Сквозь пелену веков

Элеонора не двинулась с места. Она замерла, выпрямив спину, и только предгрозовая тьма в её глазах выдавала бурю, бушевавшую внутри. Филипп, заметив это непокорство, лишь сильнее прищурил свой искалеченный глаз.

Он медленно запустил руку в карман жюстокора, висевшего на спинке, и достал несколько тяжёлых серебряных монет. Не сводя с Элеоноры циничного, хищного взгляда, он начал одну за другой ронять их на стол.

Звяк. Первая монета упала прямо на гербовую печать договора.

Звяк. Вторая легла на имя Энн Чолмли.

Металл глухо ударялся о пергамент, и этот звук в тишине библиотеки был громче, чем раскаты грома за окном.

– Я дам тебе втрое больше, чем платит он, – проговорил он, и его голос стал вкрадчивым, опасным. – За одну ночь. Всего за одну ночь, в которой я смогу не видеть лица тех, кого оставил в канавах под Шелленбергом. Назови свою цену, «незнакомка». Ведь в этом доме всё, даже невинность – это вопрос количества серебра.

В голове у Элеоноры зашумело. Оскорбление было грязным, но еще страшнее была эта ледяная пустота, исходящая от него. Видел ли он ложку? Заметил ли? Страх разоблачения, помноженный на магическое истощение, выкачал из нее последние силы. Колени подкосились. Последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно упасть в бездну, была его ледяная рука, которой он рывком подхватил ее, выпуская кубок – металл с резким звуком ударился об пол. Сознание погасло, и мир для нее перестал существовать.

Он даже не посмотрел на обмякшую в его захвате девушку. Другая его ладонь сжала пергамент, а из-под его пальцев, сквозь серебро монет, потянулась едкая сизая струйка дыма, превращая плотную бумагу в хрупкую, чёрную чешую. Она осыпалась на стол невесомыми хлопьями пепла и оседала на пшеничных волосах Элеоноры, словно чёрный снег, знаменующий начало конца.

В это время снаружи, по другую сторону тяжёлых дубовых дверей, Итан стоял под безжалостным октябрьским ливнем. Вода стекала по его лицу, забиралась под воротник, но он не шевелился. Он прижал ладонь к груди, там, где под мокрой тканью рубахи бешено колотилось его собственное сердце, отзываясь на немую агонию Элеоноры. Он не видел того, что происходило в библиотеке, но он чувствовал, как воздух вокруг дома наэлектризовался, пропитываясь запахом гари и чужой, мёртвой силы. Ледяные струи дождя уже не могли смыть горечь пепла, осевшего на сердце в ту самую секунду, когда за дверями дома навсегда оборвалась тишина…

Глава 4

Цена возвращения

«Война не забирает лучших.

Она забирает всех, а

возвращает – лишь тени…»

– Из записок неизвестного офицера, 1704 г.

К северо-востоку от Донаувёрта – угрюмого города-крепости, зажатого на слиянии рек Вёрниц и Дунай, – мрачно возвышались холмы Шелленберг. Именно здесь решалась судьба Баварии, и именно здесь небо решило разверзнуться. Дождь лил третьи сутки, превращая дороги в вязкое серое месиво, в котором бесследно тонули и надежды, и люди. К вечеру горизонт окрасился в зловещий багровый цвет – не от заката, а от тяжёлого, маслянистого дыма горящих предместий. Воздух, пропитанный сыростью и гарью, стал почти осязаемым; он забивался в лёгкие, оставляя на языке горький привкус селитры и дешёвого табака. Филипп стоял в первой шеренге атакующей колонны, чувствуя, как насквозь промокший мундир липнет к лопаткам ледяным саваном. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с грязью и потом, но он не шевелился. В руках он сжимал мушкет, дерево которого отсырело и казалось чужим, а примкнутый штык тускло поблескивал в сумерках, ожидая своего часа.

