Бывшие. Ты выбрал другую

Адалин Черно

Бывшие. Ты выбрал другую

Глава 1

Автобус пахнет мандаринами, шампанским и чьими-то слишком сладкими духами – такими приторными, что першит в горле.

Но мне неожиданно нравится. Этот запах из детства, эдакое предвкушение чуда, трепет в груди, когда просыпаешься утром тридцать первого декабря и понимаешь: сегодня.

Сегодня – можно верить в волшебство. Первый снег за окном кружится в свете фар, словно кто-то там, наверху, высыпает на нас целые мешки конфетти, и я ловлю себя на том, что прижимаюсь лбом к холодному стеклу, как маленькая.

– «Пять минут, пять минут!» – орет Ленка с заднего сиденья, и половина автобуса подхватывает – нестройно, пьяненько, счастливо.

Я смеюсь, хотя знаю, что фальшивлю безбожно – медведь не просто наступил мне на ухо, он еще и потоптался там вволю.

Но какая разница? Тепло чужих голосов обволакивает меня.

Мы едем на корпоратив в горы, на настоящий горнолыжный курорт, и впереди целых три дня без отчетов, дедлайнов и бесконечных созвонов.

Три дня на то, чтобы просто пожить – не старшим менеджером, не ответственной Машей, а просто… собой.

Ольга Сергеевна, наш бухгалтер, женщина обычно строгая и сдержанная – из тех, кто может заморозить взглядом на расстоянии трех метров – сейчас в смешной повязке с оленьими рожками покачивается в такт музыке и подпевает.

Рожки слегка съехали набок, и от этого она выглядит такой… настоящей. Я улыбаюсь, глядя на нее. Кто-то уже открыл шампанское – я слышу хлопок и визг, и по салону плывет запах игристого.

– Маша, держи! – Вадик из отдела продаж протягивает мне пластиковый стаканчик с пузырящейся жидкостью.

Его щеки раскраснелись – то ли от духоты в автобусе, то ли он уже не первый стаканчик держит в руках.

– Спасибо, но я потом, – качаю головой.

Не могу. Обычно я не отказываюсь, но сегодня и все три дня пить не буду. Еще никто из коллектива не знает о моем положении, но я уже придумала три отмазки на случай, если всем станет интересно.

– Да ладно тебе! Новый год же!

Я все-таки беру стаканчик, но только пригубливаю, едва губы смачиваю, чтобы отстал. Шампанское холодное и горьковатое. За окном проплывают заснеженные ели – такие густые и неправдоподобно красивые, что кажутся нарисованными. Как на открытках, которые бабушка присылала мне в детстве.

Мы поднимаемся все выше. Уши чуть закладывает от перепада давления. Дорога петляет, и я чувствую, как автобус покачивает на поворотах – мягко, убаюкивающе, как в люльке.

Но водитель кажется опытным: вон как руки уверенно лежат на руле, да и возраст приличный, первая сидина на бороде уже пробилась. В общем, выглядит он как человек, который эти серпантины знает наизусть.

– «А снег идет, а снег идет…» – теперь поют что-то из старого, и я вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему. Уголки губ сами тянутся вверх, и в груди разливается что-то теплое.

Мне двадцать семь. Я старший менеджер проектов в небольшой, но амбициозной IT-компании. У меня своя квартира (ипотечная, конечно – еще пятнадцать лет выплачивать – но своя), рыжий кот Пельмень (подобрала у подъезда два года назад – тощего, блохастого, с порванным ухом, а теперь он толстый, наглый и спит исключительно на моей подушке) и полное отсутствие личной жизни последние… сколько там? Два месяца?

Что-то неприятно колет в груди. Тоненько, но ощутимо.

Нет. Сегодня об этом я думать не буду!

Я одергиваю подол своего зеленого бархатного платья, чтобы чем-то занять руки. Его я специально купила к корпоративу, потратила половину предновогодней премии, но оно того стоило.

Глубокий изумрудный оттенок, мягкий бархат приятен к телу, V-образный вырез – не вызывающий, но достаточно открытый, чтобы чувствовать себя красивой. Длина чуть выше колена. Ленка сказала, что я в нем выгляжу на «дорого-богато», и я решила считать это комплиментом, хотя до сих пор не уверена, что она имела в виду.

Под платьем – телесные колготки, потому что я оптимистка и верю, что в отеле будет тепло. На ногах – черные лодочки на каблуке, которые лежат в пакете под сиденьем, пока я еду в удобных угги.

