
Полная версия:
Мёртвая невеста некроманта. Дом Ардейн. Книга 1
— Возможно.
— И ты хватаешься за неё потому, что тварь знает, какую соломинку тебе протянуть.
Он сжал моё плечо, похлопал и пошёл прочь, шаркая и прихрамывая. На повороте галереи обернулся.
— Будь осторожен, мальчик. Ты нужен Короне живым.
Я остался один с четырьмя портретами.
Хейл мог быть прав. Скорее всего, он и был прав: он всегда оказывался прав, во всём, что касалось тела и смерти. Существо в теле Эвелины могло оказаться ловушкой, голодом, тенью, нашёптывающей мне то, что я хочу слышать.
Только тени из Нави не требуют свет, чтобы осмотреть трупные пятна. И не спрашивают, во сколько нашли тело. И не смотрят на свои синие ногти с выражением человека, который нашёл наконец улику, а не беду.
Вера Соколова. Странное имя. Странный выговор: она произносила слова твёрдо и коротко, будто резала их ножом. Странные руки — Эвелина держала их сложенными на коленях, а эта всё время что-то трогала, ощупывала, проверяла.
Странная женщина, которая смотрела на меня в склепе не со страхом, а с подозрением. Как на свидетеля, который врёт.
Я поймал себя на том, что почти улыбаюсь, и тут же перестал.
Где-то наверху, в восточном крыле, где располагались покои герцогини, хлопнула дверь. Я прислушался. Тишина. Потом — шаги в коридоре над головой, мягкие, крадущиеся. И сразу за ними — тихий, жестяной, ни на что не похожий звук.
Пряник.
Я поднял голову. Кота не было у меня на плече. Не было рядом. Не было в галерее.
За двадцать лет, с тех пор как тринадцатилетним мальчишкой я поднял его, мёртвого, из-под кустов шиповника в саду, кот ни разу не уходил от меня ночью.
Я пошёл наверх. По лестнице, по коридору, мимо спящих покоев матушки Ингрид, мимо дверей Рейнара, за которыми ещё горел свет. Дальше, к комнатам, которые четыре раза за четыре года готовили для новой герцогини.
Пряник сидел на коврике перед её дверью, обвив лапы хвостом из позвонков, и смотрел в темноту коридора. Не на меня. Мимо меня. В дальний угол, где лестница уходила вниз, к кухням.
Глазницы его горели не зелёным, а красным.
Он сторожил. И кого-то только что прогнал.
Я долго стоял в коридоре, прислушиваясь. Никого. Только сквозняк качал пламя единственного факела, да где-то далеко внизу шумело море.
Потом я сел на пол рядом с котом, спиной к её двери, вытянул ноги и положил на колени обнажённый кинжал.
— Не говори ей, — сказал я Прянику.
Кот посмотрел на меня с явным презрением и снова уставился в темноту.
Глава 4. Договор
День четвёртый из тридцати
Первое утро в новой жизни началось с зеркала.
Оно висело напротив кровати — высокое, в тяжёлой серебряной раме, чуть мутное от старости. Я подошла к нему босиком, по холодному полу, в чужой ночной сорочке, и долго смотрела.
Из зеркала на меня смотрела та самая девушка с секционного стола.
Белые, почти серебряные волосы до пояса. Узкое лицо с высокими скулами. Серые глаза, светлые, как вода в ручье. Тонкий рот. Рост на голову ниже моего — моего настоящего, — плечи узкие, запястья такие тонкие, что их можно обхватить двумя пальцами.
Красивая. Хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Совершенно не моя.
— Ну здравствуй, Эвелина, — сказала я зеркалу. — Прости. Я не просилась.
Зеркало промолчало. Я приподняла верхнюю губу, оттянула нижнюю. Ожог был на месте — крошечная тёмная точка, уже подсохшая. Серебристой паутины вокруг не было. Ногти тоже посветлели: синяя полоса истончилась, будто отступала.
Тело заживало. Значит, оно было живым. По-настоящему живым.