Рядом, тяжело дыша, стоял Томас Барлоу – сын плотника из Уитби, чей отец годами обтёсывал дубовые плахи для эшафотов Дженкерсона-старшего. Глядя на крутой склон холма, где за бревенчатыми брустверами белели мундиры французов полка «Наварра», Томас сглотнул горький ком. Он был лишь малой частью огромного красного червя – шести тысяч англичан и голландцев, замерших перед этим подъёмом и медленно дышащих в такт барабанам. Филипп чувствовал, как плечо друга мелко дрожит, прижимаясь к его собственному, и этот страх, общий на двоих, пах холодной гнилью. немытыми телами и промокшим сукном.

– Посмотри на этот холм, Фил… – прошептал Томас. – Мать твою, да их там тысячи! Это же чёртова бойня. Мы не дойдём и до середины, сдохнем в этой канаве как крысы!

– Не считай их, Том. Просто… не считай, твою мать, – отрезал Филипп. Его голос прозвучал коротко и мертво, будто щелчок осечки в тишине. – Смотри в затылок капралу и переставляй ноги.

К пяти часам пополудни холм Шелленберг превратился в ревущую воронку, засасывающую в себя полки один за другим. Это не была красивая атака с картин. Это было медленное, мучительное карабканье вверх по склону, который за час стал кашей из глины, обрывков снаряжения и человеческого мяса. Люди, зажатые в этом аду, шаг за шагом втаптывали своих павших товарищей в баварскую землю, превращая склон в скользкую кровавую гору.

Филипп шёл вперёд, не чувствуя пальцев, намертво прикипевших к отсыревшему ложу мушкета; в голове набатом бил ритм барабана, а в ноздри забивался тяжёлый, медный запах свежей крови, который не мог смыть даже бесконечный, секущий ливень.

Они замерли всего в тридцати шагах от вражеских брустверов. Здесь, на открытом склоне, время превратилось в бесконечную, тягучую пытку. Это были самые долгие двадцать минут в жизни Филиппа – состояние, когда им приказали стоять и вести огонь, пока французские гренадёры методично расстреливали их в упор. Он действовал подобно чётко отлаженному часовому механизму: скусить патрон, засыпать порох, вогнать шомполом пулю. Отдача оружия сушила плечо, а губы стали черными от пороховой гари. Каждые несколько секунд строй за его спиной содрогался – картечь вырывала из шеренг по пять-шесть человек сразу. Филипп не оборачивался, но слышал, как затылком в грязь бьются те, с кем он еще на рассвете делил сухарь. Люди падали молча, сражённые свинцом, и ров впереди стремительно заполнялся телами, превращаясь в жуткую «лестницу» для тех, кто еще стоял на ногах.

– Стоять! Сомкнуть ряды! – Сержант Хакли ударил плашмя палашом по плечу замешкавшегося бедолагу. – Кто обернётся – лично кишки выпущу! Жрать свинец, пока я не разрешил подыхать!

– За Королеву Анну! – этот единый, исступлённый вопль, вырвавшийся одновременно из тысяч глоток, на мгновение перекрыл даже надсадный рёв пушек.

– Вперёд, сукины дети! – взревел Хакли, выталкивая колеблющихся из строя прямо под град пуль. – В штыки, я сказал! Грызите их зубами!

Филипп сорвался на бег, не чувствуя под собой ног. Когда до частокола осталось меньше двадцати ярдов, встречный шквал огня буквально ослепил его. Французские гренадёры, дождавшись, когда атакующие подползут вплотную, дали залп в упор. Это не было похоже на звук выстрелов; это был единый сокрушительный удар железного кулака, который в мгновение ока снёс всех, кто бежал впереди. Дженкерсон успел заметить, как капрала перед ним буквально разорвало надвое, обдав стоящих рядом горячим, пахнущим медью, дождём.

