Мажор на шоколадном пари

— Соглашайся, Влад! — кричал он, хлопая в ладоши. — Кашемировый критик моет каменные жернова! Я заплачу любые деньги, чтобы увидеть это зрелище!

— И последнее условие, — добавила я, сделав голос предельно жестким. — Дистанция вытянутой руки. Никаких светских вольностей, барских замашек и сокращения личного пространства. Исключительно строгий рабочий регламент. Если вы нарушите хоть один пункт, договор аннулируется, а вы отправляетесь вон вместе со своими миллионами.

Влад молчал почти целую минуту.

В мастерской было слышно лишь, как ровно и глухо перекатываются гранитные валки в чаше меланжера. Мужчина смотрел на меня так, будто впервые в жизни увидел перед собой человека равной силы. В его взгляде боролись бешеная аристократическая спесь и неукротимый, ненасытный голод истинного гурмана, перед которым приоткрыли дверь в неведомый мир.

Наконец он медленно расстегнул пуговицу на манжете, достал из внутреннего кармана тяжелую золотую авторучку и положил ее на стойку.

— Согласен, — произнес он глухим, бархатным голосом, в котором звенела скрытая сталь. — Завтра в семь утра контракт будет подписан вашим юристом. А в восемь утра я переступлю этот порог в качестве вашего подмастерья. Но запомни, строптивая хозяйка. Через тридцать дней на открытии Балчуга твой шоколад покорится моему вину. И тогда я заставлю тебя признать мое превосходство перед всем городом.

— Попробуйте, господин подмастерье, — с вызовом улыбнулась я. — Только не забудьте коротко остричь ногти. Настоящее какао не терпит фальшивого лоска.

Влад усмехнулся одними уголками губ, бросил короткий взгляд на мои губы, словно вспоминая вкус острого перца, резко развернулся на каблуках и широким шагом вышел вон.

Следом за ним, улюлюкая и поздравляя друг друга с грандиозным пари, вывалилась вся его шумная свита.

Дверь захлопнулась. Латунный колокольчик издал прощальный тонкий звон и затих.

За окном давно рассеялся туман. По Покровке шел полуденный поток людей; женщина с зонтом задержалась у нашей двери, прочла вывеску и ушла. Я только сейчас вспомнила, что мы так и не перевернули табличку «Открыто».

В мастерской снова воцарилась священная, густая тишина, нарушаемая лишь мерным шорохом меланжера. Воздух все еще хранил терпкий шлейф дорогого кедра, холодного осеннего можжевельника и электрического напряжения только что отгремевшей битвы.

Соня медленно опустилась на деревянную табуретку у стены, ее глаза были круглыми, как блюдца —

— Маша... Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала? Это же сам Влад... Он же тебя живьем сожрет за эти тридцать дней!

Я медленно подошла к гранитной плите, положив ладони на прохладный камень. Мое сердце все еще колотилось в груди частыми горячими толчками, а кончики пальцев хранили фантомное ощущение жара чужого дыхания и гладкой текстуры мужских губ.

Я поднесла руку к лицу и коснулась собственной нижней губы. Там, на коже, все еще тлела крошечная, невидимая искра кайенского чили.

— Не сожрет, Сонечка, — сказала я и подвинула ей поднос с трюфелями. Соня взяла один, все еще поглядывая на дверь. — Шоколад сильнее любого вина. И мы заставим этого сноба узнать, какова на вкус настоящая победа.

Глава 6

Утренний туман над Покровкой стелился тяжелым сырым полотном, прижимая к мокрому асфальту запах осенней листвы и выхлопных газов ранних поливальных машин. В половине восьмого старый кирпичный двор еще спал. Лишь в полуподвальных окнах моей мастерской за коваными решетками горел ровный свет. Воздух был пропитан ароматом обжаренных какао-бобов, древесным дымом, вишней и терпкой сладостью тростникового сахара. Для меня это был запах тяжелого и бесконечного ремесла.

Я стояла у центрального рабочего острова, застеленного цельной плитой карельского гранита. Камень холодил ладони сквозь тонкую хлопковую ткань прихватки. На часах было без десяти восемь. Я проверила климатическую камеру, откалибровала термометры и вытерла кромку гранита, вспоминая вчерашнее безумие. Подписанный утром договор лежал в ящике; рядом уже светилось банковское подтверждение гонорара за год аренды и выпуск перуанского груза. Соня уехала к брокеру разбираться с накладными, оставив меня встречать нового стажера.

