
Полная версия:
Мёртвая невеста некроманта. Дом Ардейн. Книга 1

Ада Кассель
Мёртвая невеста некроманта. Дом Ардейн. Книга 1
Мёртвая невеста некроманта
Ада Кассель
Глава 1. Гроб
Санкт-Петербург. Бюро судебно-медицинской экспертизы. Ночь
Покойники — самые честные люди на свете. Они не врут, не перебивают и не звонят в три часа ночи, чтобы спросить, где ключи от машины. Поэтому ночные дежурства я любила больше дневных.
— Соколова, у тебя ещё одна, — Петрович вкатил каталку и шмыгнул носом. — Девушка. Привезли с Обводного, без документов. Утопленница вроде.
— Вроде, — повторила я, натягивая перчатки. — Петрович, слово «вроде» в нашей профессии…
— …стоит кому-то свободы, а кому-то жизни. Знаю. — Он махнул рукой. — Пойду чайник поставлю. Тебе с сахаром?
— Мне с совестью патологоанатома.
— Это без сахара, — заключил он и ушёл, шаркая тапками по кафелю.
Дверь секционной закрылась. Загудела лампа над столом. Где-то в трубах вздохнула вода, как вздыхает старый дом, когда думает, что его никто не слышит.
Я откинула простыню.
Ей было лет двадцать с небольшим. Длинные светлые волосы, почти белые, слиплись от тины. Лицо узкое, с высокими скулами и тонким, упрямым ртом — такие лица рисуют на старинных миниатюрах, а не находят в Обводном канале. Кожа чистая, ни одной татуировки, ни следа от серёжек в мочках.
И платье.
Я двенадцать лет в морге и видела всякое: свадебные платья, костюмы зайчиков, один раз — водолазный скафандр. Но такого не видела. Тяжёлый кремовый шёлк, расшитый жемчугом вручную. Длинные рукава, сотня крошечных пуговиц на спине, кружевной воротник под самое горло. Ни одной бирки. Ни одного машинного шва.
— Ты откуда такая, — пробормотала я и взяла диктофон. — Тело женщины, на вид двадцать — двадцать пять лет. Одежда… нестандартная. Внешних признаков утопления не наблюдаю.
Вот это мне и не понравилось. Утопленник выглядит как утопленник: пена у рта, мацерация кожи, «руки прачки». Здесь — ничего. Её будто опустили в воду уже мёртвой. Или не опускали вовсе, а мокрой она стала как-то иначе.
Я наклонилась ниже.
Ногти. Синие, почти чернильные, ровной полосой у самого основания. Не цианоз. Цианоз так не выглядит.
А на нижней губе — точка. Крошечный ожог, размером с булавочную головку, с ровными краями, будто кто-то капнул на губу кислотой. Вокруг ожога кожа отливала серебром. Тонкой, едва заметной паутинкой, как иней на стекле.
— На нижней губе точечный ожог, — сказала я в диктофон и запнулась. — Вокруг… налёт неизвестного происхождения. Серебристый. Взять смыв.
От неё пахло. Не тиной и не моргом, а лилиями. Сладко, тяжело, как в цветочном магазине перед похоронами. И металлом.
Я потянулась за ватной палочкой и увидела кольцо.
Оно сидело на безымянном пальце левой руки — чёрный камень в оправе из тёмного серебра. На камне был вырезан герб: ворон с распахнутыми крыльями над закрытыми воротами. Такого кольца не продают в ювелирных. Такие кольца передают по наследству вместе с проклятиями.
Лампа над столом мигнула.
— Петрович, — позвала я, не оборачиваясь. — У нас опять напряжение скачет?
Тишина. Даже вода в трубах замолчала.
Я провела палочкой по губе мёртвой. Серебристая паутинка дрогнула. Потянулась за палочкой, как живая. Скользнула по ней вверх — к моей перчатке.