Волосы собраны в низкий пучок, локоны у лица – я завивала их сорок минут, пока Пельмень сидел на раковине и смотрел на меня с выражением глубочайшего презрения. Я даже сделала макияж – не свой обычный «тушь и бальзам для губ», а вечерний, с тенями и стрелками. Стрелки, кстати, получились только с четвертой попытки.

– Ох, крутой какой поворот, – бормочет Ольга Сергеевна впереди меня, и в ее голосе слышится легкая тревога.

Я отрываюсь от своих мыслей и выглядываю в окно. Она права – дорога здесь совсем узкая, автобус едва помещается. С одной стороны – темная скала, с другой – обрыв, прикрытый хлипким металлическим ограждением. Где-то там, внизу, – темнота и верхушки елей, которые кажутся крошечными. Снег валит все гуще, и дворники едва справляются, оставляя на стекле мутные полосы.

Настроение чуть меркнет. Словно кто-то приглушил яркость праздничных огоньков внутри меня.

– Еще полчаса! – объявляет водитель по громкой связи. Голос у него спокойный, хриплый и уверенный. – Почти доехали!

Раздается нестройное «ура». Кто-то снова запевает, на этот раз что-то про елочку, которой холодно зимой. Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза, прижимаю ладонь к животу, которого еще не видно. Полчаса и потом – теплый отель, ужин, может быть, безалкогольный глинтвейн у камина…

Автобус входит в очередной поворот.

И тут все происходит одновременно…

Я чувствую это раньше, чем понимаю – задние колеса теряют сцепление. Это такое особенное ощущение, когда машина вдруг начинает жить своей жизнью, когда ты понимаешь, что физика больше не на твоей стороне. Желудок подскакивает к горлу. Водитель что-то кричит – не слова, просто звук, полный ужаса. Автобус дергается, и меня швыряет вбок – плечо больно ударяется о стекло.

– Держитесь! – орет кто-то.

Но держаться не за что.

Автобус скользит – я слышу визг покрышек, потом страшный скрежет металла о камень, от которого сводит зубы. Мы кренимся вправо – сначала немного, так, что можно еще обмануть себя, что он сейчас выровняется, но потом все сильнее, сильнее. Я вижу, как Вадик летит через проход, как стаканчики с шампанским разлетаются по салону, обрызгивая всех игристым. Сумки падают с полок, кому-то прилетает по голове.

Ленка кричит.

Я пытаюсь за что-то ухватиться, но руки соскальзывают со спинки сиденья – проклятый бархат и вспотевшие ладони. Автобус кренится еще сильнее, и я понимаю с какой-то ледяной ясностью: мы сейчас перевернемся. И упадем… Ледяная паника заполняет грудь, сдавливает ребра. Я не могу вдохнуть. Не могу.

А потом следует удар.

Глава 2

Меня выбрасывает из сиденья, и я лечу, как тряпичная кукла. Ударяюсь головой обо что-то твердое – то ли о поручень, то ли о спинку кресла. В глазах вспыхивает белым – ослепительно и больно, потом черным.

Звуки доходят до меня как сквозь вату. Крики – далекие и приглушенные. Стоны. Чей-то плач – детский? Нет, взрослый, но такой беспомощный… Стекло хрустит под чьей-то тяжестью.

Автобус лежит на боку – это я понимаю не сразу, а когда пытаюсь подняться, то обнаруживаю, что сижу на окне. Мозг отказывается это принимать – как можно сидеть на окне?

Но вот же оно: сквозь стекло под моими ногами видна земля, снег, какие-то ветки. Стекло потрескивает, и я замираю, боясь шевельнуться. Не провалиться бы.

Голова раскалывается. Такая боль, что тошнит. Я поднимаю дрожащую руку и касаюсь виска. Пальцы утопают в чем-то горячем. Я быстро одергиваю руку и смотрю на красные подушечки.

Это моя кровь… Это я сейчас смотрю на свою кровь…

– Все живы? – кричит кто-то.

Не все?

Ольга Сергеевна неподвижно лежит чуть впереди – как-то неправильно, неестественно, как сломанная марионетка. Ее оленьи рожки съехали набок, но я вижу – или мне кажется, что вижу? – как поднимается и опускается ее грудь. Жива. Просто без сознания. Пожалуйста, пусть она будет просто без сознания…

– Маша! Маша, ты как?!

Ленка. Слава богу, Ленка. Ее живой и настоящий голос я именую якорем в этом хаосе.

