти с ума. Эфирная шизофрения не означает поражения коры головного мозга, и потому подлежит лечению, но все равно, ничего хорошего профессора в этом случае не ожидает.

У-1 (скучным голосом): Это я мог бы прочитать и самостоятельно. Расскажите мне что-нибудь такое, чего нет в этих записях. Вы ведь наверняка имели с товарищем нейрологом и личную беседу тоже, в смысле, без записи и не под протокол?

У-2 (вновь нервно): Товарищ Валуев мне прямо сообщил, что, даже не будь у него на то ответственного задания, он все равно бы подверг профессора воздействию и внес, скажем так, некоторые изменения в части его, профессора, ментальной сферы. Кстати, тот же нейролог уверен в том, что мы имеем дело именно с профессором – мозг фигуранта – в обоих смыслах – развит невероятно, так, как бывает только в случае с преподавателями высшей школы, и, кроме того, магами класса первого и ниже!

У-1 (заинтересованно): Кстати, а напомните мне, пожалуйста – какой класс присвоен профессору?

У-2 (немного торжественно): Минус седьмой, это если по отечественной классификации. В Атлантике считают, что нулевой, вне категорий, но это потому, что…

У-3 (вмешивается): …Что там вообще не принято считать, будто живой человек может достичь такого уровня владения структурным эфиром. Проще говоря, наш профессор – очень сильный маг, творящий сложнейшую физику так же просто, как все мы дышим. Сам он об этом, скорее всего, не знает, и даже не догадывается, относя некоторые свои способности на счет случайности…

У-1 (скучным голосом): Мне тоже нравится наш профессор как личность и специалист, но давайте ближе к делу, товарищи. Первый час ночи на дворе, наутро же рано вставать. Да, кстати, если верить мнению специалиста, а не верить ему оснований нет, это действительно или наш профессор, или кто-то другой, столь же умный и сильный в эфирном смысле… Все ведь понимают, что это означает?

У-2 (испуганно): Что в Большой Игре завелся шпион экстра-класса, и он играет не за нас?

У-1 (с юмором): Ну да, на нашей стороне был бы не шпион, а разведчик. Ладно, что нам еще поведал Николай Сергеевич?

У-2 (берет себя в руки): Товарищ Валуев внес – под гипнозом – требуемые изменения, добавив от себя, что избыточная маскулинность – лучший известный ему способ борьбы с извращенческими настроениями. Я даже знаю, что вы, товарищи, готовы возразить: записи парадов гордости, проводимых в Новом Орлеане и Новой Гоморре мы с вами, по служебной, конечно, надобности, наблюдали неоднократно. Некоторые участники выглядят подчеркнуто мужественно…

У-1 (нетерпеливо): Вот только это не та мужественность, которая имеется в виду в случае нормального человека. Мы, как бы, в курсе, не уходите от заданной темы, пожалуйста.

У-2 (извиняющимся тоном): По этой причине профессор и не стал звать на помощь или полагаться на поддержку переводчика… Кстати, по ряду косвенных признаков, фигурант догадывается о том, что задача нашей барышни – не только перевод…

Звук воды, льющейся в стеклянный стакан. Звуки торопливых глотков.

У-2 (все еще извиняясь): Простите, товарищи, в горле будто пересохло. О чем это мы… Ах да. Наведенная маскулинность побудила профессора лихо расправиться с хулиганами, а еще именно она толкает его на довольно-таки хамское поведение в отношении временных коллег. У нас вот здесь (шелест бумаги) сразу три донесения, оформленных по всем правилам.

У-1 (нетерпеливо): Дайте, я сам. (шелест бумаги). В доверительной беседе информатор… Так, понятно, показал следующее, ясно, ага, угу…

Три минуты сорок одну секунду слышится шелест листаемой бумаги и бормотание Участника-1, состоящее, преимущественно, из междометий.

У-1 (совсем спокойно): Насколько я вижу, агрессивность профессора общему делу пошла только на пользу. Ладно. Дальше действовать предлагаю так.

Звук отодвигаемого стула, неторопливые, размеренные шаги.

У-1 (на ходу): Вербовочные подходы организовать, взять за основу схемы «два» и «пять». Кстати, (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»), вы бы записывали, что ли… А, уже? Отлично. Так… Ради снижения критичности фигуранта по отношению к принятым в СССР социальным нормам организовать глубокое погружение… У него, вроде, поломался элофон? Надо купить новый, причем, желательно, подробно рассказав о том, какой аппарат может достаться лично ему, и почему это именно так.

У-2 (уточняет): Рассказав, как есть?

У-1 (весело): Ну или придумайте что-нибудь, заинтригуйте псоглавца… Не мне вас учить, как это обычно делается. Заодно надо навести мостики в смысле принятия Пелены – по стандартной схеме для иностранных специалистов высокого ранга… Вроде все. А, нет!