Я отдёрнула руку, но поздно. Холод прошёл сквозь латекс, будто его там не было. Ледяной иглой — в палец, в запястье, в локоть. Сердце пропустило удар. Потом ещё один.
Лампа погасла.
В темноте я увидела, что глаза мёртвой открыты. Серые, светлые, почти прозрачные. Она смотрела прямо на меня.
— Найди его, — сказали её губы. Без голоса. Без дыхания. — Пока он не нашёл тебя.
Пол ушёл из-под ног. Последнее, что я подумала, было очень глупым и очень профессиональным:
«Время смерти — три часа семь минут. Кто-нибудь, запишите».
* * *
День третий из тридцати
Пахло лилиями.
Это я поняла раньше всего остального. Раньше, чем то, что не могу пошевелить руками. Раньше, чем то, что вокруг темно и тесно. Раньше, чем то, что воздух горячий, спёртый и его становится меньше с каждым вдохом.
Лилии. Воск. И сырой камень.
Я лежала на спине. Под затылком было мягко — атлас, подушка. Над лицом, сантиметрах в десяти, — что-то твёрдое. Я подняла руку. Пальцы упёрлись в дерево, обитое тканью.
Так.
Спокойно, Соколова.
Двенадцать лет стажа. Ты видела сотни людей в такой позе. Разница только в том, что они не задавали вопросов, а у тебя их много.
Вопрос первый: где я?
Ответ очевидный, и он мне не нравился. Узкий деревянный ящик, атлас, лилии. Если это не гроб, то очень удачная его имитация.
Вопрос второй: почему?
Я помнила морг. Помнила девушку в жемчужном платье, серебристую паутину, холод в пальцах. Помнила, как погас свет. Значит, мне стало плохо. Остановка сердца, судя по ощущениям. Петрович нашёл меня на полу, вызвал скорую… а дальше кто-то констатировал смерть.
Ошибочно.
— Кого-то за это уволят, — прошептала я в темноту. Голос был чужой — выше и мягче моего. Горло пересохло. — Я лично прослежу.
Злость помогла. Злость всегда помогает лучше паники.
Я упёрлась ладонями в крышку и толкнула. Крышка не шелохнулась. Я ударила кулаком — раз, другой. Звук вышел глухой, ватный, утонул в обивке.
Воздуха становилось меньше. В висках застучало.
И тогда я услышала голоса.
Снаружи кто-то пел. Медленно, низко, на незнакомом языке — гортанном, с долгими гласными, похожем на ветер в каминной трубе. Я не знала этого языка. Но, странное дело, понимала каждое слово.
«…и да примет её Навь, и да закроются врата за ней, и да не вернётся она на дорогу живых…»
— Очень вам признательна, — прохрипела я. — Но я, пожалуй, вернусь.
Я забарабанила по крышке обеими руками, изо всех сил, срывая ногти о ткань.
Пение оборвалось.
— Вы слышали? — спросил женский голос, высокий и испуганный.
— Крысы, ваша светлость, — ответил другой голос, мужской и старый. — В склепах всегда крысы.
— В закрытом гробу? — третий голос был низким и спокойным. Таким спокойным, что от него по спине пробежал холод. — Отойдите.
— Ваша светлость, обряд не завершён, если открыть крышку до…
— Я сказал, отойдите.
Что-то скрежетнуло. Щёлкнули замки — один, второй, третий. Кто-то запирает гроб на три замка, отметила я машинально. Либо очень любит покойницу, либо очень её боится.
Крышка поднялась.
Свет ударил в глаза — неяркий, рыжий, свечной, но после темноты он показался ослепительным. Я зажмурилась, вдохнула полной грудью холодный, сырой, чудесный воздух и закашлялась.
А когда открыла глаза, увидела его.
Он стоял над гробом, упираясь ладонью в откинутую крышку. Высокий, в чёрном с головы до ног: длинный камзол с высоким воротом, перчатки, тяжёлый плащ. Тёмные волосы падали на лоб. Лицо — резкое, будто высеченное наспех и без жалости: прямой нос, жёсткий рот, острые скулы. Бледное. Красивое той красотой, от которой хочется не любоваться, а держаться подальше.