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла горничная — женщина лет тридцати, круглолицая, румяная, с подносом в руках. Увидев меня у зеркала, она замерла, побелела и чуть не выронила поднос.
— Святая Грань, — прошептала она. — Значит, правда.
— Правда, — согласилась я. — Доброе утро. Как вас зовут?
Горничная моргнула.
— Т-Тесса, миледи. Вы же… вы меня знаете. Я вас одевала к свадьбе.
Так. Первая ошибка. Нужно быть осторожнее.
— После того, что случилось, у меня в голове туман, — сказала я и, кажется, даже не соврала. — Многое забылось. Тесса, что это?
— Завтрак, миледи. Отвар из шиповника, хлеб, мёд…
— Поставьте на стол. Я сама.
Тесса поставила поднос и попятилась к двери, не сводя с меня глаз. На пороге остановилась.
— Миледи… — прошептала она. — А там… там, за Гранью… страшно?
Я подумала о морге. О Петровиче с его чайником. О пустой квартире на Васильевском, где меня никто не ждал, кроме засохшего фикуса.
— Не знаю, Тесса, — сказала я честно. — Я туда не дошла.
Она вышла. Я подошла к подносу, взяла чашку с отваром, понюхала. Шиповник, мёд, что-то травяное. Никаких лилий. Никакого металла.
И всё равно поставила чашку обратно, не отпив.
Паранойя — профессиональная болезнь судмедэкспертов. Особенно тех, кого недавно отравили.
* * *
Он пришёл через час. Без стука, без предупреждения — просто открыл дверь и вошёл, будто в собственный кабинет. Хотя, наверное, формально так оно и было: в этом замке ему принадлежало всё, включая меня.
Днём он выглядел иначе, чем в склепе. Не таким огромным и не таким страшным. Чёрный камзол, белая рубашка с высоким воротом, волосы влажные, будто он только что умывался. Под глазами залегли тени: он явно не спал.
На плече сидел Пряник. Увидев меня, кот спрыгнул, прошёл через комнату и улёгся на подоле моего платья, как на собственном коврике.
— Предатель, — сказал ему Кассиан.
Пряник затарахтел.
Кассиан сел в кресло напротив, не спрашивая разрешения, и положил на столик между нами свиток. Свиток был перевязан чёрной лентой и запечатан воском с вороном над воротами.
— Что это? — спросила я.
— Договор.
— Брачный? Мы, кажется, уже женаты.
— Деловой. — Он сломал печать и развернул свиток. — Я провёл ночь, размышляя, что с вами делать, Вера Соколова. Магистр Хейл считает, что вас нужно изгнать. Отец Бертольд — что сжечь. Король, если узнает, скорее всего согласится с обоими. Мне нужна живая жена. Вам, полагаю, нужна защита. Предлагаю сделку.
Он читал. Ровно, сухо, как нотариус.
Пункт первый: Вера Соколова, в теле Эвелины Ардейн, урождённой Лисс, обязуется прожить в замке Чёрный Утёс в качестве законной супруги герцога Кассиана Ардейна до истечения тридцатого дня со дня свадьбы.
Пункт второй: обязуется не покидать замок без сопровождения, не раскрывать никому своего истинного имени и происхождения и вести себя так, как подобает герцогине.
Пункт третий: герцог Ардейн обязуется защищать её жизнь всеми доступными средствами, включая собственную.
Пункт четвёртый: по истечении тридцатого дня Вера Соколова получает свободу, развод по закону Грани, десять тысяч золотых крон, дом в южной провинции Альмерия, а также, если таковой найдётся, путь в её собственный мир.
Он отложил свиток.
— Вопросы?
— Много, — сказала я. — Начнём с пункта второго. «Вести себя так, как подобает герцогине». Что это значит?
— Молчать, улыбаться, не задавать вопросов.
— Не подходит.
Он приподнял бровь. Это движение начинало меня раздражать: оно означало, что он развлекается.
— Вы торгуетесь?