Впереди – только оскаленные колья. Прыжок в ров был слепым, на чью-то еще тёплую спину. Здесь, внизу, всё превратилось в беспорядочную свалку: в тесноте мушкеты стали бесполезны, и в ход пошли штыки. Пальцы судорожно сжали ружье, чувствуя, как сталь с вязким влажным сопротивлением находит первую податливую плоть. Перед глазами – лишь белое сукно чужого мундира, стремительно темнеющее от крови.

Филипп рванул мушкет на себя, но острие засело в чужих рёбрах намертво. В ту же секунду его самого швырнуло на стену рва – кто-то из своих, ослеплённый яростью, протаранил его плечом, пробиваясь к вражеским брустверам. Он попытался перехватить оружие за ствол, но сталь уже летела в ответ из сизого порохового марева. Боли не было. Только странный, холодный толчок и звук разрываемой плоти, который он услышал отчётливее, чем грохот пушек. Его взгляд зафиксировал, как штык входит в сукно, как ткань серой рубахи мгновенно тяжелеет от нахлынувшего багрянца…

Томас, вбитый в грязь чьим-то тяжелым сапогом, вынырнул из-под груды тел как раз в ту секунду, когда Филипп начал оседать. Грохот битвы вдруг стал фоновым шумом; все, что увидел Барлоу, – пальцы друга бессильно разжимаются, оставляя бесполезное ружье торчать в теле поверженного врага. Время словно остановило свой бег. Он рванулся вперёд, сбивая с ног кого-то в белом мундире и не замечая штыков, свистящих у самого уха.

– Фил! – его крик беспомощно утонул в грохочущей канонаде.

Он врезался в Филиппа, подхватывая его, не давая сползти в месиво под ногами наступающей шеренги. Томас рухнул на колени, вжимаясь своим плечом в стену рва, и притянул друга к себе. Тот медленно поднял на него глаза, и Томас содрогнулся, увидев в них собственное отражение – перекошенное от ужаса, измазанное сажей лицо. Губы Филиппа судорожно дёрнулись в попытке что-то сказать, но вместо слов из уголка рта поползла густая тёмная струя, заливая подбородок и воротник.

Он из последних сил вцепился в рукав мундира Барлоу. Пальцы, черные от грязи и пороха, сжались на ткани так сильно, что костяшки побелели. Секунду они смотрели друг на друга – один с немым вопросом, другой с диким отчаяньем. А потом взгляд Филиппа, начал медленно стекленеть, словно за его зрачками задули последнюю свечу. Хватка ослабла. Рука бессильно соскользнула вниз, падая в багровую жижу рва…

– Нет! – Томас завыл, захлёбываясь рыданиями и пороховым дымом, прижимая Филиппа к себе. – Нет, сука! Фил, держись! Я тебя вытащу! Я вынесу тебя, слышишь?!

– Бросай его! – над ними выросла тень сержанта Хакли. Его тяжёлая рука рывком вздёрнула Томаса вверх за шиворот. – Ему ты уже не поможешь, Барлоу! Уходим, или ляжешь рядом!

В ту же секунду в тихой конюшне Уитби Итан Корнхилл согнулся пополам, выронив охапку сухого овса. Боль не пришла снаружи – она родилась глубоко под рёбрами, раскалённая и яростная, словно в его грудь внезапно вогнали невидимый кусок разогретого железа. Итан рухнул в солому, жадна хватая ртом воздух. Он не понимал, откуда пришла эта внезапная, выжигающая нутро пустота, и почему в тишине сонного Йоркшира вдруг запахло гарью.

После рёва Шелленберга тишина лазарета казалась физической болью. Она давила на перепонки, прерываемая лишь сухим кашлем умирающих и шарканьем санитарных подошв по грязным доскам пола. При каждом вдохе лёгкие наполнял тошнотворный смрад жжёного сахара, дёгтя и острого, едкого уксуса – так врачи пытались вытравить запах гниющей плоти.