Влад Орловский. Известнейший винный критик столицы, совладелец модных ресторанов, завсегдатай закрытых дегустаций и человек с улыбкой сытого хищника, привыкшего оценивать чужой труд по шкале собственной спеси. Вчера он явился сюда со свитой золотых бездельников, намереваясь превратить мою мастерскую в декорацию для светских забав и навязать покровительство. Он полагал, что пара снисходительных комплиментов и чек с внушительной суммой заставят меня упасть на колени и отдать рецепты.

Вместо этого он получил сокрушительный публичный отпор и жесткий контракт на тридцать дней. Он поставил шато и дедовское вино на превосходство своей энологии над моим шоколадом, а теперь должен был учиться держать скребок. Мои условия были беспощадными. Никаких привилегий. Статус бесправного стажера. Полное подчинение моим указаниям. И главное правило, железная дистанция вытянутой руки.

Колокольчик над входной дубовой дверью сухо тренькнул, нарушая мерный гул вентиляции.

Я медленно расправила плечи и повернулась к ступеням.

Влад спускался в подвал с неспешной, ленивой грацией человека, который твердо уверен, что весь мир вертится вокруг его безупречно начищенных кожаных ботинок. На нем было темно-синее кашемировое пальто нараспашку, тонкий джемпер из тончайшей мериносовой шерсти цвета графита и темные брюки с идеальными стрелками. Он остановился на ступени, чтобы стряхнуть с ботинка каплю воды. Прядь темных волос падала на лоб; Влад поправил ее рукой, и на запястье блеснули платиновые часы.

Он остановился на нижней ступени, окинул сводчатый зал насмешливым взглядом серых глаз и глубоко вдохнул.

— Доброе утро, хозяйка сладкой фабрики, — произнес он бархатным, глубоким баритоном, в котором звенела неприкрытая ирония. — Должен признать, в вашем подземелье пахнет куда приятнее, чем я ожидал. Чем-то средним между хорошим выдержанным портвейном и лавкой восточных пряностей. Где мое кресло для наблюдения и свежий кофе?

Я оперлась ладонями о холодный край гранита и смерила его ледяным взглядом.

— Кофе в автомате на углу улицы. А кресло вам не понадобится до самого вечера, господин стажер.

— Вот как, — он усмехнулся одними уголками губ, шагнул ближе и оперся локтем о стеклянную витрину. — Никакой пощады к гостям из высшего общества? Я надеялся, что мы начнем день с философской беседы о терруарах и вкусовых сходствах какао с виноградниками Бордо.

— Здесь нет гостей. Здесь есть только те, кто работает руками, — отрезала я. — Правило номер один. Телефон.

Влад удивленно приподнял бровь.

— Мой смартфон? Вы шутите, Мария? У меня расписаны звонки с поставщиками из Франции и управляющими двух ресторанов.

— Мне совершенно безразличны ваши рестораны. В производственной зоне посторонние гаджеты запрещены регламентом санитарной безопасности. Либо вы кладете его сюда, либо дверь прямо за вашей спиной, и я аннулирую договор с официальной пометкой о вашей профнепригодности.

Я указала подбородком на старую жестяную банку из-под печенья, стоявшую на высокой полке у входа.

Влад замер. В его глазах мелькнула острая, колючая искра уязвленного самолюбия. Несколько секунд он смотрел на меня в упор, пытаясь нащупать хотя бы тень неуверенности в моем взгляде. Не обнаружив ее, он коротко усмехнулся, достал из кармана тонкий черный аппарат и демонстративно, с глухим стуком опустил его в банку.

— Прекрасно. Жесткая дисциплина. Мне даже начинает нравиться этот спектакль. Что дальше?

— Дальше униформа, — я достала из нижнего шкафа свернутый рулон плотной материи и бросила его прямо на руки ресторатора. — Пальто и джемпер на вешалку у двери. Надевайте.

Влад поймал сверток, развернул его и на его холеном лице отразилось искреннее изумление.

Это был широкий, длинный фартук из грубейшего серого холста с медными люверсами и толстыми плетеными завязками. На груди виднелись несмываемые темные разводы какао-масла от прошлых смен.

— Вы предлагаете мне надеть эту холщовую дерюгу? — поинтересовался он, скептически трогая пальцем шершавую ткань. — Она же жесткая как наждачная бумага.