— Я добавляю пункт пятый. — Я взяла со стола перо, обмакнула в чернильницу и, наклонившись над свитком, начала писать. Почерк у Эвелины оказался не моим — рука вела буквы неуверенно, коряво, будто впервые. Но писала-то я. — Вера Соколова участвует в расследовании смерти Эвелины Лисс и трёх предыдущих невест. Имеет доступ ко всем телам, местам смерти, свидетелям и документам. Герцог обязуется не скрывать от неё сведений, относящихся к делу.
— Нет.
— Да.
— Это опасно.
— Мне уже опасно, — сказала я. — Тот, кто убил Эвелину, сейчас в этом замке. Вы знаете это не хуже меня. И он знает, что работа не закончена. Я могу сидеть в комнате и ждать, пока он придёт закончить. Или могу найти его первой.
Кассиан молчал. Пряник на моём подоле перестал тарахтеть и поднял голову.
— Вы ведь тоже искали, — сказала я тише. — Четыре года. И не нашли. Потому что смотрели как некромант — туда, где должна быть душа. А нужно смотреть как я — туда, где остался след. Мёртвые не ответили вам. Ответят мне.
— Как?
— Телами. Синими ногтями. Ожогом на губе. Позой. Временем. Пылью на подоконнике. Тело — это протокол, ваша светлость, его просто нужно уметь читать.
Он смотрел на меня долго, не мигая. Потом протянул руку.
— Дайте перо.
Я отдала. Он перечитал мой пункт, поморщился на кривой почерк, а потом дописал своей рукой — быстрым, резким, наклонным почерком:
«…при условии, что Вера Соколова не предпринимает никаких действий без ведома герцога и не подвергает свою жизнь опасности сверх необходимого».
— Сверх необходимого, — повторила я. — А кто решает, что необходимо?
— Я.
— Тогда нет.
— Тогда никак.
Мы смотрели друг на друга через столик. Кот смотрел на нас обоих.
— Мы решаем вместе, — сказала я. — Если не договоримся — спорим. Если спорим больше часа — решает кот.
Кассиан посмотрел на Пряника. Пряник посмотрел на него.
— Кот на вашей стороне, — сказал он.
— Кот разбирается в людях.
Уголок его рта дрогнул. Он зачеркнул «я», вписал «оба» и поставил подпись. Потом достал из-за пояса тонкий кинжал, уколол себе палец, и капля крови упала рядом с подписью, расплывшись тёмным пятном.
Протянул кинжал мне.
— Ваша очередь.
Эвелина боялась крови. Я уколола палец не глядя, привычно, как делают забор крови. Капля упала рядом с его каплей. Пятна соприкоснулись краями и слились.
Кольцо на моём пальце вспыхнуло жаром. Я охнула. Кассиан стиснул зубы — его кольцо, судя по лицу, обожгло тоже. На секунду мне показалось, что я слышу его сердце. Не в ушах — внутри, рядом со своим. Тяжёлые, медленные, усталые удары.
Потом всё прошло.
— Это что сейчас было? — спросила я, тряся рукой.
— Не знаю, — сказал он. Голос у него был странный. — Такого раньше не было.
Он свернул свиток, поднялся, сунул его за отворот камзола.
— Через час будьте готовы. Я покажу вам замок. И представлю семье. Матушка Ингрид настаивала на завтраке, но я сказал, что вы слабы. Ужина избежать не удастся.
— Ваша семья знает?
— Моя семья знает, что моя жена встала из гроба. Этого более чем достаточно. — Он помолчал у двери. — Вера.
Он в первый раз назвал меня по имени. Без «леди», без фамилии. Получилось неожиданно мягко.
— Что?
— Не ешьте ничего, что приносят в эту комнату. Еду для вас будет носить Тесса — из моих рук. Не пейте ничего, что не налил при вас я. Не открывайте дверь никому, кроме меня и кота. И если ночью услышите шаги в коридоре — не выходите.
Я вспомнила нетронутую чашку с отваром на подносе.
— А если это будете вы?