– Я… – я пытаюсь встать и понимаю, что правая нога не слушается. Не то чтобы боль была сильной, она скорее тупая, глубокая, пульсирующая где-то в самой кости. Такая, от которой темнеет в глазах, если двигаться. – Кажется, я ногу… что-то с ногой.

Холод. Я только сейчас замечаю, как холодно. Лобовое стекло разбито – зияет черной дырой, похожей на рану, – и в автобус врывается ледяной воздух. Он обжигает легкие. Снежинки залетают внутрь и тают на моем лице, смешиваясь с чем-то теплым и соленым.

Кровь. Это кровь. И, может быть, слезы – я не уверена.

Следующий час, или два, превращается в размытое пятно. Я не знаю сколько проходит, время растягивается и сжимается, как резиновое. Кто-то звонит по телефону:

– Алло… авария… пожалуйста… скорее… мы на серпантине… там знак был…

Кто-то пытается выбраться через аварийный выход, ругаясь сквозь зубы. Вадик ломает заднее стекло – я слышу звон, потом еще один. Холод становится нестерпимым, забирается под кожу и оседает в костях. Меня начинает трясти – крупной, неконтролируемой дрожью. Я обнимаю себя, молясь чтобы ничего не случилось ни со мной, ни с малышом…

Мы ждем.

Я считаю вдохи. Один. Два. Три. Это помогает не думать и не чувствовать. Четыре. Пять.

Сирены я слышу раньше, чем вижу мигалки. Сначала – далекий вой, похожий почему-то на волчий. Видимо, это из-за эхо, которое разносится на просторах гор. Потом звук становится ближе и громче. Красно-синие отблески на снегу кажутся почти праздничными – как гирлянда, елочные огни или дискотечные софиты.

Смешно. Нет, не смешно. Совсем не смешно, но я все равно издаю какой-то звук – не то смешок, не то всхлип.

Меня вытаскивают какие-то люди в форме. Спасатели? Медики? Я не понимаю, кто есть кто – лица сливаются в одно размытое пятно озабоченности. Кто-то светит фонарем мне в глаза – неприятно, потому что слишком ярко, – кто-то ощупывает ногу, и я ору от боли – так громко и пронзительно, что сама себя не узнаю. Это не мой голос. Не может быть мой.

– Тише, тише, девушка, все хорошо. Сейчас поедем в больницу.

Ничего не хорошо. Мне холодно – так холодно, что зубы стучат. Мне больно – ноге, голове, и вообще всему телу. А еще я в крови – своей и, кажется, чужой. Чья-то кровь на моих руках. Чья?

Мое изумрудное платье – мое красивое, дорогое платье – порвано на боку, бархат измят и испачкан. Макияж со стрелками размазался по всему лицу – я чувствую корку туши на щеках. Прическа… лучше не думать.

Мне помогают подняться в машину скорой. Внутри кузова пахнет лекарствами и почему-то резиной. Рядом – Ольга Сергеевна, которая уже очнулась и тихо постанывает с закрытыми глазами. И какой-то парень из финансового отдела – не помню его имени, что-то на «А», Артем? Антон? – с рукой, примотанной к телу, бледный как мел.

Машина едет, и каждая кочка отдается в голове и ноге вспышками боли, от которых хочется выть. Я закрываю глаза и пытаюсь не думать о том, как все это глупо. Как нелепо. Какой там корпоратив. Какие горы. Какой Новый год…

Да уж…

С Новым годом, Маша.

Глава 3

Больница курортного городка маленькая, но чистая. Пахнет антисептиком – резким, бьющим в нос – и почему-то хвоей. В углу приемного покоя стоит маленькая искусственная елочка с небольшими шарами и золотой мишурой. На верхушке – белая звезда. Выглядит очень миленько.

Меня везут на каталке. Потолок плывет надо мной – белые плитки, лампы дневного света, чьи-то лица. Рентген на холодном столе, жужжание аппарата, «не двигайтесь». После осмотр… Перевязка головы – бинты пахнут чем-то медицинским и пугающим.

Врачи говорят что-то про «легкое сотрясение» и «ушиб голени, повезло, что не перелом». «Повезло» – странное слово для того, что произошло. Я киваю и не слышу.

В голове – вата. Звуки приглушенные, цвета блеклые, как будто кто-то выкрутил яркость мира на минимум. Наверное, это шок. Или обезболивающие уже подействовали – они вкололи мне что-то, от чего мир стал мягким и приглушенным.