— Она защищает тело от горячих брызг и пыли. И поверьте, через десять минут вам будет глубоко плевать на мягкость ткани. Рукава закатать выше локтя. Волосы убрать назад. Время пошло.

Он покачал головой, но спорить не стал. Снял дорогое пальто, аккуратно повесил его на кованый крючок, затем с явной неохотой стянул мериносовый джемпер, оставшись в простой белой майке. Я невольно отметила, что под утонченной одеждой светского сноба скрывалось крепкое, тренированное тело с широкими плечами и рельефными мышцами рук. Никакой вялости кабинетного бездельника.

Влад накинул холщовый фартук через голову, перехватил завязки за спиной и затянул узел на пояснице. Медная бляха глухо звякнула. Вид у него стал до странности диким. Избалованный винный критик в грубой робе ремесленника выглядел неожиданно внушительно, хотя и потерял половину своего высокомерного блеска.

— Жду распоряжений, шеф, — протянул он с кривой усмешкой, расправляя нагрудник фартука.

— Начнем с фундамента, — объявила я и указала рукой в темный сводчатый коридор, ведущий на склад сырья. — Прибыла свежая поставка. Дикие бобы Криолло из Венесуэлы, плантация на берегу озера Маракайбо. Шесть мешков по пятьдесят килограммов. Их нужно перенести в цех и подготовить к ручной селекции.

— Пятьдесят килограммов? — его брови снова поползли вверх. — У вас разве нет тележки или грузчиков?

— Грузчик сегодня вы. А тележка здесь не пройдет по ступенькам старого подвала. Работаем, Орловский. Каждая минута простоя стоит денег.

Мы прошли на склад. В воздухе стоял сухой, землистый аромат необработанных зерен. У дальней кирпичной стены громоздились тяжелые мешки из грубого коричневого джута с трафаретными печатями экспортной компании.

Влад подошел к первому мешку, ухватился за углы дерюги, присел и с глухим выдохом оторвал его от пола. Мышцы на его предплечьях натянулись канатами, вены вздулись под светлой кожей. Он с трудом закинул тяжелый тюк на плечо, покачнулся, но удержал равновесие.

— Недурно для ценителя устриц и коллекционных вин, — бросила я, проходя мимо с пустыми деревянными лотками.

— Я занимаюсь боксом четыре раза в неделю, дорогая Мария, — процедил он сквозь зубы, аккуратно шагая по скользким плитам пола в сторону светлого цеха. — Физический труд меня не пугает. Меня пугает только перспектива испортить обувь.

— Обувь вы уже испачкали, — хладнокровно заметила я.

Джутовая ткань действительно щедро осыпала его начищенные ботинки и темные брюки сухой коричневой трухой и мелкой пылью. Влад бросил первый мешок на деревянный настил у сортировочного стола, вытер лоб тыльной стороной ладони и коротко выругался себе под нос.

Через двадцать минут все шесть тюков лежали в цехе. Дыхание ресторатора стало частым и глубоким, на висках блестели капли пота, белая ткань майки промокла на груди, а пальцы покраснели от колючего джута. Но к моему тайному удивлению, он ни разу не попросил передышки и не начал ныть. Мужская гордость держала его крепче любых канатов.

— Тюки на месте, — он оперся ладонями о колени, восстанавливая дыхание. — Теперь мы будем их есть?

Глава 7

— Теперь вы узнаете, почему настоящий шоколад стоит дороже золота, — ответила я, высыпая содержимое первого мешка на широкий дубовый стол с высокими бортиками.

Сухие бобы хлынули густым темно-коричневым водопадом, поднимая облако тонкой пряной пыли. Они напоминали крупные сморщенные миндалины с сизым налетом ферментации.

— Надевайте перчатки, — скомандовала я, вставая напротив него через стол. — Задача предельно простая, но требующая абсолютного внимания. Мы отбираем сырье для флагманской партии темного трюфеля. В производство идут только идеальные зерна правильной формы. Любой скол, плоский боб, следы плесени, трещины или пересушенная шелуха отправляются в левый ящик. Идеальные бобы в правый контейнер.

Влад натянул тонкие латексные перчатки, взял в ладонь горсть зерен и поднес к глазам.

— Они пахнут совсем не так, как готовые плитки в магазинах.