— Если это буду я, — сказал Кассиан Ардейн, — я постучу три раза. Как стучат в крышку гроба, когда хотят, чтобы мёртвые не просыпались.
Он ушёл. Пряник остался лежать на моём подоле.
Я посмотрела на кота.
— Твой хозяин, — сказала я, — либо очень хороший человек, либо очень хороший убийца.
Кот зевнул, показав маленькие белые зубы, и ничего не ответил.
Глава 5. Новенькая
День четвёртый из тридцати
Замок Чёрный Утёс стоял на краю мира. По крайней мере, так казалось, когда смотришь с его стен.
С одной стороны — серое море, тяжёлое, как ртуть, с белыми гребнями волн, разбивающимися о скалы далеко внизу. С другой — вересковые пустоши до самого горизонта, бурые, мокрые, с клочьями тумана в низинах. Над всем этим — низкое небо цвета старого олова.
— Красиво, — сказала я.
Кассиан, стоявший рядом на стене, посмотрел на меня с подозрением.
— Обычно говорят «жутко».
— Обычно вы показываете замок невестам, которых привезли против их воли. Я сама подписала договор. Это меняет перспективу.
Он хмыкнул и пошёл дальше.
Экскурсия заняла три часа. Он водил меня по замку, как водят следователя по месту преступления: коротко, сухо, ничего лишнего. Вот библиотека — три этажа книг, лестницы на колёсиках, запах пыли и кожи. Вот часовня, где проводят брачный обряд, с алтарём из чёрного камня и витражом, на котором ворон распахивал крылья над воротами. Вот вход в крипту — туда без меня не ходить. Вот западное крыло: покои Рейнара, кузена, и казармы стражи. Вот восточное: покои матушки Ингрид и её оранжерея.
— Оранжерея? — заинтересовалась я.
— Матушка разводит редкие растения. Лекарственные, по большей части. Она помогает магистру Хейлу с настойками.
— А по меньшей части?
Он остановился и посмотрел на меня долгим взглядом.
— Не все растения в оранжерее безопасны, — сказал он. — Как и в любой аптеке. Матушка Ингрид вырастила меня, Вера. Когда моя мать умерла, мне было тринадцать. Ингрид не обязана была со мной возиться, я был чужим сыном. Но возилась.
— Я ничего не сказала.
— Вы подумали.
— Я всегда думаю. Это моя работа.
Последней он показал галерею невест. Мы постояли перед четырьмя портретами. На последнем, ещё пахнущем свежим лаком, было моё нынешнее лицо, только испуганное и покорное.
— Её написали за неделю до свадьбы, — сказал Кассиан. — Она не могла усидеть на месте больше минуты. Художник жаловался.
Я посмотрела на рыжеволосую женщину на третьем портрете. Острый подбородок, насмешливые зелёные глаза, тень улыбки, которую художник, кажется, пытался стереть, а она проступила всё равно.
— Кто это?
— Аделаида Корвин. — Он помолчал. — Она была… интересной.
Я покосилась на него. Голос его на этом слове чуть изменился.
— Вы её любили?
— Нет, — ответил он сразу. — Но она мне нравилась. Это реже.
* * *
Я проснулась среди ночи от того, что кто-то смотрел на меня.
Это чувство знакомо каждому, кто работал в морге. Ты сидишь над бумагами, вокруг ни души, и вдруг затылок холодеет. Ты оборачиваешься — никого, только ряд холодильных камер. Но ощущение не проходит.
Я открыла глаза.
В комнате было темно, только в камине тлели угли. Пряник спал у меня в ногах, свернувшись костяным клубком. Тихо. И всё-таки кто-то смотрел.
Я села. Обвела взглядом комнату. Кресло. Столик. Шкаф. Окно, за которым шумело море.
Зеркало.
В зеркале, в тёмном прямоугольнике в серебряной раме, сидела на краю моей кровати рыжая женщина в зелёном платье. Сидела, закинув ногу на ногу, и с интересом меня разглядывала.
Я перевела взгляд на кровать. На краю никого не было.