Меня оставляют в коридоре – сидеть на жесткой кушетке, обтянутой потрескавшимся дермантином, ждать дальнейших указаний. Сказали, что скоро переведут в палату на ночь, для наблюдения.

В коридоре пусто и тихо. Только где-то капает вода, и гудят лампы.

Я смотрю на свои руки. Ободранные костяшки до чего-то розового. Даже думать не хочу, что это. Сломанный ноготь на безымянном пальце почти у основания. Пятно засохшей крови в складках ладони.

Веселенький корпоратив.

Ленка где-то здесь – у нее царапины и ссадины, ничего серьезного, только шок и слезы. Она прибегала – растрепанная, с черными потеками туши на щеках и ссадиной на лбу. Плакала. Обнимала меня так крепко, что я вскрикнула от боли, но не оттолкнула. Потом ее увела медсестра – «вам тоже нужен осмотр, пойдемте». Остальные – кто-то в больнице, кто-то уехал с теми, кто не пострадал. Куда – не знаю. Думать об этом нет сил.

Я прислоняюсь головой к стене и закрываю глаза. Сердце бьется медленно и тяжело. Каждый удар отдается в висках.

Тишина. Затем следуют шаги.

– Маша?

Голос.

Что-то внутри меня замирает. Еще до того, как я осознаю, еще до того, как пойму – что-то внутреннее, на уровне инстинктов, узнает этот голос.

Я открываю глаза.

Передо мной – мужчина в белом халате. Высокий – я помню, как моя голова идеально ложилась ему в изгиб шеи. Темные волосы, прическа немного иная, чем он носил раньше. Резкие скулы, щетина на подбородке. Глаза – серые, с зелеными крапинками, которые видны только вблизи. Я знаю это, потому что когда-то смотрела в них часами. Засыпала, глядя в них. Просыпалась.

Два месяца…

Два месяца без личной жизни…

Два месяца с того дня, как он сказал: «Прости, Маш, но я ухожу». Сказал и ушел. Собрал вещи и ушел. Оставил меня стоять посреди кухни, которую мы вместе красили, с кружкой остывшего чая в руках…

Сердце останавливается. Или это мне кажется? Одно бесконечное мгновение.

– Тимур?

Это не может быть он.

Но это он.

Глава 4

– Маша?

Он произносит мое имя так, будто не верит собственным глазам. Голос – тот самый голос, от которого у меня когда-то подкашивались ноги – звучит растерянно, почти испуганно. И, честно говоря, я тоже не верю своим глазам. Моргаю раз, другой, но он никуда не исчезает.

Тимур. Здесь. В белом халате. В какой-то богом забытой больнице горнолыжного курорта.

Вселенная, ты издеваешься? Это что, какая-то больная шутка?

Сердце колотится так, что, кажется, слышно на весь коридор. В висках пульсирует – не от раны, от него. Ладони мгновенно становятся влажными. Все тело – измученное, разбитое, уставшее – вдруг просыпается, напрягается каждой клеточкой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваем мы одновременно и оба замолкаем.

Эхо наших голосов гаснет в пустом коридоре. Где-то капает вода, гудят лампы, секунды растягиваются в вечность.

Он первый приходит в себя. Профессионализм берет верх – я вижу, как меняется его лицо, как напрягается челюсть, как он словно надевает маску врача. Плечи расправляются, взгляд становится цепким, оценивающим. Но взгляд… выдает. В них – растерянность, которую он пытается спрятать. И что-то еще, что я боюсь назвать.

– Ты была в том автобусе, – не спрашивает, а утверждает.

Окидывает меня быстрым, профессиональным взглядом, и я чувствую, как этот взгляд сначала скользит по мне, а потом задерживается. На перевязанной голове. На ссадинах на руках. На порванном платье, которое когда-то было таким красивым.

– Дай посмотрю.

Он подходит ближе, и я наконец могу разглядеть его как следует. Лампы дневного света безжалостны, но ему это только на пользу.

Боже.

Боже мой.

Два месяца его не видела, а он стал только лучше. Как это вообще возможно? Это честно?

Я сижу здесь – разбитая, окровавленная, с размазанной тушью и растрепанными волосами, – а он выглядит так, будто сошел с обложки какого-нибудь календаря «Горячие доктора».

Темные волосы чуть длиннее, чем я помню – непослушные пряди падают на лоб, и мне хочется убрать их наверх, провести пальцами, как я делала раньше. Они аккуратно зачесаны назад, но одна прядь все равно выбивается.