— Разумеется. Это сырые ферментированные бобы Криолло. Самый редкий, капризный и уязвимый сорт в мире. Меньше пяти процентов мирового урожая. В них нет привычной для фабричного шоколада приторности.

Влад поднес боб ближе к носу, закрыл глаза и сделал медленный, вдумчивый вдох. Я внимательно следила за выражением его лица. В эту секунду с него словно спала маска циничного ресторатора. Включился профессиональный дегустатор высшего класса, чье обоняние было натренировано годами сложнейших винных слепых тестов.

— Поразительно, — негромко пробормотал он, не открывая глаз. — Здесь отчетливый тон сушеной черешни. Затем идет влажная древесина, старая кедровая доска после дождя. И едва уловимый след дикого гречишного меда с терпким табачным листом на заднем плане. Похоже на зрелое красное вино с холмов Тосканы, выдержанное в старых дубовых бочках.

Я невольно затаила дыхание. Редкий специалист мог с первого вдоха разложить профиль сырого венесуэльского Криолло на столь точные дескрипторы. Его нос обладал пугающей, феноменальной чувствительностью.

— Неплохо для начала, — сухо обронила я, пряча невольное уважение за строгим тоном. — Но поэтические описания не спасут партию, если вы пропустите плесневелое зерно. Работаем руками, Орловский. Глазами и пальцами.

Мы принялись за сортировку. В цехе воцарилась напряженная, сосредоточенная тишина, нарушаемая только сухим шорохом пересыпаемых зерен и глухим постукиванием бобов о дно пластиковых лотков.

Наши руки мелькали над дубовой столешницей. Влад работал на удивление быстро. Сначала его движения были неловкими, пальцы с непривычки роняли зерна на пол, но уже через четверть часа он поймал ритм. Несколько раз наши пальцы случайно сталкивались над центральной горкой бобов. Каждый раз это короткое случайное касание отзывалось в теле резким, странным теплом, похожим на слабый разряд тока. Я тут же одергивала ладонь, напоминая себе о дистанции, а Влад лишь бросал на меня короткий, проницательный взгляд из-под упавшей на лоб темной пряди.

— Знаете, Мария, — заговорил он через час, перебирая очередную пригоршню. — Мои партнеры сейчас утверждают меню для нового винного бара в отеле Балчуг. Пробуют фуа-гра с соусом из инжира, спорят о процентном содержании трюфельного масла. А я стою в полуподвале с пыльными пальцами и перебираю бобы. Если бы Руслан увидел меня сейчас, он бы лопнул от смеха.

— Руслан ваш компаньон по безделью? — уточнила я, не поднимая головы.

— Мой заклятый друг и постоянный соперник во всем, от скачек до ресторанных рейтингов, — в голосе Влада проскользнула едва заметная тень напряжения. — Он уверен, что этот мир держится исключительно на холодной выгоде и статусных понтах.

— А вы разве думаете иначе? Вчера вы рассуждали точно так же.

Влад замолчал. Его пальцы бережно отложили поврежденное зерно в брак.

— Вчера я плохо понимал, с кем имею дело. Я привык, что в гастрономии все продается. Любая концепция, любой шеф, любая уникальность имеют ценник. Вы первая, кто захлопнул дверь перед моим чеком.

— Потому что ремесло нельзя купить, Орловский. Его можно только прожить. Бобы перебраны. Переходим ко второму акту.

Я сняла перчатки и подошла к двум массивным агрегатам, стоявшим на стальном подиуме в глубине цеха. Это были каменные меланжеры для помола и конширования шоколадной массы. Круглые чаши из толстой нержавеющей стали с гранитными плитами на дне и тяжелыми гранитными жерновами-валиками внутри.

— Знакомьтесь, — произнесла я. — Это сердце мастерской. Каменные жернова весом по сорок килограммов каждый. Вчера вечером здесь закончилась сорокавосьмичасовая перетирка темной основы. Массу мы слили, но чаши и каменные валики требуют идеальной, стерильной ручной очистки перед новой загрузкой.

Влад подошел ближе, заглянул в глубокую чашу и нахмурился.

Внутри все было покрыто плотным, застывшим слоем темно-коричневой пасты. Застывшее какао-масло держалось за металл и гранит намертво, словно смола.

— И как это отмывать? Кипятком?