Снова в зеркало. Сидит. Машет мне рукой.
— О, — сказала рыжая из зеркала. Голос донёсся будто издалека, из-за толстого стекла. — Новенькая. Наконец-то проснулась. Я тут уже полчаса торчу, а ты храпишь, как сапожник.
— Я не храплю, — сказала я машинально.
— Ещё как храпишь. Эвелина не храпела, кстати. Она вообще ничего не делала, только плакала и молилась. Скучнейшая девица. — Рыжая наклонилась ближе к стеклу. — А ты не она. Я сразу поняла. У Эвелины никогда не было такого лица, будто она собирается меня вскрыть.
Я медленно спустила ноги с кровати. Пол был ледяной. Подошла к зеркалу. Рыжая в зеркале встала и подошла ко мне с той стороны. Мы оказались лицом к лицу — я в ночной сорочке, она в зелёном шёлке с низким вырезом, с распущенными рыжими волосами до плеч.
Шея у неё была очень белая. На нижней губе темнела крошечная точка.
— Аделаида Корвин, — сказала я.
— Ого. Нас уже представили? — Она расплылась в улыбке. — Небось Кассиан показывал галерею. Скажи, мой портрет там лучший? Только честно.
— Самый живой.
— Ха. Смешно. Особенно учитывая обстоятельства. — Аделаида оглядела меня с головы до ног. — Ну что, новенькая. Ставлю на неделю.
— Что — на неделю?
— Сколько ты продержишься. Марта продержалась одну ночь, Ориана одну, я одну, Эвелина одну. Ты уже дольше всех, поздравляю. Но я реалистка. Неделя, не больше.
— Обнадёживает.
— Я не обнадёживаю, я ставки делаю. — Она прислонилась плечом к раме со своей стороны. — Тут всё равно больше нечем заняться. Год сижу в зеркалах. Знаешь, как это скучно? По ночам хожу из одного в другое, слушаю, кто что говорит. Днём сплю. Поговорить не с кем.
— Почему в зеркалах?
— Откуда я знаю? — Аделаида пожала плечами. — Умерла, очнулась тут. Выйти не могу. Сначала думала, что это Навь такая. Потом поняла, что нет. В Нави, говорят, тихо и спокойно. А тут Рейнар по ночам пьёт и поёт похабные песни, Ингрид отчитывает кухарку, а старик Хейл разговаривает сам с собой в библиотеке. Очень не похоже на загробный покой.
— А Кассиан тебя видит?
— Святая Грань, нет! — Она даже отшатнулась. — И не вздумай ему говорить. Некроманты завешивают зеркала, слышала? Зеркала — двери, через них можно ходить туда-обратно. Он меня увидит — сразу упокоит. А я ещё не закончила.
— Что не закончила?
Аделаида помолчала. Насмешка сползла с её лица, и под ней оказалось совсем другое — растерянное, злое.
— Я не помню, как умерла, — сказала она тихо. — Помню свадьбу. Помню, как танцевала с Кассианом и наступила ему на ногу, а он даже не поморщился. Помню часовню, полночь, обряд. Чашу. А дальше — дыра. Будто кто-то вырезал кусок ножницами. Очнулась уже здесь. И все вокруг говорят, что я утонула в ванне от сердечной слабости. Ты когда-нибудь видела, чтобы от сердечной слабости тонули в ванне?
— Видела, — сказала я. — Но редко. И не в двадцать шесть лет.
Аделаида уставилась на меня.
— Ты знаешь, сколько мне было лет?
— Видела дату на портрете. — Я помолчала. — Аделаида, расскажи про чашу.
— Чашу Клятвы? Обычное дело. В полночь после свадьбы жених и невеста идут в часовню. Режут ладони, смешивают кровь в Чаше Ардейнов, пьют по глотку. Клятва крови, связь, Грань, всё такое. Кассиан пьёт первым, невеста вторая. Мерзость страшная, кровь с вином. Но я выпила. Я на всё была готова, лишь бы стать герцогиней.
