Сквозь пелену веков

– Не зарься на то, что тебе не по зубам, конюх, – Филипп наклонился к самому лицу Итана, обдавая его перегаром и старой гарью. – Эта девка – собственность моего отца. А значит, и моя. К ней ты и на шаг не подойдёшь, пока я не позволю.

Итан не отвёл взгляда. Страх перед хозяином сгорел в ту же секунду, как он увидел безумный оскал Филиппа.

– Она тебе не вещь, – выдохнул он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Ты – мразь, Филипп. Гнилая, трусливая мразь.

Ярость захлестнула Филиппа. Он рванулся вперёд и мёртвой хваткой вцепился Итану в грудки, желая выбить из него эти слова вместе с зубами, словно вознамерился выбить саму его жизнь.

В это мгновение мир вокруг них перестал существовать.

Взрыв белой, ослепляющей боли прошил обоих снизу доверху. Это не было похоже на удар – скорее на то, как если бы их живьём сварили в одном котле. Филипп почувствовал, как его собственная внутренняя тьма, тот едкий дым Баварии, внезапно вырвался из него и втянулся обратно, выжигая лёгкие. А Итан выгнулся дугой, его глаза закатились, а лёгкие наполнились вкусом чужой смерти и запахом застарелой гари.

На долю секунды их сознание превратилось в сплошной, неразличимый шум, где ярость одного стала неотличима от агонии другого. Воздух между ними наэлектризовался так, что на руках зашевелились волоски. Они отпрянули друг от друга в диком, животном ужасе. Филипп споткнулся на первой ступени, его вырвало желчью, а Итан сполз по стене, хватаясь за горло, из которого вырывался едва заметный сизый пар. Грохот их тел и этот удушливый, нечеловеческий стон эхом пронеслись по галерее, ударив в закрытую дверь кабинета.

Старик вздрогнул, сильнее прижимаясь лбом к холодному дереву стола. Он кожей почувствовал, как в доме что-то окончательно надломилось. Но в ег