— Горячей водой со специальным органическим раствором, жесткими щетками и вот этими стальными скребками, — я вручила ему длинную щетку с жестким синтетическим ворсом и тяжелый скребок. — Сначала нужно вынуть жернова. Вдвоем. Они гранитные, скользкие от масла. Если уроните на дно, расколете камень, и работа мастерской встанет на месяц.

Влад молча подошел к чаше, наклонился и взялся за стальную ось верхнего гранитного валика. Я встала с противоположной стороны.

Наше расстояние сократилось до предела. Я чувствовала тепло его плеча, ощущала тонкий запах его дорогого древесного парфюма, смешанный с едким потом тяжелой работы и сладким духом шоколада. Его лицо было совсем рядом. Темные ресницы, упрямая складка между бровей, четкая линия волевого подбородка.

— На счет три поднимаем вертикально вверх, — шепнула я, перехватив скользкую ось. — Раз. Два. Взяли!

Тяжелый гранитный цилиндр подался вверх. Мышцы отозвались глухой болью. Валик был предательски скользким, покрытым жирной пленкой. В какой-то момент пальцы Влада дрогнули, камень качнулся в мою сторону.

— Держу! — хрипло выдохнул он, резко перехватил гранит голой ладонью под основание и прижал тяжеленный камень к своей груди, защищая меня от удара.

Холщовый фартук мгновенно пропитался темной жижей, на белой майке расплылось огромное шоколадное пятно. Но он не выпустил жернов. Мы опустили гранитную глыбу на резиновый мат у подножия станка.

Я тяжело дышала, глядя на него. Влад стоял передо мной весь в потеках шоколада. Темное пятно мазануло его по правой щеке и шее, волосы сбились набок, руки по локоть были черными от какао-пасты.

— Вы в порядке, шеф? — спросил он с хриплым смешком, утирая лоб грязным предплечьем и лишь сильнее размазывая шоколад по лицу.

Я не выдержала. Напряжение утра вдруг лопнуло, и из моей груди вырвался короткий, искренний смешок.

— Вы похожи на трубочиста, который ограбил кондитерскую лавку, Орловский.

— Зато я спас ваше драгоценное оборудование ценой собственной чести и гардероба, — парировал он, и в его серых глазах впервые за все время зажглась живая, теплая и абсолютно искренняя веселость. Без яда, без светского пафоса.

— Не расслабляйтесь. Теперь берите щетку и шланг с горячей водой. Отмываем жернова до скрипа гранита.

К полудню воздух в мастерской основательно прогрелся, наполнившись густым, пьянящим духом плавящегося какао-масла, специй и жженого сахара. Гранитные жернова меланжеров были вымыты до стерильного скрипа, тяжелые каменные валики водворены на место, а кафельные полы высушены.

Влад стоял у глубокой раковины в дальнем углу цеха. Он опустил голову под струю холодной воды, смывая с висков и шеи коричневую шоколадную пыль, затем шумно фыркнул и выпрямился. Прозрачные капли стекали по его влажным темным волосам, падая на мокрый ворот светлой майки. Холщовый фартук висел на нем криво, покрытый живописными бурыми разводами, но во взгляде столичного ресторатора больше не осталось утренней снисходительности. Там появилась новая, упрямая сосредоточенность человека, который выдержал тяжелый раунд и доказал себе, что способен на настоящее дело.

— Я выжил, — глухо произнес он, промокая лицо чистым вафельным полотенцем. — Хотя мои плечи сейчас чувствуют себя так, будто я вручную разгружал железнодорожный вагон с чугуном.

— Мышцы вспомнили, что созданы для дела, — отозвалась я, выставляя на плиту массивный медный сотейник с толстым полированным дном. — Теперь начинается ювелирная работа. Отложите грубую силу, Орловский. Нам понадобятся точность нейрохирурга и ваши знаменитые вкусовые рецепторы.

Он с живым, неподдельным любопытством подошел к центральному рабочему острову.

— Что мы делаем дальше?

— Основа для наших фирменных трюфелей. Мы готовим шелковую эмульсию темного ганаша на основе венесуэльского Криолло семидесяти двух процентов плотности, а параллельно варим сухую карамель с копченой морской солью для хрустящей текстурной крошки.

Я включила индукционную панель на средний нагрев. В широкую медную емкость ровным золотистым слоем лег тростниковый сахар тонкого помола.