— Кто готовит чашу?
— Хранительница реликвий рода. Это всегда вдовствующая герцогиня. — Аделаида поморщилась. — Ингрид. Она выносит чашу из ковчега, наливает вино, благословляет и уходит. Обряд проводят вдвоём, без свидетелей.
— Кассиан пил из той же чаши? — уточнила я.
— Из той же. Первым. — Она посмотрела на меня и, кажется, поняла, о чём я думаю. — Да, я тоже об этом думала. Он пил — и жив. Я пила — и умерла. Либо он сам себе подсыпал противоядие, либо…
— Либо яд был не в вине, а на краю чаши. С её стороны.
Аделаида долго молчала.
— Ты умная, новенькая, — сказала она наконец. — Это плохо. Умные тут долго не живут.
— А ты?
— А я и не живу, — сказала Аделаида Корвин и улыбнулась криво. — Ладно. Слушай внимательно, раз уж ты такая умная. Завтра тебя потащат на ужин с семьёй. Смотри на всех. Ингрид будет называть тебя «дитя моё» и гладить по щеке — не верь. Она так со всеми. Рейнар будет пялиться и пить — не обращай внимания, он пялится на всех невест кузена, особенно на тех, кто ему нравится. Хейл будет щупать пульс и вздыхать. А Кассиан будет молчать и смотреть в тарелку.
— А кто из них убийца?
— Если бы я знала, — сказала Аделаида, — я бы уже давно ушла в Навь, как приличная покойница.
Она отступила от стекла. Её отражение начало бледнеть, растворяться, как дыхание на холодном окне.
— Аделаида, — позвала я. — Подожди. Как он умер? Кот. Пряник.
— Кот? — Призрак удивлённо обернулся. Почти растаял, только рыжие волосы ещё горели в темноте стекла. — Его отравили. Двадцать лет назад. Он слизал что-то с чашки матери Кассиана. В тот же день, когда умерла она.
Зеркало опустело. В нём отражалась только я, босая, в чужой сорочке, с чужими белыми волосами, и спящий на кровати костяной кот.
Пряник открыл один глаз. Зелёный огонёк мигнул.
Мать Кассиана тоже умерла от «сердечной слабости»? Он сказал: ему было тринадцать.
Я вернулась в постель, но до утра так и не заснула.
Глава 6. Семья
День пятый из тридцати
Ужин в Чёрном Утёсе подавали в зале, где можно было бы устраивать турниры.
Длинный стол на тридцать персон, а нас было пятеро. Свечи в тяжёлых канделябрах. Гобелены на стенах — охота, битва, снова охота. Камин, в который поместился бы небольшой автомобиль. И холод, от которого не спасал ни огонь, ни шерстяная шаль, которую Тесса накинула мне на плечи.
Кассиан сидел во главе стола. Меня посадили по правую руку от него. Напротив — светловолосый мужчина в синем мундире, которого я видела в склепе. Рядом с ним — женщина, которую он вынес на руках. Без вуали.
Матушка Ингрид оказалась красивой. Даже очень. Лет около пятидесяти, с серебряными волосами, уложенными в сложную причёску, с прямой спиной и белыми руками. Тёмно-лиловое платье, жемчуг на шее. На безымянном пальце левой руки — кольцо с большим молочным опалом, в котором, когда она поворачивала руку, вспыхивали красные искры.
— Дитя моё, — сказала она, едва я села, и протянула ко мне руку через стол. Коснулась моей щеки прохладными пальцами. — Как же ты нас напугала. Я до сих пор не могу поверить. Хейл говорит, такое бывает раз в сто лет — летаргический сон, глубокий, как смерть. Слава Грани, что Кассиан услышал.
Я вспомнила Аделаиду: «Ингрид будет называть тебя „дитя моё“ и гладить по щеке».
— Спасибо, — сказала я. — Мне уже лучше.
— Ты так изменилась, — продолжала Ингрид, разглядывая меня. — Смотришь иначе. Говоришь иначе. Будто повзрослела за эти дни.