Шаги прекращаются, звук задвигаемого стула.

У-1 (вспомнив важное): Профессор решил выучить советский язык! Ответственные товарищи убедили его пройти индоктринацию, причем – сразу в полном объеме!

У-2 (возражающим тоном): Процесс, конечно, полезный… Во всех смыслах. Однако, лично я не до конца уверен в том, что мы имеем право воспользоваться им в своих целях. В конце концов, профессор желает немного не того, что имеем в виду мы, индоктринолог может проявить ложное понимание врачебной этики, сообщит по команде…

У-3 (понимающе, успокаивающе): У Вас же, товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-2»), насколько мне известно, в личном деле уже имеются предупреждение и взыскание? Опасаетесь брать на себя ответственность? Так вот, от лица прокуратуры Союза ССР, ответственно заявляю: опасаетесь Вы зря! На этот счет есть специальные процедуры… В общем, готовьте, товарищ (долгий тональный звук, прим. отв. сотр. «Имеется в виду Участник-1»), заявку по форме, будет Вам официальная санкция прокурора округа. На этом предлагаю нашу сегодняшнюю беседу завершить – действительно, уже очень поздно, а мне еще возвращаться в Мурманск… Ладно хоть, погода летная. За работу, товарищи!

У-1 (подавив зевок): В конце концов, в Ваших словах, особенно, в смысле понимания советских законов, мы уверены. И дело даже не в том, что Ваш уважаемый дед – самолично аспект правосудия, товарищ Вышинский…

Конец записи.

Примечание на полях, сделано синим карандашом: …Подавить упоминание товарища Главного Прокурора Северного Округа, передать в архив три копии доработанной записи, оригиналы уничтожить вместе с настоящей расшифровкой.

Глава 8

Мир стал спокоен и упорядочен, дела шли своим чередом: я здорово поработал на неделе, наступил законный выходной. Планов на этот день у меня не было – так бывает у всякого нормального человека. Стоит придумать, чем заняться в конце недели, так непременно все пойдет кувырком, как-то не так, сорвется… Так чего ради планировать то, чего все равно, скорее всего, не случится? Если не строить планов, они ведь и не сорвутся, верно?

Месть – это блюдо, которое подают холодным. Еще, например, грязным, пахнущим тяжелой авиационной химией и чреватым жестоким насморком… Впрочем, все по порядку.

Тут ведь как: всегда кто-то мстит и мстит кому-то, для подачи холодного блюда требуется, как минимум, повод, а еще – подходящие обстоятельства.

Скажем, вы, прихватив симпатичную и к вам неравнодушную барышню, решили запрыгнуть на аэроцикл и со свистом эфирного привода умчаться навстречу рассвету… Даже не особенно, при этом, злобно хохоча. Представили?

Теперь вообразите, что вас – в буквальном смысле, на взлете – перехватил начальник этой самой барышни. Перехватил и возжелал странного, например, кому-то в чем-то помочь, причем очень срочно, аж прямо сейчас, и отказаться нельзя…

Планы на отдых, разумеется, приказали долго жить – провести весь день с девушкой и провести весь день без девушки – штуки настолько разные, что разницу можно даже и не объяснять.

В общем, общее настроение воздушного полуэльфа (или полувоздушного эльфа, кому как больше нравится) понять было несложно. Зубами он не скрипел, страшных рож не корчил, но затаил внутри нечто такое… Я, к слову, сделать по этому поводу – уже – ничего не мог, но совестью мучился и даже терзался.

Поэтому робкую просьбу авиатора – мол, не могли бы Вы, профессор, немного мне помочь? – я воспринял не как попытку отомстить, но прямо неким подарком высших сутей, и немедленно согласился – даже не уточнив, о чем, собственно, речь. Наверное, так и пробуждается в нормальном человеке страшный рудимент минувших эпох, то, что в советском языке называется словом sovest’…

Я ведь упоминал уже, что почти полностью излечился от своей всегдашней аэрофобии? Возможно, позабыл об этом сказать, но обратный путь между авиапортом города Мурманска и воздушным ангаром Проекта некий профессор проделал в состоянии задумчивом, меланхоличном, и даже – небывалое дело – на целых полчаса забылся тревожным и некрепким, но сном.

Теперь же…

– Профессор, скажите, – искательно заглянул мне в глаза полуэльф. – Ваша неприязнь к авиации ведь связана только с боязнью полета… Или Вы в целом недолюбливаете воздушный флот? Во всех его, так сказать, проявлениях?

Полуэльф говорил, как и во время обоих наших с ним воздушных путешествий, на хорошем британском, поэтому занятость девушки Анны Стоговой совершенно не отражалась на обоюдном нашем понимании.