Томас Барлоу сидел на краю соломенного тюфяка, вжавшись спиной в полотняную стену палатки. Его левая рука, перебинтованная серым тряпьём, пульсировала в такт бешеному сердцу, но он не чувствовал этой боли. Взгляд Томаса был прикован к собственному правому рукаву. Там, на выцветшем сукне мундира, запеклись бурые, почти черные отпечатки. Пять пятен, оставленных пальцами Филиппа, которые уже невозможно было оттереть – они въелись в ткань так же прочно, как и память о том, как эта хватка оборвалась.

Перед ним на коленях лежал лист бумаги, выменянный у санитара за остатки шнапса. Карандаш в пальцах, черных от въевшейся пороховой гари, казался непосильно тяжелым.

«Мистер Дженкерсон, сэр…» – Томас вывел эти буквы, и его рука задрожала так, что грифель прочертил уродливую ломанную линию.

Он представил кабинет в Уитби. Массивный стол, холодный свет из окна и глаза Палача – те самые, что смотрят сквозь человека, как сквозь пустое место. Томас понимал: если он напишет правду, если признается, что оставил Филиппа в той сточной канаве, старый Дженкерсон не станет слушать оправданий. Для него не существовало «чёртовой бойни» или «Наварры». Был только факт: его сын мёртв, а Томас Барлоу – жив.

«Ты вернулся, Барлоу, а он – нет?» – этот воображаемый голос хлестнул сильнее сержантского палаша.

Томас в ярости скомкал бумагу. Он не мог выдавить из себя ни слова. Каждое из них выглядело как смертный приговор самому себе. Он должен был заслонить друга. Должен был вытащить. Но вместо этого он позволил Хакли оттащить себя прочь.

– Трус… – прошептал он, и голос сорвался на хрип. – Гнида плотницкая…

Он взял второй лист. Рука дрожала так сильно, что Томас едва не сломал грифель.

«Сэр, Филипп… он пропал без вести в суматохе боя. Я видел, как его оттеснили к реке…»

Ложь обожгла пальцы. Он в ярости кромсал бумагу, и вокруг тюфяка росло кольцо из белых ошметков, напоминавших пепел от недавнего огня. Эти бумажные хлопья укрывали вину Томаса, но не могли заглушить тупую, ноющую пустоту внутри.

В палатке было темно, только редкие вспышки молний за холстом подсвечивали ряды стонущих людей. И в каждой такой вспышке Томас видел не стены лазарета, а ту самую канаву. Ему казалось: если он не найдёт Филиппа, если не предаст его тело земле по-человечески, его собственная душа никогда не вернётся в Уитби.

– Я найду тебя, Фил, – прошептал он, сжимая в кулаке остатки бумаги. – Слышишь? Найду, чего бы мне это ни стоило. Я не напишу ему, пока не буду знать наверняка.

Этой же ночью, когда дождь на мгновение затих, а сонный санитар отвернулся, чтобы приложиться к бутылке, Томас Барлоу, шатаясь от слабости, выскользнул из-под брезента лазарета и побрёл обратно. Туда, где над холмом Шелленберг всё еще висела тишина, туда где поселилась сама Смерть.

Томас шёл спотыкаясь, то и дело зарываясь лицом в скользкое месиво. Он уже не выбирал дорогу – просто карабкался вперёд, отталкиваясь от липкой земли онемевшими руками и задыхаясь от собственной слабости. Каждый раз, когда ноги разъезжались и он снова падал в грязь, изо рта вырывалось лишь глухое рычание, заставлявшее изломанное тело двигаться дальше. Его вела не отвага, а тупое животное упрямство человека, которому больше нечего терять. Ледяной туман двигался над полем, словно души тысяч солдат, не желавших покидать это проклятое место.

Он нашёл ров. Тот самый участок, где их полк захлебнулся собственной кровью. Теперь это была сплошная мешанина из грязи, обломков мушкетов и тел, которые санитарные команды еще не успели стащить в общие ямы.

– Филипп… – позвал он. Слабый, надтреснутый голос мгновенно растворился в пустоте.

