Дом, которого нет

Абрамов Андрей

Дом, которого нет

1 глава

– Николаево! – пытаясь перебить бесконечный грохот колёс по рельсам, раздался громкий, хриплый голос проводницы. – Стоим две минуты!

Виктор уже стоял в прокуренном тамбуре вагона, вдыхая спёртый запах дешёвого табака и холодного металла. Ожидая остановки поезда, он то и дело суетливо перекладывал спортивную сумку из руки в руку. Освободившаяся на время рука была влажной и липкой. Виктор с раздражением вытер её о заношенную штанину, ощутив грубую ткань протёртых от времени джинсов. Поезд медленно и плавно, словно прилипая, тащился по рельсам, подбираясь к очередной богом забытой станции. Вагон резко качнуло, и в одно мгновение всё остановилось.

В тамбур вошла женщина-проводник лет сорока в помятой, уставшей от стирок форме и с заспанным лицом, с отпечатками рельефа её прикроватного столика на лбу. От неё за версту разило потом и дешёвой приправой от лапши быстрого приготовления, которую Виктор с детства привык называть куксой. Проводница смахнула пот со лба, превратив рельеф в одно бесформенное алое пятно, и привычным движением руки дернула рычаг, открыв массивную железную дверь с маленьким окошком. После, таким же лёгким движением, она дернула второй рычаг, и лестница, лязгнув, сползла вниз. Женщина выглянула из вагона в густую темноту ночного острова и пробормотала: «Опять не доехали».

Глубоко вдохнув, она обернулась.

– Прыгать придётся. В кусты. И потом по рельсам до станции дойдёте, когда поезд уйдет.

К своему глубокому сожалению, Виктор знал, куда приехал. Ему не нужен был инструктаж от проводницы. Он знал это место вплоть до каждой тропинки: маленькое село в глубине острова, где вместо вокзала, вытоптанная среди кустов поляна, над которой одиноко возвышается ржавый фонарь. Тут когда-то, во времена, когда самого Виктора ещё не существовало, стояла полноценная станция. Теперь же поляна заменяла и вокзал, и автобусную остановку. Это была единственная ниточка, соединяющая эту глушь с «большой землей».

Виктор, держась за поручни, спустился по лестнице и прыгнул в колючие, невысокие кусты шиповника. Мелкие, острые шипы разом впились в голые щиколотки, но яркий, пьянящий аромат цветов куста сгладил боль.

– Дождитесь только когда поезд уедет! – вдогонку напомнила проводница, вывалившись наполовину из вагона. После она вытащила небольшой металлический фонарь причудливой формы и просигналила им в сторону головы поезда.

– Не хватало ещё трупов в мою смену, – вполголоса пробормотала женщина себе под нос и, подняв лестницу, захлопнула дверь в вагон.

Раздалась череда громких ударов соединений вагонов, и колёса поезда снова застучали по рельсам, всё сильнее наращивая темп.

Виктор поднял голову, устремив свой взгляд в небосклон. Над ним расплывался бесконечный купол ярких мерцающих звёзд. Голова закружилась, и парень на мгновение потерял равновесие, пошатнувшись в сторону. От резкого движения колючий кустарник расцарапал лодыжки, причинив зудящую, жгучую боль. Поезд уже умчался, оставаясь лишь чередой мерцающих фонарей вдалеке. Виктор одним прыжком выскочил с обочины на рельсы. Достав из кармана свой CD-плеер, он надел на голову наушники и, закинув спортивную сумку на плечо, направился в сторону одинокого ржавого фонаря.

Гнилые, промасленные деревянные шпалы, удерживающие стальные рельсы, располагались на расстоянии, недостаточном для нормального шага. Виктор никак не попадал в ритм. Он то наступал на шпалу, то проваливался в промежуток между ними, и походка его сбивалась, становясь похожей на хромоту. Последний раз он тут бегал в далёком детстве со своим другом. По рельсам, через мост, был единственный незаметный путь к дачным домам за рекой, где Виктор и его друг воровали овощи с огородов. Тогда его шага было достаточно, чтобы наступать на каждую шпалу.

С головой погрузившись в воспоминания, Виктор и не заметил, как вышел на дорогу. Линия редких фонарей, подобная уходящему в темноту поезду, тянулась от станции и исчезала вдали. Несмотря на свою тусклость, их света было достаточно для освещения ближайшей округи. Виктор, шаркая старыми кроссовками по грунтовой дороге, направился в село.