На подбородке трехдневная темная щетина, идеально подчеркивающая линию челюсти. Острую. Мужественную. Такую, что хочется провести по ней пальцами, почувствовать легкое покалывание под подушечками.

Скулы – высокие, резкие – те самые скулы, которые я когда-то целовала в темноте. Губы – полные, чувственные, с едва заметным шрамом в уголке. Упал с велосипеда в детстве, врезался в забор, ему даже три шва наложили. Я знаю эту историю наизусть. Он рассказывал мне ее в нашу третью ночь вместе, когда мы лежали в темноте и делились секретами, как подростки.

Халат не скрывает широких плеч – наоборот, подчеркивает их разворот. Под ним – темно-синяя рубашка, и я вижу, как ткань натягивается на груди, когда он наклоняется ко мне. Пуговица на воротнике расстегнута, и в вырезе видна ложбинка между ключицами. Я помню, как прижималась губами к этому месту.

Помню вкус его кожи…

Он явно не забросил спортзал. Судя по рельефу предплечий, который я замечаю, когда он закатывает рукава халата, он там практически живет. Мышцы перекатываются под кожей – сильные, рельефные. Вены на тыльной стороне ладоней слишком заметны. Длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями.

Рост – метр восемьдесят пять. Я помню, как идеально помещалась в его объятиях. Как моя голова ложилась ему точно в изгиб шеи. Как он обнимал меня со спины, и я чувствовала себя маленькой, защищенной и любимой…

Нет. Не думать об этом. Не сейчас и не здесь.

– Маша, – его голос выдергивает меня из ступора. Низкий, с легкой хрипотцой. Голос, который в темноте шептал мне нежности на ухо. Голос, который говорил «я люблю тебя». Голос, который сказал «я ухожу». – Мне нужно осмотреть рану на голове. Можно?

Я киваю, не доверяя собственному голосу. Боюсь, что если открою рот – вылетит что-то не то. Или вообще ничего не вылетит, потому что горло сжалось так, что не протолкнуть ни звука.

Он садится рядом на кушетку – близко, слишком близко. Дерматин скрипит под его весом. Его бедро почти касается моего – сантиметр, может быть, два. Тепло его тела ощущается даже на расстоянии. Я чувствую его запах – дорогой одеколон, что-то древесное и пряное, с нотками бергамота и кедра. И под ним – его собственный запах, теплый, мускусный, мужской. Тот запах, который я узнала бы из тысячи. Тот запах, которым пахла его подушка – та, что осталась у меня и которую я так и не смогла выбросить.

Мое предательское тело мгновенно все вспоминает. Каждое прикосновение, поцелуй и проведенную вместе ночь.

Внизу живота разливается тепло – неуместное, неправильное и невозможное. Я в разбитом состоянии, в крови, в больнице – а мое тело реагирует на него так, будто ничего не изменилось. Будто он не разбивал мне сердце и не уходил.

Его пальцы – длинные, ловкие, пальцы хирурга – осторожно касаются повязки на моем виске. Прикосновение невесомое, почти нежное. Я чувствую тепло его кожи сквозь марлю. Мурашки бегут по позвоночнику.

Не реагировать. Не показывать. Не дать ему понять.

– Кто тебя осматривал?

Глава 5

– Кто тебя осматривал?

– Не помню, – честно отвечаю я. Голос звучит хрипло и отчужденно. Откашливаюсь. – Какой-то врач. Пожилой и с усами.

– Какой-то врач, – он хмыкает, и я слышу в его голосе тень прежнего Тимура. Того Тимура, который подшучивал надо мной за завтраком. Который смеялся так, что у меня сжималось сердце от счастья. Который мог одной фразой заставить меня улыбнуться даже в самый паршивый день. – Дай угадаю, Петрович. Он хороший, опытный, но… – пауза, – я хочу сам посмотреть. Не возражаешь?

В его голосе – что-то, похожее на просьбу и это так непохоже на уверенного, всегда знающего, что делать, Тимура, что я теряюсь.

Я мотаю головой – и тут же жалею об этом. Виски прошивает болью – острой и ослепляющей. Я морщусь, зажмуриваюсь.

– Тихо, тихо, – его ладонь ложится мне на плечо, придерживая. Теплая, тяжелая, но такая по-Надежная. Я чувствую каждый его палец сквозь тонкий бархат платья. – Не дергайся. Я держу.

И он правда держит. Как держал когда-то, когда мне было плохо. Когда я болела, плакала, грустила и когда…

Хватит.