И глаза. Серые, как зимнее море. Он смотрел на меня без страха, без радости, без удивления.
Он смотрел на меня так, как я сама смотрю на улику.
За его спиной теснились люди со свечами. Женщина в чёрной вуали схватилась за сердце. Старик в чёрной жреческой рясе уронил книгу. Кто-то в задних рядах тихо охнул и, судя по звуку, упал в обморок.
А на плече у мужчины в чёрном сидел кот.
Точнее, то, что раньше было котом. Белый, гладкий, будто отполированный скелет, с длинным изящным хвостом из позвонков. В пустых глазницах мерцали два зелёных огонька. Кот наклонил голову набок и посмотрел на меня с явным гастрономическим интересом.
Я решила, что подумаю о коте позже.
— Кто констатировал смерть? — спросила я. Голос сорвался, и я откашлялась. — Мне нужно имя. И время.
Мужчина в чёрном медленно приподнял бровь.
— Я, — сказал он. — Три дня назад. Лично.
— Плохо констатировали.
Повисла тишина. Такая плотная, что я услышала, как потрескивает фитиль ближайшей свечи. Женщина в вуали издала звук, похожий на писк. Старик в мантии забормотал молитву.
Мужчина в чёрном не шелохнулся. Только в серых глазах что-то изменилось — будто под зимним льдом шевельнулась тёмная вода.
— Любопытно, — произнёс он негромко. — Я Верховный некромант Короны, леди. За двенадцать лет я не ошибся ни разу. Мёртвые не лгут мне. И три дня назад вы были мертвы так же надёжно, как эти стены.
— Все ошибаются, — упрямо сказала я и попыталась сесть.
Получилось не сразу. Тело слушалось плохо, будто чужое, будто я надела его второпях и не по размеру. Платье тянуло вниз — тяжёлое, длинное, с бесконечными рукавами. Я опёрлась о край гроба, подтянулась…
И увидела свои руки.
Это были не мои руки.
У меня широкие ладони и короткие ногти — с моей работой длинные не отрастишь. Шрам на большом пальце от скальпеля, родинка на запястье, вечно сухая от антисептика кожа.
Эти руки были узкими, белыми и тонкими, с длинными пальцами. Ногти — с синеватой полосой у основания. Ровной, чернильной, знакомой.
А на безымянном пальце левой руки сидело кольцо. Чёрный камень в оправе из тёмного серебра. Ворон с распахнутыми крыльями над закрытыми воротами.
Я подняла дрожащую руку к лицу. Тронула нижнюю губу. Под пальцем нащупалась крошечная, твёрдая точка ожога.
Мужчина в чёрном проследил за моим движением. И я увидела у него на руке, поверх перчатки, точно такое же кольцо. Ворон и ворота.
— Кто вы? — спросил он очень тихо. Вопрос был задан не мне. Он был задан телу, в котором я сидела. — Кто вы такая и что сделали с моей женой?
Женой.
Я смотрела на свои чужие руки, на кольцо, на подвенечное платье, расшитое жемчугом вручную. Я видела это платье на секционном столе. Я диктовала его описание в диктофон.
Это было тело с моего стола.
И теперь в нём была я.
Глава 2. Допрос
День третий из тридцати
— Все вон, — сказал он, не повышая голоса.
Склеп опустел так быстро, будто его продуло сквозняком. Зашуршали юбки, застучали каблуки по камню, свечи потекли к выходу цепочкой огоньков. Женщину в чёрной вуали подхватил под локоть высокий светловолосый мужчина в синем мундире, с саблей на боку. Она обмякла у него на руках, и он, бросив на меня быстрый, острый взгляд, почти вынес её на лестницу.
Остались трое. Он. Старик в чёрной рясе, который всё ещё бормотал молитву и прижимал к груди подобранную книгу. И кот.