Тёплые воспоминания улетучились, когда он увидел покосившийся старый деревенский дом, встретивший его первым. Провисшая крыша с кусками рубероида, хаотично сползающими к земле, будто кожа с обварившегося тела. И так заросший травой дворик, что трава полностью закрывала побитые окна. Это был дом Ивана Иваныча.

Виктор плохо припоминал, как выглядел этот странный, но добрый старик. Однако ему остро врезалось в память как тот давал ему свой велосипед, стоило лишь показать честно заработанные пятерки в дневнике. Двор старика всегда отличался идеальным порядком. Даже дрова в дровнице были выложены будто под линейку. В молодости Иван Иванович был военным. Судя по рассказам, участвовал в освобождении острова от японцев. Дисциплиной был пропитан каждый сантиметр его территории. Иван Иванович везде таскался с бумажным блокнотом и что-то туда записывал. Возможно, это была черта его привычного образа жизни, выработанная дисциплиной, а может, и страх забыть что-то важное. Но для детей это казалось чудным. А теперь вот умер Иван Иванович, и не нужно больше его хозяйство никому.

Чем дальше вглубь села продвигался Виктор, тем яснее он понимал, что каждый второй дом выглядит так. А каждый первый пытается спастись от подобной участи. Спастись тем, что есть под рукой: завалившиеся заборы, подпёртые палками; старый шифер на крышах, снятый с заброшенных бараков; гвоздями и досками – будто пластырем – заделанные стены. Цивилизация тут угасала, не успев даже зародиться.

В одном из таких домов в окне горел свет, проецируя на дорогу полуразмытую тень крестообразной деревянной рамы. Приближаясь, Виктор разглядел в окне силуэт. Женщина, до боли знакомая, но её имя никак не приходило в голову. Оно будто бы вертелось на языке, удерживаясь за него, и никак не могло сорваться с губ. Её образ из прошлого плавал в мыслях, точно такой же, но другой: не такой располневший и не такой постаревший. Шагая вдоль улицы, Виктор поравнялся с окном и попал в свет фонаря. Он полагал, что женщина его заметит и тоже узнает. Возможно, так же не вспомнит имя, но узнает хотя бы внешне. И чтобы не казаться бестактным, парень поднял руку и слегка махнул ладонью в качестве приветствия. Женщина никак не отреагировала. Она лишь продолжала стоять, уставившись в окно и не шевелясь.

Виктор оглянулся по сторонам. Морозный холодок пробежал по коже, несмотря на то что на улице было довольно тепло. Тоска и безнадёга окутали его с ног до головы – ностальгия сжала горло, пробрала до такой степени, что закружилась голова и стало дурно. Он не хотел возвращаться и старался избегать контактов со всем, что напоминало о малой родине. В большом городе это было несложно.

Виктор продолжил путь и из темноты, окутанный легкой дымкой тумана, появился старый двухэтажный деревянный барак на восемь квартир – его дом. Одинокий подъезд с распахнутой дверью – будто открытый от удивления рот. Несколько выбитых окон второго этажа – как впалые глазницы черепа. Обшитый рубероидом, с порванной полиэтиленовой пленкой на окнах, прибитой узкими реечками – как бездомный бродяга, одетый во что попало, лишь бы согреться, коих в городе Виктор видел немало.

В детстве барак был большим и живым: днём из приоткрытых окон виднелись цветы, под ними на импровизированных сушилках колыхались свежевыстиранные детские вещи, по вечерам на лавках во дворе собирались соседи, щелкали семечки и разговаривали часами. Сейчас же двор стал пустым, а барак казался крошечным, уставшим, жалким.

Виктор шагнул в подъезд. Низкие потолки и узкий коридор сдавили сознание, и паника начала одолевать парня. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Запах затхлости и сырости ударил в нос, вызвав легкий приступ тошноты. По скрипучим деревянным ступеням он мигом проскочил на первый этаж и толкнул дверь слева.

Дверь была открыта. Не заведено в селе двери запирать: село – это большая семья, а у своих не воруют.

Отодвинув тяжелый плед, висевший с обратной стороны двери и служивший утеплителем в зимнее время года, Виктор шагнул внутрь.

– Кто там? – раздался встревоженный и знакомый голос.

– Это я, мам, – неуверенно произнес Виктор и, щёлкнув выключатель света, зажег висящую на потолке лампочку.