— Карамель требует абсолютного внимания и железной выдержки, — объясняла я, следя за тем, как кристаллы сахара начинают медленно оплывать по краям, превращаясь в прозрачную янтарную жидкость. — Температура кипящего сахара достигает ста восьмидесяти градусов. Малейшая заминка, лишние три секунды на огне, и благородный сахар сгорит в едкую черную золу. Никаких металлических ложек, ложка вызовет мгновенную кристаллизацию. Только плавное, медитативное покачивание сотейника круговыми движениями.

Влад внимательно наблюдал за моими руками. Его плечо находилось буквально в десяти сантиметрах от моего. Я слышала его глубокое, ровное дыхание, ощущала исходящее от него мужское тепло, смешанное с ароматом мыла, кедра и свежего какао. Это неожиданное физическое соседство будоражило меня куда сильнее, чем мне хотелось признавать даже самой себе.

— Почему именно медь? — спросил он вполголоса, глядя на игру огненных бликов на полированном боку посуды.

— Медь дает мгновенный отклик и абсолютно равномерное распределение тепла по всей площади. Никакая нержавеющая сталь не сравнится с ней по теплопроводности. В шоколадном ремесле каждая доля градуса решает судьбу партии.

Сахар тем временем стремительно менял цвет. Светлая золотистая патока темнела, переходя в глубокий, насыщенный оттенок выдержанного коньяка. В воздухе поплыл тяжелый, карамельный аромат с тонкими нотами ванили и топленого молока.

Я потянулась левой рукой к соседней конфорке за емкостью с теплыми фермерскими сливками, намереваясь остановить бурное кипение сахара. И в этот момент техника дала предательский сбой.

Разболтавшаяся опора переносной панели подломилась. Панель накренилась, и тяжелый медный сотейник с кипящей карамелью заскользил прямо к краю стола.

Раскаленная до предела огненная лава качнулась к бортику, готовая через секунду плеснуть мне на грудь и открытые запястья.

Я даже не успела крикнуть. Мое тело застыло в оцепенении. Все произошло в течение одной секунды.

Глава 8

Влад среагировал с яростным рефлексом бойца. Он сделал стремительный шаг вперед, буквально закрывая меня своим плечом и широкой грудью, выбросил правую руку и намертво перехватил раскаленную ручку сотейника у самого края столешницы, силой возвращая тяжелую емкость на безопасную термостойкую подставку.

Но от резкого рывка крупная капля кипящего сахара сорвалась с края и хлестнула его по открытым пальцам и тыльной стороне ладони.

Влад глухо зашипел сквозь плотно сжатые зубы, лицо его мгновенно побледнело от дикой вспышки боли, но он не разжал пальцы, пока посуда не встала неподвижно на подставку.

— Влад! — вырвалось у меня в паническом ужасе.

Я схватила его за предплечье. Кожа на его указательном и среднем пальцах побелела, прилипшая янтарная карамель пузырилась губительным жаром. Кипящий сахар страшнее кипятка, он мгновенно вплавляется в эпидермис, продолжая глубоко выжигать ткани.

— К воде, немедленно к воде!

Я потащила его к раковине, рванула рычаг смесителя до упора и сунула его кисть под струю прохладной воды.

Влад шумно втянул воздух сквозь зубы, его плечи окаменели, на лбу выступили крупные капли холодного пота. Холодная вода зашипела, остужая застывающий сахар, но ожог уже успел оставить багровые вспухшие полосы на суставах и пальцах.

— Дышите глубже, — шептала я, чувствуя, как внутри все сжимается от ледяного страха за него. Мое сердце колотилось в горле бешеными толчками. — Не убирайте руку из-под струи. Держите под холодом.

— Все нормально, Маша, — выдавил он хриплым голосом, пытаясь изобразить бледную улыбку. — Ерунда. Просто немного обожгло. Главное, карамель не перевернулась. И вы не пострадали.

— Сумасшедший, — мой голос сорвался, в глазах вспыхнули горячие слезы только от подступившей к горлу острой, щемящей жалости и восхищения. — Зачем вы схватились за ручку голой рукой? Металл остынет, посуду можно выбросить, а кожа сгорает мгновенно! Зачем вы полезли под удар?

Влад посмотрел мне прямо в глаза. В его потемневшем взгляде не осталось и следа прежней надменности. Только обнаженная, пронзительная глубина.

— Потому что сотейник падал на вас, — просто ответил он.