— Близость смерти меняет людей, матушка.
— Матушка, — повторила она с улыбкой. — Ты раньше меня так не называла, дитя. Ты вообще почти ни с кем не говорила.
Неверный шаг. Я почувствовала, как под столом Кассиан чуть шевельнулся, а Пряник у меня на коленях напрягся.
— Раньше я боялась, — сказала я. — Теперь, кажется, перестала.
— Это видно, — заметил светловолосый мужчина напротив.
Он поднял бокал и посмотрел на меня поверх него. Красивый. Даже слишком: золотые волосы, ярко-синие глаза, ямочка на подбородке, улыбка героя-любовника из дамского романа. Только глаза не улыбались. Глаза смотрели остро и внимательно, как смотрели в склепе.
— Рейнар Ардейн, — представился он. — Капитан стражи Чёрного Утёса и кузен вашего мужа. Мы виделись на свадьбе, но, полагаю, вы не помните. Матушка говорит, у вас в голове туман.
— Немного.
— Жаль. Вы обещали мне третий танец. Так и не станцевали. — Он подмигнул. — Придётся повторить свадьбу.
— Рейнар, — негромко сказал Кассиан.
— Что? Я любезничаю с невесткой. Это семейная традиция. Мы же семья. — Рейнар отпил вина и повернулся ко мне. — Вы ведь знаете, как у нас всё запутано? Нет? Позвольте, я объясню, раз Кассиан, как обычно, не потрудился. Матушка Ингрид — моя мать. Была женой младшего брата старого герцога, моего отца. Отец погиб на Грани, когда мне было пять. А через три года старый герцог овдовел и женился на вдове брата. Так что Кассиан мне одновременно кузен и сводный брат. А матушка — ему мачеха и тётка. Очень удобно, правда? Можно не путаться в подарках на праздники.
— Рейнар, — повторил Кассиан, и голос его стал ощутимо холоднее.
— Молчу, молчу.
Слева от Ингрид кашлянул магистр Хейл.
Я его узнала, хотя видела впервые: такими рисуют добрых волшебников в детских книжках. Седые волосы, седая борода, кустистые брови, голубые выцветшие глаза в сетке морщин. Серая мантия с вышитой на груди змеёй вокруг чаши. Морщинистые руки с пятнами.
— Позвольте, — сказал он мне ласково и, перегнувшись через стол, взял меня за запястье.
Пальцы у него были тёплые и сухие. Он нащупал пульс, помолчал, глядя куда-то поверх моей головы.
— Ровный, — сказал он наконец. — Наполненный. Удивительно. Вы, дорогая, здоровее, чем были перед свадьбой. Тогда сердце билось, как у пойманной птички.
— Должно быть, я выспалась, — сказала я.
Хейл засмеялся. Добро засмеялся, по-стариковски.
— Три дня в гробу. Да уж. Выспались. — Он отпустил мою руку. — Как вы себя чувствуете? Голова не болит? Не мучают видения? Голоса?
— Голоса? — переспросила я.
— Бывает, что после глубокого сна люди слышат то, чего нет. Видят странное. В зеркалах, например.
Я замерла. Он смотрел на меня мягко и сочувственно, как врач на больного. Ничего больше.
— Нет, — сказала я. — Ничего такого.
— Чудесно. Если что-то начнётся — сразу ко мне. Я дам вам капли.
Подали первое блюдо — суп из рыбы, густой и белый. Слуга обошёл стол, наливая вино. Когда он дошёл до меня, Кассиан, не глядя, накрыл мой бокал ладонью.
— Леди не пьёт вина.
— Кассиан, это лучшее альмерийское… — начала Ингрид.
— Леди не пьёт вина, — повторил он, взял свой бокал, отпил и поставил передо мной. — Только из моего.
Повисла пауза. Рейнар фыркнул в бокал. Ингрид чуть поджала губы, но тут же улыбнулась. Хейл покачал головой с выражением доброго дедушки, который видит, как молодые глупят.