– Кто?! – мама Виктора, Галина Сергеевна, невысокая женщина лет шестидесяти, завязывая халат вышла в коридор. – Витя, Витюша, радость моя, приехал! – переполненная эмоциями, едва отойдя от легкого шока, она обняла своего сына.

Виктор стоял не шевелясь, скованный и растерянный. Он боялся разрушить этот момент, первые минуты воссоединения, хотел остаться тут, не двигаться дальше, где появятся вопросы, на которые придется отвечать.

– Что же ты не написал? Не позвонил? Надо было предупредить, я же совсем не подготовилась. Пойду хоть чайник поставлю. Раздевайся давай, на кухню поиходи, – тетя Галя засуетилась.

– Да не надо, мам, я не голодный, – неуверенно произнес Виктор. Но мама его уже не слушала, скрывшись за углом кухни.

2 глава

Яркий луч солнца ударил в лицо, заставив зажмуриться. Сквозь приоткрытое окно вползал слабый ветерок, пахнущий пылью и скошенной травой. Над ухом мерзко пищал комар. Виктор махнул рукой и, не попав по нему, шлепнул себя по лицу. Открыв глаза, он сонно огляделся.

На стене, рядом с кроватью, висел тот самый ковер, по которому Виктор когда-то, перед сном, водил пальцем, повторяя узоры. Коричневый сервант с облупившейся краской, обнаживший голое дерево, и покосившейся дверцей нижнего ящика. Два старых, продавленных кресла, накрытые разноцветными пледами, сшитыми из разных кусков ткани. На советский ламповый телевизор сверху накинута вязаная скатерть. Рядом со входом в комнату постер Шварценеггера в образе Т-800, верхом на мотоцикле, с дробовиком в руках. Тот самый постер, что Виктор тайком стащил из библиотечного журнала и повесил на стену. Верхний его уголок отклеился, принагнувшись, а снизу, в центре, прямиком по линии складки в журнале, он был надорван.

Дом. Не строение, а чувство. Дом.

И впервые за долгое время Виктор ощущал спокойствие. Он протёр глаза, вдохнул полной грудью и, одним движением откинув одеяло, сел на край кровати. Тёплый, влажный запах свежевыстиранной одежды наполнил зал, усиливая это редкое чувство покоя.

– Проснулся уже?! – Галина Сергеевна стояла в дверном проёме и держала в руках тяжёлый, железный таз, полный только что постиранных вещей.

Виктор вздрогнул от неожиданности.

Не дожидаясь ответа, мама продолжила:

– Сейчас вещи повешу, завтракать будем. Вставай давай пока. Одевайся.

Скрип деревянных полов опередил шаги Галины Сергеевны, острым скрежетом ударив по ушам. Женщина обернулась и растворилась в темноте коридора. Спустя секунду, поверх скрежета полов, по ушам ударил оглушительный хлопок закрывшейся входной двери.

Сопровождаемая тяжестью и жаром в желудке, тревога вновь накатила на Виктора. Аппетит, пробивавшийся изнутри в последние мгновения сна, исчез в ту же секунду, как мать появилась в дверном проёме. Виктор благодарил вчерашний вечер за эмоциональность, что не позволила матери перейти к неудобным вопросам, и уже успел возненавидеть это утро, за свою глупость и беспечность.

Почему я не подумал об этом раньше? Всегда всё в последний момент. Глупая привычка.

Виктор, пошатнувшись, встал с кровати, натянул свои потрёпанные, протёртые джинсы и футболку с выцветшим логотипом. Выстраивая в голове идеальный диалог с матерью, где всё идёт по его несуществующему плану, Виктор не заметил, как оказался на кухне, бессознательно переступив и не споткнувшись о кучи грязных вещей в коридоре, лежавших возле старой, ещё советской стиральной машины, которая гудела и слегка подпрыгивала в процессе стирки.

Кого я обманываю?! Скажу, что всё хорошо, приехал в отпуск, а там как пойдёт, – решил Виктор, но даже в голове его голос дрогнул на словах «всё хорошо», – не убьёт же она меня… надеюсь.