— Отец Бертольд, — сказал мужчина в чёрном. — Вас это тоже касается.
— Ваша светлость, — старик облизнул сухие губы. — Если в тело леди вошло нечто из Нави, его нужно запечатать, пока оно не окрепло. По закону…
— По закону это моя жена. И моё дело. Ступайте.
Жрец посмотрел на меня так, как смотрят на крысу, которая заговорила человеческим голосом, перекрестился каким-то незнакомым знаком — ладонью от лба к сердцу — и ушёл, оглядываясь.
Мы остались одни. Если не считать кота и полусотни мертвецов в стенных нишах.
Склеп был большой и старый. Своды из чёрного камня, по стенам — ряды табличек с именами, полустёртыми временем. Пахло сыростью, воском и лилиями, которыми был засыпан мой гроб. Я сидела в нём, как в лодке, в подвенечном платье, и ждала, что будет дальше.
— Вылезайте, — сказал он.
— Помогите, — сказала я. — Тело меня не слушается. Три дня в гробу, знаете ли, не лучшая разминка.
Он помедлил. Потом протянул руку в чёрной перчатке. Я ухватилась за неё, и меня будто ударило — не больно, но ощутимо, как статическим разрядом от шерстяного свитера. Кольцо на моём пальце потеплело. Его — тоже: я увидела, как дрогнули его ноздри.
Он рывком поставил меня на ноги. Ноги подогнулись. Он поймал меня за талию — жёстко, без всякой нежности, как ловят падающий стул, — и усадил на край каменного постамента.
— Не двигайтесь.
Он снял перчатку. Пальцы у него оказались длинные, бледные, с тонкими белыми шрамами на подушечках. Он положил ладонь мне на лоб. Ладонь была ледяной.
— Говори, ушедшая, — произнёс он негромко, и голос его изменился. Стал глубже, будто доносился одновременно отсюда и из-под земли. — Именем Грани и правом крови я, Кассиан Ардейн, зову тебя. Назови того, кто прервал твой путь.
Холод прошёл от его ладони мне в голову, в шею, вниз по позвоночнику. Свечи вокруг нас разом пригнулись, будто на них подули. Где-то в нишах зашелестело — сухо, тихо, словно перевернулись тысячи страниц.
И ничего.
Я чувствовала его магию. Она скользила по мне, как вода по стеклу, ища щель, трещину, за которую можно зацепиться. И не находила.
Он убрал руку. Посмотрел на свою ладонь так, будто она его подвела.
— Пусто, — сказал он. — Как и у всех.
— У всех? — переспросила я.
Он не ответил. Надел перчатку, медленно, палец за пальцем, и только потом поднял на меня глаза.
— Я спрашиваю мёртвых двенадцать лет, — сказал он. — Мёртвые отвечают мне всегда. Даже те, кто не хочет. Даже те, кто сгнил до костей. Я могу заставить говорить череп, пролежавший в земле сто лет. Но вы молчите. Потому что вы не мертвы. А та, кто должна мне ответить, — он помолчал, — ушла. Не в Навь. Куда-то ещё.
— Ваша жена.
— Эвелина Лисс. Дочь барона Лисса из Серых Холмов. Двадцати трёх лет. Мы обвенчались три дня назад. Наутро после свадьбы её нашли в постели мёртвой.
Он говорил ровно, как зачитывал протокол. Ни дрожи в голосе, ни горя. Но пальцы его правой руки, я заметила, медленно сжимались и разжимались.
— А вы? — спросила я.
— Что — я?
— Где были вы? В первую брачную ночь.
Он улыбнулся. Нехорошо улыбнулся, одними губами.
— Об этом меня уже спрашивал королевский дознаватель. Трижды. И ещё трижды до этого — по поводу трёх предыдущих невест. Вы будете седьмой, леди. Хотите, я отвечу вам то же, что ему?
— Хочу.
— Я был с ней. До полуночи. Потом ушёл к себе, как требует обычай. Утром её нашли.
— Кто нашёл?