Томас спустился вниз, по колено уходя в липкую жижу, и начал свой страшный обход. Он переворачивал трупы, заглядывал в остекленевшие лица, которые в лунном свете казались сделанными из серого воска. Он пачкал руки в застывшем холодном гное, он срывал ногти о задубевшую кожу, ища лучшего друга.

Барлоу нашёл место, где стоял сержант. Обрывок знамени, втоптанный в жижу. Но там, где Филипп упал навзничь, где он сам удерживал его от падения… там была лишь глубокая рваная борозда от пушечного колеса.

– Где он?! – сорвался на хрип Томас, лихорадочно разрывая руками склизкий суглинок. – Ты же был здесь! Я же сам тебя здесь оставил!

Он копал, пока пальцы не превратились в кровавое месиво. Он перерыл каждый фут земли в радиусе десяти шагов. Нашёл мушкет Филиппа – дерево было разбито в щепки, а штык погнут. Нашёл его треуголку, растоптанную так сильно, что она стала частью грязи. Но самого тела не было.

Томас замер на коленях в пустой канаве. В нескольких шагах он заметил пару брошенных разрезанных сапог и окровавленные обрывки чулок. Мародёры. Они были здесь. Они обчистили каждого, кто не мог сопротивляться. Но мародёры забирают ценности, а не трупы. Никто в здравом уме не потащил бы мёртвого наследника Палача через всё поле боя.

Холодный пот прошиб Томаса, хотя тяжёлый воздух июльской ночи все еще хранил дневное тепло. В его голове, отяжелевшей от боли и лихорадочного бреда, билась одна-единственная мысль: Филипп не мог исчезнуть. Земля не могла проглотить его так быстро.

«Или он не был мёртв…или…», – эта мысль, дикая и тёмная, как сама баварская ночь, заставила волосы на его голове зашевелиться.

Томас не сразу услышал тяжёлый, чавкающий шаг за спиной – собственные рыдания и шум крови в ушах заглушали всё остальное. Он только успел поднять голову, пытаясь разглядеть что-то в сизом тумане, как тяжёлая тень накрыла его. Удар приклада пришёлся точно в затылок – глухой дробящий звук, который Барлоу почувствовал раньше, чем осознал боль. Мир мгновенно перекосился. Вспышка белого света перед глазами сменилась колючим роем искр, а размокшая земля, еще секунду назад казавшаяся чужой и враждебной, вдруг стала ласковой и тёплой, принимая его лицо в свои объятия.

Последнее, что он зафиксировал затухающим сознанием, был чей-то грубый голос, прозвучавший над самой головой:

– Гляди, еще один недобиток. Сапоги вроде целые…

Затем пришла чернота…

Глава 5

Поворот ключа

Филипп не сводил с Элеоноры тяжёлого, мутного взгляда. В его мире, пропитанном запахом гари и стонами раненых под Шелленбергом, не существовало святынь – только живая плоть и холодная сталь.

– Так даже проще, – прохрипел он, и пальцы, черные от въевшейся пороховой копоти, коснулись кружевного воротника её платья. – Меньше слов. Больше дела.

Он не церемонился. Одним молниеносным движением Филипп отшвырнул безвольное тело на софу, словно тряпичную куклу. Девушка не очнулась, лишь тихо застонала. Тонкая ткань лифа не выдержала и надорвалась, когда его ладонь резко рванула край вниз, обнажая бледную, как пергамент, кожу шеи и ключиц. Для него она была лишь телом – случайным, подвернувшимся под руку в этой душной библиотеке. Он цинично усмехнулся, глядя на то, как голова Элеоноры запрокинулась назад, подставляя беззащитную шею под его тяжёлое, прерывистое дыхание.

Его пальцы, грубые и мозолистые от рукояток сабель, скользнули к шнуровке. Он дёргал завязки с тем же безразличием, с каким обчищал карманы убитых французов в баварских канавах.

– Вставай, девка, – прорычал он ей в самое ухо. – Или тебе нравится, когда за тебя всё решает мужчина?