На кухне, рядом с топившейся печью, издававшей потрескивающие звуки разгоревшихся дров, был оборудован умывальник. Алюминиевая бадья с вмонтированным в неё краном гордо возвышалась своей оригинальностью и современностью над желтой, заляпанной раковиной. Повернув кран, Виктор набрал воды в ладони и умыл лицо. Вода, уходя через пальцы, устремилась в слив и ударилась о дно ведра, стоявшего под раковиной. О водопроводе и канализации тут мечтали еще со времен СССР – и мечтать предстояло дальше. Схватив выцветшее зеленое полотенце, висевшее на маленьком гвозде, вбитом в стену рядом с умывальником, Виктор промокнул им лицо и на секунду замер, вдыхая аромат родного дома. Странный, едва различимый запах плесневелой сырости, отголоском возник в его голове, настолько незначительный, что Виктор понял его лишь когда повесил полотенце назад и присел за стол. В животе забурлило, и жар поднялся выше к диафрагме. Виктор бросил взгляд на стену у стола, где висела прикрепленная скотчем вырезка из газеты: «Летнее расписание общественного транспорта». Судя по нему, поезд с «большой земли» останавливался в селе раз в неделю, в ночь со среды на четверг. А автобус до райцентра ходил с понедельника по среду, по два рейса в день, и один в пятницу утром. Виктор краем глаза глянул на расписание, а после перевёл взгляд на печь.

Дверь снова хлопнула, и спустя мгновение, скрепя половицами, на кухню зашла Галина Сергеевна, держа в руках пустой таз.

– Сидишь?! – она снова задала вопрос, ответ которому был не нужен, привычный, автоматический, чтобы было с чего начать. – А я картошки молодой подкопала, отварила, – Галина Сергеевна резко отвела взгляд от сына, уставившись на кастрюлю, стоящую на обогревателе печи, – и горбушки пожарила. Родион, друг твой, вчера поделился.

– Родик? Иванов что ли? – в голосе Виктора прозвучала удивлённая, даже радостная нотка, однако внутри всё сжалось. – Он в селе живет? Я думал тоже уехал, – Виктор продолжал смотреть в щель печной дверцы, наблюдая за языками пламени, которые его хоть немного, но успокаивали.

– Да все уехали: и молодёжь, и старики, кому было куда ехать, – Галина Сергеевна заговорила с обыденным спокойствием, давно поняв и приняв их выбор. Её не тревожило то, что ей самой некуда было ехать. Всё, что у неё было, было здесь. Кроме сына. А теперь и он вернулся. – А Родион из армии приехал и живёт тут. Родители-то его давно уже того… от пьянки. А он мне сейчас и с огородом помогает, и воду домой носит с колонки, да не только мне, – она взяла с печи кастрюлю и принялась накладывать варёную картошку в жёлтую от старости тарелку с узором по краю. – Молодец он, пить бросил…

Галина Сергеевна замолчала и замерла, держа в руках кастрюлю, наклонённую к тарелке. Виктор непроизвольно поднял на неё взгляд.

– Ну да бог с ним, – голос матери звонко разорвал неловкий момент.

Виктор снова дёрнулся от неожиданности.

– Увидитесь ещё, сам всё расскажет, – Галина Сергеевна присела за стол.

На секунду взглянув в лицо матери, Виктор засуетился, пытаясь глазами найти ту самую трещину в чугунной дверце печи, за которой сверкали рыжие языки пламени.

– У тебя как дела, ты мне расскажи? Надолго приехал? Как там в городе? – Взрывом раздались слова матери, и тишина повисла в кухне в ожидании ответов. Время будто бы остановилось. Мелкие колики пробежали по всему телу Виктора, жар накрыл с головой. Он сжал руки, казалось, что ногти до крови впились в ладони.

Придерживайся плана, успокойся, всё в порядке.

Он ещё немного задержал внимание на мерцающем пламени, потом глубоко вдохнул и резко поднял глаза на мать.

– Да нормально… До конца лета. Помогу тут. Дела… знаешь, много было. Как разобрался – сразу приехал, – затараторил Виктор. Сглатывая ком в горле и сбиваясь, он понял, как фальшиво и глупо звучат его слова.

За столько лет только сейчас разобрался? И ни одной возможности написать, позвонить, не говоря уже о приезде?

Виктор был в панике, ни одна идея не приходила ему в голову, что говорить дальше, если мама станет расспрашивать.

Галина Сергеевна прищурилась, вглядываясь в окно рядом с умывальником. После перевела взгляд на Виктора и глубоко вздохнула. Любому бы было очевидно, что эти вопросы она задала машинально, будто для галочки и честного, развернутого ответа не ожидала. Но в стрессовом состоянии Виктор этого не понял.

– Ну и славно. Поможешь мне с огородом. Дров на зиму заготовим, – резко сменила она тему. – Тонна угля представь, уже три тысячи. А их не одна нужна, три минимум. Это ж какие деньжищи! Не по моей пенсии.