Он аккуратно снимает повязку – слой за слоем, осторожно снимая присохшую марлю. Я смотрю на его лицо, пока он изучает рану, – сосредоточенное, серьезное. Профессиональное. Брови чуть сведены к переносице. Между ними – морщинка, тонкая, едва заметная. Раньше ее не было. Или была, а я не замечала? Два месяца. Что случилось с ним за это время? Почему он здесь, в этой глуши, а не в Москве, не в престижном Склифосовского, где у него была блестящая карьера?

Его длинные темные ресницы отбрасывают тени на скулы. Я никогда не понимала, почему у мужчин такие красивые ресницы, тогда как женщинам все время требуется множество дополнительных процедур. Это несправедливо.

– Неглубокая, – наконец говорит он. Голос ровный, врачебный. – Швы не нужны, но я обработаю заново. Петрович использовал старую методику. И заклею нормально, специальным пластырем. Шрама не останется.

Он говорит это так, будто это важно – будет шрам или нет. Будто его это действительно волнует.

Он встает и идет к медицинскому столику в углу. Я смотрю ему вслед – на широкую спину, на то, как двигаются мышцы под тканью рубашки при каждом движении. На узкие бедра. На длинные ноги. На то, как уверенно он двигается в этом пространстве – как человек, который знает свое дело.

Маша, соберись. Ты выглядишь как жертва катастрофы – потому что ты и есть жертва катастрофы. Хватит пялиться на бывшего.

Он возвращается с лотком, в котором лежат антисептики, ватные диски, какие-то пластыри в стерильных упаковках. Снова садится рядом. Так же близко. Так же невыносимо близко. Его колено касается моего – случайно? – и меня будто током бьет.

– Будет щипать, – предупреждает он, смачивая ватный диск чем-то резко пахнущим.

Я киваю. Осторожно, чтобы снова не разбудить боль во всем теле.

Первое прикосновение ваты к ране заставляет меня зашипеть сквозь зубы. Жжет, щиплет, глаза сами собой наполняются слезами. Он придерживает мой подбородок свободной рукой – твердо, но бережно. Его большой палец лежит на моей щеке. Так близко к губам. Я чувствую каждую линию его кожи, каждый отпечаток.

– Прости, – говорит тихо. Почти шепотом.

И я не знаю, за что именно он извиняется. За антисептик? За то, что причиняет боль? За то, что ушел? За то, что не позвонил ни разу за два месяца? За то, что разбил мне сердце и даже не оглянулся?

Или за то, что появился снова – вот так, без предупреждения, без права на защиту?

Его лицо совсем близко. Я чувствую его дыхание на своей коже – теплое, ровное. Вижу каждую его ресницу. Золотые крапинки в серо-зеленых глазах. Расширенные зрачки. Если я подамся вперед – совсем чуть-чуть, несколько сантиметров – наши губы встретятся. И я знаю, я помню, какие они на вкус. Как он целуется – сначала нежно, почти невесомо, а потом…

Эта мысль бьет меня как током. Я отвожу взгляд, резко, почти судорожно. Смотрю на небольшую елочку в углу. На плакат о профилактике гриппа – «Мойте руки! Носите маски!». На потрескавшийся линолеум. На что угодно, кроме его серо-зеленых глаз, в которых так легко утонуть.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, чтобы заполнить повисшую тишину. Голос звучит почти нормально. Почти. – В смысле, ты же был в Москве. В институте Склифосовского. Ты столько лет шел к этой должности. Ты говорил, что это твоя мечта…

Я осекаюсь. Мы много о чем говорили. Строили планы. Мечтали.

– Уволился, – он отвечает коротко, сосредоточенно обрабатывая мой висок. Не смотрит мне в глаза. – И перевелся сюда.

– Сюда? – я не могу скрыть удивления. Голос звучит почти возмущенно. – В горы? Почему?

Это не имеет смысла. Тимур был одержим своей карьерой. Хирург-травматолог, один из лучших в своем потоке. Его ждало блестящее будущее – заведование отделением, научные работы, признание. И вдруг – больница в курортном городке?

Пауза. Его пальцы на мгновение замирают на моем лице.

– Долгая история.

Голос – глухой, закрытый. Стена. Он не хочет рассказывать. Ладно. Я не имею права требовать. Мы больше не вместе. Его жизнь – больше не мое дело.

Как и моя – не его.

– Так, – он отстраняется, разглядывая свою работу. Профессиональный взгляд, оценивающий. – Голова готова. Теперь покажи руки.