— Горничная.
— Во сколько?
— Какое это имеет значение?
— Огромное, — сказала я. — Время смерти — первое, что нужно установить. Если она умерла в полночь, это одно. Если на рассвете — другое. Трупные пятна были? Окоченение? В какой позе лежала? Губы, ногти — вы смотрели на ногти?
Я говорила быстро, по привычке, и только на середине фразы поняла, как это звучит. Невеста в подвенечном платье, только что вставшая из гроба, требует у мужа протокол осмотра собственного трупа.
Кассиан Ардейн молчал. Смотрел. В серых глазах опять шевельнулась та тёмная вода.
— Ногти, — повторил он наконец.
Я подняла руку и показала ему. Синеватая полоса у самого основания ногтей, ровная, как проведённая по линейке.
— Видите? Это не сердце. При сердечной недостаточности синеет всё ногтевое ложе, а не полоска. И вот здесь, — я коснулась нижней губы, — ожог. Точечный. Его оставило что-то едкое, попавшее на губы. Её отравили, ваша светлость. И сделали это не в желудок, а через губы. Поцелуем. Или краем чаши.
Тишина. Пряник — я пока не знала, что его зовут Пряником, — спрыгнул с плеча хозяина, прошёл по постаменту, мягко постукивая костями лап, и сунул безносую морду мне в ладонь. Обнюхал ногти. Фыркнул. А потом сел рядом и затарахтел. Звук был такой, будто в жестяной банке катаются горошины.
— Он мурлычет, — сказала я.
— Он не мурлычет двадцать лет, — сказал Кассиан. — С тех пор как умер.
Он посмотрел на кота. Потом на меня. Потом снова на кота. И в его лице что-то изменилось — будто он принял решение.
— Эвелина Лисс, — проговорил он медленно, — не умела читать. Эвелина Лисс боялась крови так, что падала в обморок, уколов палец иглой. Эвелина Лисс за четыре дня нашего знакомства не произнесла при мне ни одной фразы длиннее пяти слов, потому что её мать велела ей молчать и улыбаться. Кто вы?
Можно было соврать. Сказать: «Удар головой, потеря памяти, ничего не помню». Я видела достаточно сериалов. Но я смотрела в эти серые глаза и понимала: он почувствует ложь, как я чувствую запах формалина. А мне нужен был хотя бы один человек в этом месте, который знает правду.
Даже если этот человек — главный подозреваемый.
— Меня зовут Вера, — сказала я. — Вера Соколова. Я судебно-медицинский эксперт. Я работаю с мёртвыми. Режу их, чтобы узнать, от чего они умерли. Три дня назад… или сколько там прошло… я дежурила ночью в морге. Мне привезли девушку в этом платье. С этими ногтями и этим ожогом. Я дотронулась до неё. И очнулась здесь.
Он не засмеялся и не перебил. Только чуть наклонил голову — точно так же, как кот.
— Морг, — повторил он незнакомое слово.
— Дом для мёртвых. Где их хранят до похорон и вскрывают.
— Значит, там, откуда вы пришли, есть некроманты.
— Нет. У нас мёртвые не разговаривают. Поэтому приходится слушать то, что они говорят телом.
Что-то мелькнуло в его взгляде. Интерес. Настоящий, живой, острый интерес, который он тут же спрятал.
— Вы понимаете, что говорите? — спросил он тихо. — Если хоть слово из этого дойдёт до отца Бертольда, вас сожгут как одержимую. А заодно, скорее всего, и меня — за то, что не позволил вас изгнать.
— Понимаю. Поэтому говорю только вам.
— Почему мне?
— Потому что вы единственный, кто был в склепе и не испугался, — сказала я. — Либо вы очень храбрый. Либо вы знаете, кто её убил, и вам нечего бояться мёртвых. В обоих случаях мне лучше держаться рядом с вами.
Он долго смотрел на меня. А потом рассмеялся. Коротко, хрипло, будто давно разучился и теперь вспоминал, как это делается.