Виктор будто бы освободился. Стены, давившие на мозг, вдруг исчезли. Он поднял глаза на мать и посмотрел на неё с недоумением, но и с благодарностью.

– Ладно… Сиди, ешь. Я пойду на огород, грядки прополю. К обеду духота невыносимая будет. Надо успеть, – Галина Сергеевна встала из-за стола, опершись на него.

– А ты не будешь? – спросил Виктор, ломая вилкой одну из картофелин.

– Не, кушай, – отмахнулась мама. – Я пока готовила, нахваталась… Как поешь, выходи ко мне на огород, дел куча.

Галина Сергеевна уперлась в дверной косяк и шагнула в коридор. Половицы скрипели уже не так громко, а последовавший за ними звук хлопка двери уже практически не был слышен.

Виктор медленно жевал картошку с жареной горбушей.

Пронесло… Только в этот раз или можно расслабиться? Она, очевидно, всё понимает. Жалеет меня или нет дела?

Сухой комок пережёванного картофеля с рыбой встал поперёк горла и Виктор, зачерпнув ковшом воду из стоявшего рядом ведра, запил еду.

Опять этот запах сырости. Или вкус? Откуда? Что-то в еде? В воде? Или кажется? Не пойму.

Виктор встал, отодвинул чугунный диск в плите печи и вилкой столкнул еду с тарелки в огонь.

3 глава

Поток воды стремительным напором наполнял помятое оцинкованное ведро. Виктор потянул рычаг водяной колонки. Поток остановился, и последние капли, падая в переполненную ёмкость, расплескались через край, обрызгав парню ноги. Виктор нагнулся, поднял вёдра и, сделав неловкий шаг, ударился пальцами ног о земляной бугорок. Руки дёрнулись, из вёдер хлестнула вода. Парень едва не потерял равновесие. Удержавшись на ногах, он снова поставил вёдра на землю. Мокрые носки, выглядывавшие через открытую часть резиновых тапок, покрылись пылью, которая тут же превратилась в липкую грязь. Тупая боль проскочила от большого пальца до колена и, отдавшись эхом, застряла в ступне ноющей тяжестью. Виктор выпрямился и глубоко вдохнул, чтобы сдержать раздражение внутри и случайно не выругаться.

Взгляд Виктора, застрявший в мутной пустоте, сам собой поймал фокус на верхушках деревьев где-то вдалеке, на окраине села, которые колыхались от порывов ветра. Виктор присмотрелся. Ни одной вороны не взлетело вверх. Ни одной чёрной точки на белёсо-голубом небосклоне. Может, их там и не было, но это дало толчок к размышлениям. Виктор прислушался. Слишком тихо… Вчера, когда он шёл, слушая музыку в наушниках, он не мог этого заметить. А сейчас… ни пения птиц, ни лая собак, ничего. Только звук завывающего ветра где-то там в лесу. Мёртвый холодок пробежал по спине парня от затылка к копчику. Он вжал шею в плечи и нагнулся, намереваясь поднять вёдра.

– О, старичок! Здорова, сколько лет?!

Из-за спины раздался голос. Очень знакомый, но другой: выше и с хрипотцой. Виктор на мгновение с силой сжал веки, после выпрямился и обернулся. Молодой парень в грязных рабочих штанах и спортивной олимпийке, застегнутой до самого конца, стоял перед ним. На поясе грозно болтался охотничий нож, который нарочито выбивался из образа парня. Несмотря на неухоженный вид одежды, парень был гладко выбрит и аккуратно расчесан.

– Родик. Здорова, – произнёс Виктор, и его голос на мгновение сорвался на фальшивую, слишком уж бодрую нотку.

– Приехал, смотрю? Давно? – Родион сунул руки в карманы олимпийки.

– Вчера только, – Виктор взглянул на друга исподлобья одним глазом.

– Это хорошо… – Родион широко улыбнулся, держа в зубах только что сорванную травинку.

– Ты как? – Виктор улыбнулся в ответ, пытаясь найти взглядом хоть что-то, что могло бы успокоить так же, как мерцание огня в печке. Он метался то на ведра с водой, то на дома за спиной Родиона, то на дорогу, только бы не встречаться с ним взглядом.

– Да ничё так, – дежурно ответил Родион, в упор разглядывая Виктора, и секундная тишина повисла в воздухе. – Слушай, щас времени совсем нет, – оживился он. – На дело бегу. Вечером заходи ко мне, посидим, пообщаемся.