Ответом была тишина, нарушаемая лишь слабым дыханием. Губы Филиппа расплылись в похотливой улыбке, обнажая звериный оскал. В этот миг он походил на опасного хищника, застывшего над добычей. Его рука грубо рванула остатки шнуровки. Дешёвый корсаж, укреплённый ломкими ивовыми прутьями, отозвался сухим, костяным треском – дерево лопнуло, высвобождая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Филипп выпрямился и на мгновение замер, цинично разглядывая жертву. В его глазах вспыхнул маслянистый блеск – он любовался этой беззащитной наготой, контрастом между грязью собственных ладоней и чистотой её тела, которое теперь ничто не скрывало от хищного взгляда.

Внимание его зацепилось за медальон, висевший на шее девушки.

– Откуда у дешёвой девки деньги на подобные цацки? – пронеслось в голове Филиппа.

Он протянул руку, намереваясь сорвать серебро, но в ту же секунду почувствовал, как сердце в груди просто перестало биться, скованное внезапным, невыносимым холодом. Этот ледяной толчок, не оставив шанса на сопротивление, вышвырнул его в пространство комнаты, впечатав в массивные книжные полки. Тяжелые фолианты дождём посыпались на него, накрывая всё вокруг многовековой пылью.

– Какого дьявола! – заорал Филипп, пытаясь стряхнуть оцепенение. В то же мгновение глаза девушки распахнулись и засияли тем же изумрудным огнём, что и камень на её шее. Этот свет не грел – он обжигал, вытравливая из библиотеки остатки воздуха.

В коридоре послышались торопливые шаги. Тяжёлая дубовая дверь не распахнулась – она медленно, со зловещим скрипом отворилась, впуская в душную комнату струю сырого воздуха. Мистер Дженкерсон стоял на пороге. Высокий, сухой, в дорожном плаще, подбитом мехом, он казался частью теней, сгустившихся в углах. Его взгляд медленно скользнул по разгромленным стеллажам и замер на сыне.

Филипп тяжело поднимался, судорожно цепляясь пальцами за край расколотой полки. Он дышал загнанно, рывками, а в его глазах всё еще металось дикое, яростное непонимание.

– Вижу, война научила тебя лишь мародёрству, Филипп, – голос старшего Дженкерсона прозвучал пугающе ровно. – Ты вернулся в мой дом, чтобы устраивать погромы там, где требуется порядок?

– Она… она швырнула меня через всю комнату, отец! – выплюнул Филипп, яростно втискивая руки в рукава кафтана. Его голос сорвался на хрип. – Ты видел?! От этой девки разит дьявольщиной!

Филипп сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он привык, что в Баварии всё подчинялось его воле, но здесь был вынужден замереть, скованный странным бессилием.

Дженкерсон-старший отвернулся к окну. Его взгляд стал рассеянным, но под этим напускным спокойствием бурлил ледяной поток. «Медальон узнал его раньше, чем я», – эта мысль, словно удар кинжала, прошила сознание Палача. Он кожей чувствовал, как невидимая петля, затянутая слишком давно, начала медленно сжиматься на горле его рода. Ужас, о котором дед шептал отцу, а отец – ему, внезапно перестал быть старой сказкой, обретая плоть и кровь прямо здесь, под сводами этого дома.

– Она – прислуга в моем доме, Филипп, – произнёс старик, не оборачиваясь. Голос его был твёрд, но пальцы, скрытые в складках плаща, судорожно сжались, сминая дорогую ткань. – А ты – солдат и, к тому же, сын палача, не сумевший удержаться на ногах перед девчонкой. Убирайся к себе. Сейчас же. И не смей показываться мне на глаза, пока не научишься владеть собой.

В горле Дженкерсона стоял горький ком, а сердце колотилось в неровном, пугающем ритме. Хозяином дома овладел страх. Он опасался даже обернуться, чтобы снова не увидеть изумрудное сияние, знаменовавшее крах всего, что он так долго и тщательно выстраивал.