— Вы мне не доверяете.
— Нет.
— Хорошо. Я вам тоже.
Он снова протянул мне руку. На этот раз я ухватилась за неё сама, и снова кольца потеплели, и снова короткий разряд пробежал по коже.
— Вы чувствуете? — спросил он.
— Чувствую.
— Это клятва крови. Мы с Эвелиной принесли её в брачную ночь. Теперь, выходит, мы с вами связаны. — Он помолчал. — Скверная новость для нас обоих.
— Почему?
Он помог мне встать, придержал за локоть, когда меня качнуло, и повёл к лестнице. Пряник трусил впереди, освещая ступени зелёными огоньками глазниц.
— Потому что в нашем роду клятва крови держит Грань, леди, — сказал Кассиан, не глядя на меня. — Стену между живыми и мёртвыми. И если в течение тридцати дней после свадьбы жена герцога Ардейна умирает, Грань слабеет. Мёртвые выходят к живым. А король отбирает у рода титул, земли и честь.
— Сколько раз она уже слабела?
— Четыре. Сегодня третий день. У меня осталось двадцать семь.
На верхней ступени он остановился и повернулся ко мне. В свете факела его лицо стало резче, чем в склепе, а тени под глазами — глубже.
— Поэтому запомните, Вера Соколова. Кто бы вы ни были и откуда бы ни пришли, вы проживёте эти двадцать семь дней. Все до одного. Хотите вы того или нет.
Глава 3. Четыре портрета
Кассиан. Ночь третьего дня
Галерея невест была самым холодным местом в Чёрном Утёсе. Даже крипта под часовней казалась теплее.
Её построил мой прадед, когда женился в третий раз. Он любил смотреть на лица тех, кого пережил. Я не любил. Но приходил сюда каждую ночь после очередных похорон, вставал перед новым портретом и заставлял себя смотреть.
Это было единственное, что я мог для них сделать.
Четыре портрета. Четыре рамы чёрного дерева. Четыре лица.
Марта Вельс. Восемнадцать… нет, двадцать лет, она прибавила себе возраст в год сватовства, и я узнал об этом только на её надгробии. Пухлые щёки, ямочка на подбородке, смешливые глаза. Она смеялась на нашей свадьбе. Её нашли наутро на полу у кровати, будто она пыталась доползти до двери.
Ориана Дейл. Двадцать четыре года. Тёмные косы, гордый рот. Она ненавидела меня с первого взгляда и не скрывала этого, а я её за это уважал. Её нашли в кресле у окна, с открытыми глазами, смотрящими на море.
Аделаида Корвин. Двадцать шесть лет. Рыжая, острая на язык, умная. Единственная, с кем мне было не скучно говорить. Я почти надеялся. Её нашли в ванне, в остывшей воде.
Эвелина Лисс. Двадцать три года. Светлые волосы, светлые глаза, тонкий упрямый рот, который так и не решился при мне упрямиться. Её нашли в постели, с руками, сложенными на груди, будто кто-то уже позаботился о похоронах.
Четыре женщины. Четыре утра. Четыре «сердечной слабости», подписанные магистром Хейлом, королевским целителем, моим учителем и единственным человеком при дворе, который не отводил глаз, разговаривая со мной.
И ни одна не ответила мне после смерти.
Я помню первый раз. Марта лежала на столе в часовне, я положил ладонь ей на лоб и позвал. Привычно, не думая, как зову сотни раз в год, когда король хочет знать, кто зарезал купца на Рыбном рынке или куда сбежал казначей с казной. Мёртвые отвечают всегда. Это закон. Три дня после смерти душа стоит у порога Нави, и некромант может окликнуть её, как окликают человека на другом берегу реки.
Марта не ответила. Там, где должна была стоять её душа, была пустота. Не тишина — пустота. Будто кто-то вырезал кусок ткани из полотна и унёс.
Я думал, что ошибся. Что устал. Что горе сбило мне руку. Но когда это повторилось с Орианой, я понял, что дело не во мне.