– Нет, я всего лишь не люблю полеты, – ответил я как можно более небрежно, внутри же весь сжался: а ну как временно отступивший страх вновь расправит свои черные крылья?

Не расправил.

Поэтому я осмелел и перешел, как мне самому показалось, в решительное наступление.

– Мы ведь с вами об этом уже говорили, товарищ… Кстати, как мне к вам обращаться? – деланно нахмурился я. – Я, кажется, забыл, как вас зовут…

– Профессор, вы не забыли, вы просто не спрашивали, – широко улыбнулся полуэльф. – Я тогда подумал, что Анна Вам все уже сообщила, а по имени Вы меня не называете из чувства… – авиатор осекся, – даже и не знаю, почему, – нашелся он.

Я решил сделать вид, что не заметил оговорки, а если я что решаю – так и делаю! Практически всегда. Часто. В большинстве случаев. Вот и сейчас.

– Моя фамилия – Леваневский, – протянул мне руку полуэльф. – Павел Леваневский.

– Богатая фамилия – в смысле истории авиации, – я решил проявить некоторую осведомленность: в конце концов, исследователю льдов, в том числе, северных, стыдно было бы не знать фамилию знаменитого полярного пилота – как раз, кстати, советского! – Имеете отношение или просто однофамилец?

– Сын, – немного помрачнел Павел. – Родной. Конкретно того из Леваневских, который снимал со льдины экипаж «Челюскина». Покойного.

– Получается, Pavel Sigizmundovich? – я решил не замечать последней ремарки: почему-то поступить так показалось правильным.

– Просто Павел, если не возражаете, – попросил авиатор, и я немедленно согласился.

Понятия не имею, откуда здесь взялся комбинезон моего размера. Еще меньше понимаю, как так вышло, что конкретно этот оказался пошит для псоглавца… Или другого человека, у которого есть хвост.

Я переоделся: действительно, измазаться в масле или еще каких-нибудь технических жидкостях не хотелось, авиация же в целом представлялась мне делом возвышенным, но грязным.

– Курсант Амлетссон к хозяйственным работам готов! – весело сообщил я авиатору, аккуратно прикрыв дверцу шкафчика – внутрь последнего я сложил брюки, рубашку и пиджак. – Кстати, к каким именно?

– Идемте, профессор, – в свою очередь повеселел Павел, махнул рукой, и мы действительно пошли.

Я не могу сказать, что ангар как-то по-особенному поражал воображение: мне попросту не приходилось сталкиваться с такими сооружениями раньше – значит, и сравнить было особенно не с чем.

Ну, большой… Наверное, зал. Очень высокий округлый потолок, сходящийся с такими же стенами – строго говоря, первый составлял со вторыми гигантских размеров трубу – если бы кому-то вздумалось распилить ту вдоль и пополам, после же устроить из одной половинки полезное людям здание.

Ну, люди… Точнее, почти полное их отсутствие: кроме нас с авиатором Леваневским в ангаре можно было заметить двоих – хумана и хумана, во всяком случае, так мне показалось издалека. Принюхаться с такой дистанции я не мог, смотреть же на этих двоих волшебным зрением посчитал лишней тратой ценных эфирных сил. Хотя – может быть, и стоило…

Ну, дирижабль…

Нет, без всяких «ну» – именно что дирижабль, достойных размеров полунадутая сигара, под которой виднелась сравнительно неубедительная гондола.

Вдруг стало нехорошо – совсем ненадолго, не прошло и полуминуты. Это мне вспомнился полет, в ходе которого один мохнатый профессор пересек границу Советского Союза – воспоминания были страшно запоминающиеся, хотя и не очень актуальные: мне уверенно казалось, что подобного ужаса не повторится. Я или привык летать, или искренне полагал, что привык.

Сейчас аппарат легче воздуха то ли стоял на ремонте, то ли подвергался особенному обслуживанию: по-советски такое называется интуитивно понятным словосочетанием reglamentnyie raboty.

Оболочка, как я уже заметил, была надута не до конца, отчего секции, составляющие нижнюю часть, казались плоскими и малозаметными, верхняя же часть образовала полутрубу… Летательный аппарат, таким образом, превосходно вписывался в форму ангара, и вряд ли так получилось случайно.

Поверх оболочки разместили особую конструкцию, напоминающую сразу пространственные фермы и ванты парусных кораблей – в ранней юности я даже ходил на таких рыбачить, правда, всего пару раз. Конструкция же оказалась дополнена вполне себе галереями – металлическими, прочно закрепленными в пространстве и даже огороженными с обеих сторон – видимо, именно по этим мосткам надлежало перемещаться рабочим и инженерам… И нам с авиатором!

– Нам туда, профессор! – по-доброму улыбнулся полуэльф.