– Давай, – боясь показаться грубым, Виктор наконец взглянул Родиону в лицо и только сейчас заметил шрам на его подбородке.

– Я там же живу, в двенадцатом доме, – добавил Родион, сделав шаг назад.

– Увидимся, – обронил Виктор.

– Ну всё, жду, до вечера, – Родион замешкался, потом вернулся к Виктору, вынул правую руку из кармана и неловко похлопал его по плечу. А после так же быстро скрылся за сельскими домами.

Родион казался всё тем же позитивным парнем, что и раньше: улыбчивым, приятным. Но сейчас что-то изменилось. Какая-то незначительная деталь во внешности или в поведении. Нет, это не шрам на подбородке. Что-то другое. Возможно, ухоженная прическа контрастировала с остальной внешностью. Или же его слова звучали будто бы механически: позитивно, но без искренности. Он был неуверенным, играющим роль. Роль того же старого друга. Однако Виктор тоже этим грешил. Тем же желанием осторожничать, той же неуверенностью, тем же страхом и недоверием перед когда-то старым другом, а теперь уже, по истечении стольких лет, чужим человеком. И теми же попытками казаться тем самым парнем из прошлого, своим в доску.

Хотя небольшой, приятный трепет от встречи с Родионом проснулся в глубине души Виктора. Он даже представил, что они преодолеют этот барьер времени в первую же минуту, и всё станет как раньше. Но всё же осознавал, что будет всё абсолютно наоборот. Они уже совершенно разные люди, из разных мест и из разного времени, с разными вкусами и интересами, с разным прошлым и, хотелось бы верить, с разным будущим. О чём с ним говорить? Весь вечер слушать армейские или деревенские, маргинальные истории? Всё то, что вызывало у Виктора отвращение. Но идти всё равно придётся.

Он наклонился, кряхтя, поднял два неполных ведра воды и направился к огороду.

4 глава

У забора, в дальнем конце огорода, стояла старая двухсотлитровая бочка из-под горючего, с отпиленной крышкой. Бочка была до краёв наполнена водой для полива. По поверхности воды плавали сорвавшиеся с деревьев листья, белый пух от одуванчиков и куча мёртвых насекомых. Вода уходила в глубину мутно-коричневым оттенком, но на поверхности была прозрачна.

Виктор вытряхнул за забор из ржавых вёдер траву от прополки, сбросил с рук дырявые рабочие перчатки и окунул руки в бочку, чтобы смыть с них землю. Сначала он скривился от отвращения, но, почувствовав холодную воду, которая так приятно обволокла грязные, пропотевшие руки, тут же расслабился.

– Мам, я до Родика пойду! – крикнул он куда-то в шевелящиеся заросли малины.

Галина Сергеевна что-то пробормотала в ответ, не поднимая головы. Виктор не услышал её слов, так как, не дожидаясь ответа, уже направился к калитке, по дороге вытирая мокрые руки о пыльные штанины. Он выскочил из огорода на дорогу и, резво сделав шаг, ощутил, как что-то острое и твёрдое впилось в ступню. Резкая боль молнией пролетела от пятки до затылка и так же мгновенно испарилась. Проскакав несколько шагов на одной ноге, парень остановился, поймав баланс. Для равновесия он слегка пригнулся и, подняв ногу, начал ею трясти, пытаясь выгнать камень из тапка. Боковым зрением Виктор заметил силуэты. Не дав опомниться, его мозг автоматически бросил взгляд в их сторону. У дома на лавке сидели две престарелые женщины, укрытые цветастыми платками: баба Маша и баба Таня. Они сидели ровно и не шевелясь, всматриваясь в пустоту. Серые от старости лица замерли в одной безжизненной гримасе, словно восковые фигуры. Прихрамывая, Виктор прошёл мимо и поздоровался. Женщины никак не отреагировали. Они просто смотрели вдаль, будто с фотографии на могильной плите. Виктора возмутила такая бестактность. Но и возразить он не осмелился. Лишь машинально посмотрел на них вновь и, тут же отвернулся, прибавив шаг. В голове Виктора чётко отпечатался образ бабы Маши, на лице которой сидит огромная жирная муха. Возмущение быстро сменилось тревогой.

Сидят как мёртвые. И муху не смахивает. Может, это и не муха совсем? Родинка? Вроде не было у неё. Может, всё-таки показалось? И почему они не поздоровались? Не узнали? Или презирают? А может, не расслышали?