Филипп, не дождавшись иного ответа, развернулся и вышел, едва не сорвав дверь с петель. Старый Палач так и не шелохнулся, продолжая всматриваться в чёрную пустоту окна. Лишь когда ледяной сквозняк из распахнутого проёма заставил пламя лампы испуганно дрогнуть, он медленно, словно через силу, обернулся к Элеоноре. Её глаза теперь лишь слабо поблёскивали зелёным. Судорожно, до белизны в костяшках, девушка пыталась прикрыть наготу, спрятаться за ошмётками ткани и обломками ивовых пластин, жалко торчавших из разорванных швов. Дженкерсон снова сглотнул вставший в горле ком. Его руки, привыкшие к тяжести топора, сейчас заметно подрагивали.

Чтобы скрыть эту дрожь, он быстрым движением снял тяжёлый плащ и набросил его на плечи девушки. Плотное сукно, еще хранившее тепло, окутало Элеонору.

– Тише, дитя… – прошептал он, и в этом шёпоте было больше тревоги, чем утешения. – Всё закончилось. Больше он не тронет тебя. Обещаю.

Он медленно наклонился и поднял Элеонору на руки. Старик нёс её осторожно, чувствуя, как сапоги тяжело вгрызаются в ворс ковра. У дверей библиотеки он столкнулся с миссис Корнхилл. Пожилая женщина вскрикнула, прижав руки к лицу, и попятилась, освобождая дорогу.

– Кровати приготовь, Марта, – глухо бросил Дженкерсон, не останавливаясь. – И поживее.

Он сам внёс девушку в её узкую комнату и бережно уложил на постель, стараясь не смотреть на то, как судорожно её пальцы сжимают края его плаща.

– Займись ею, – приказал он подоспевшей экономке. – Дай ей макового отвара. Она должна спать.

Задержавшись на пороге лишь на мгновение, он в последний раз взглянул на Элеонору, а затем направился к своему кабинету. Шаги его в пустом коридоре звучали непривычно гулко. Палач чувствовал, как внутри нарастает ледяная пустота. Ему нужно было остаться одному. Ему нужно было убедиться, что он ошибается.

Дженкерсон-старший закрыл дверь кабинета на тяжёлый засов. Звук упавшего железа отозвался в его пустом желудке тошнотворным спазмом. Он не стал зажигать свечу. В этом доме свет всегда был врагом – он выставлял напоказ то, что безопаснее было прятать в складках тьмы. Старик прошёл к массивному столу, нащупал в темноте спинку кресла и тяжело опустился в него. Ливень за окном бился в стёкла с такой яростью, словно пытался вымыть из этого дома саму память о его обитателях.

Палач поднял руки к лицу и только сейчас, в безопасности полумрака, позволил им дрожать. Пальцы, сотни раз уверенно затягивавшие петли и правившие лезвия топоров, теперь казались ему чужими, сухими ветками. «Медальон…» – это слово пульсировало в висках раскалённой иглой. Он закрыл глаза, и перед ним снова вспыхнуло то изумрудное сияние. Оно не было случайностью. Оно было приговором. Червь сомнения, который грыз его с самой минуты возвращения Филиппа, теперь превратился в огромного змея, сдавившего грудную клетку. Он медленно протянул руку к потайному ящику стола, нащупал холодный металл ключа, но так и не решился его повернуть. Страх того, что он может увидеть в старых записях, был сильнее жажды правды.

А в это время у подножия лестницы Филипп, ослеплённый яростью и могильным холодом, едва не снёс Итана, застывшего в густой, пахнущей сыростью тени. – С ней всё в порядке? – голос Итана прозвучал как хрип, вырвавшийся из сожжённого горла.

Филипп осёкся. Секунду он просто смотрел на этого парня, не понимая, откуда в «навозном черве» взялось столько наглости. А затем его губы растянулись в мерзкой, торжествующей улыбке. Он вспомнил бледную кожу Элеоноры под своими пальцами и сухой хруст ивовых прутьев её корсажа.