А двор понял по-своему.
«Чёрный герцог убивает невест». Я слышал это за спиной на каждом приёме. Видел в глазах отцов, которые прятали дочерей, когда я въезжал в их города. Король Альдрик выбирал мне невест сам, по жребию, из дочерей обедневших родов, которым нечем было откупиться. Эвелину Лисс привезли ко мне в карете с королевским гербом, как привозят овцу на заклание. Она плакала всю дорогу. Я знаю, потому что глаза у неё были красными до самой свадьбы.
Я разжал кулак. Посмотрел на свою руку.
Под кожей на запястье, там, где проходила жила, темнела тонкая чёрная линия. Ещё полгода назад она доходила только до середины предплечья. Теперь поднималась выше локтя. Если расстегнуть рубашку, видно, как она ветвится у сердца — чёрные корни, прорастающие внутрь.
Клятва крови связывает герцога Ардейна с женой. Когда жена умирает, связь рвётся. А рваная связь забирает с собой кусок того, кто остался.
Четыре невесты — четыре куска. Хейл, осмотрев меня в последний раз, долго молчал, а потом сказал: «Ещё одна, Кассиан. Может быть, две. Не больше».
Он не сказал, что потом. Я и так знал.
Пятой не будет. Пятой не будет, потому что после Эвелины я умру не через год, не через месяц, а на тридцатый день, когда Грань рухнет, — и мне, честно говоря, было почти всё равно, как именно это произойдёт.
Было. До сегодняшнего утра.
— Ты опять здесь.
Я не обернулся. Шаги магистра Хейла я узнал бы среди тысячи — мягкие, шаркающие, с лёгкой заминкой на левую ногу.
— Вы тоже, — сказал я.
— Я старик. Мне не спится.
Он встал рядом. Седой, сухой, в неизменной серой мантии целителя, с добрыми усталыми глазами под кустистыми бровями. Он учил меня держать скальпель, когда мне было десять, и научил держать язык за зубами, когда мне было пятнадцать. Отец не говорил со мной вовсе. Хейл говорил.
— Я видел её, — сказал он после паузы. — Издалека, в коридоре. Ингрид рассказала мне, что случилось в склепе. Мальчик мой… ты понимаешь, что это?
— Объясните.
— Тело, оставленное душой, — открытая дверь. Ты знаешь это лучше меня. В открытую дверь может войти что угодно. Блуждающий дух. Тварь из Нави. Голодная тень, которая притворяется человеком, пока не наберётся сил. — Он положил мне руку на плечо. — Её нужно изгнать. Сегодня. Пока она слаба.
— Изгоню, — сказал я, — и через двадцать семь дней у меня будет пятая мёртвая жена. И рухнувшая Грань.
— Грань рухнет так или иначе. Ты же не думаешь, что тварь удержит её вместо Эвелины?
— Клятва приняла её, — сказал я. — Я чувствую это. Кольцо греется, когда она рядом. Будь она тварью из Нави, кольцо обожгло бы ей палец.
Хейл помолчал.
— Ты чувствуешь, — повторил он. — Кассиан, ты понимаешь, что это может быть её ловушкой? Твари из Нави умеют притворяться. Они знают, чего мы хотим. Ты хочешь жить, мальчик. Впервые за много лет — хочешь. Я вижу это по твоему лицу. И она это видит.
Я наконец повернулся к нему.
— Она сказала, что Эвелину отравили, — произнёс я. — Через губы. Синие ногти, ожог. Вы осматривали все четыре тела, магистр. Вы видели ногти?
Что-то дрогнуло в его лице. Мимолётно, едва заметно — так дрожит пламя свечи, когда кто-то проходит мимо.
— Я видел то, что видел, — сказал он мягко. — Сердечную слабость. Синюшность — её признак, Кассиан, это знает любой ученик. А ожоги… Девочка могла прикусить губу во сне. Ты хватаешься за соломинку.

