«Три кашалота». В сени Вселенских соборов. Детектив-фэнтези. Книга 41

– Скорее отсюда! Факт этот известен: все здесь сгорит дотла. Мы ничем не поможем! – вскричал Прахов. – И все кинулись к выходу. Ибрагим схватил за руку Веронику. Прахов увлекал Евдокиню. Ханиф, кинувшийся было тушить портьеру, едва не опалил себе крылья и, оставив бессмысленное занятие, выпорхнул под сводами огромных входных дверей за остальными.

Спохватившись, Ибрагим припустился назад и вскоре вынес задыхавшегося в дыму и еще более потемневшего от дыма апостола. Тарса Савл открыл глаза и поблагодарил своих спасителей.

– Нечего нас благодарить, – всхлипнула от счастья общения с апостолом Евдокиня, – мы должны служить вам, забывая обо всем на свете! Вы лучше всех, мы все обязаны вам служить. Мы не стоим и вашего мизинца, не то, что вашей благодарности!

Тарса Савл был опечален словами Евдокини, он вздохнул, прекрасно зная о побочных воздействиях верования в Христа: многие начинают считать себя избранными, многие думают, что способны принести жертвы, как Авраам, но на деле – настоящие эгоисты, лицемеры, хвастуны и глупцы. Недаром, порой, христиан порицали, как квакающих в своих болотах и хвалящих его, считая лучше всех, благовидные лягушки и преотвратные жабы.

IV

– Куда бы дальше вы не пошли, – сказал он, идите все же туда, куда я укажу вам… Видите сад? Идите к нему, а там дорога через горчичную рощу приведет вас к церкви.

– Ибо так Иисус изрек, – с усмешкой процитировал Прахов: – «Церковь можно уподобить самому малому из семян – горчичному зерну, из которого вырастает большое ветвистое дерево…» Мы что же, так и будем плутать тут – от дерева к церкви и от церкви к дереву?

– Идите и обрящете, – опять, и еще более тяжко вздохнув, сказал Тарса Савл, сам всегда чувствуя себя, словно, заплутавшимся, поскольку хотел бы испытать все, что испытал Иисус, но Иисусова доля в мире была только одна. Затем, поблагодарил еще раз, повернулся и ушел прочь.

– Как вы можете так разговаривать с апостолом! – возмущенно выговорила Евдокиня.

– Я знаю его несколько минут! Чего вы хотите! И вообще, об апостоле Павле иудейская традиция вообще ничего не знает, – нашелся академик, но все же понимая, что, наверное, нанес оскорбление христианке Евдокине. И он тоже, – в знак примирения, – скорбно вздохнул.

Далее они пошли к роще, на которую им указали; дорога вывела в сад, а роща была, видимо, где-то дальше. Здесь же росли оливковые и финиковые деревья. Было много яблонь, и на них большие, спелые ароматные плоды просили, чтобы их вкусил каждый, кто протянет к ним руку.

За большим финиковым кустом они увидели дорожку, ведущую в стеклянную просторную и высокую галерею, где могли бы поместиться многие виды пальм и, может, даже кипарисов; и над дверью была прибита большими и чуть погнутыми гвоздями табличка с надписью «Совершеннейшее счастье». Первой и вслух ее прочитала Вероника. И тут она увидела двоих, бесспорно, Адама и Еву в их райском Эдеме. Оба они подошли поближе, заметив пришельцев. Были они наги, но, подойдя, прикрылись фиговыми ветвями. В руке у каждого было по надкусанной половине яблока. Ева, заметив смущение незнакомки, Вероники, как вкусившая греха от змия и Адама, оценивающе осмотрела девушку и стоявшего рядом с нею теозавра, примкнувшего к людям, и все же сравнивая эту пару с собой и Адамом, сказала:

– Заходите в наш сад, и вы прибудете в счастье!

«Спросите прежде, в чем по их разумению, счастье? – струхнув какой-нибудь оргии, буркнул Прахов, исчезая втихомолку, срывая несколько фиговых листов про запас и украдкой делясь частью из них с Евдокиней. Они облепили ими себя.

– В чем счастье? – послушно и вежливо спросила Вероника.

– В любви, в отсутствии заразных болезней и скорбей, вызванных этим.

– И только в этом? – заинтересованно спросил Ибрагим, вновь хватая Веронику за руку, чье любопытство, даже нетерпеливое движение, шаг в сторону Адама, показывало, что здесь она совершенно не могла контролировать и даже скрывать свои чувства. Адам также в открытую рассматривал с ног до головы незнакомку, находя ее превосходной. Войдя в идиллический сад, Вероника, а не змий, могла посеять тут семена греха и раздора и нарушить это «совершеннейшее» счастье, возможно, державшееся на том, что кроме одной пары здесь не было других.

– А? – переспросила Ева, с трудом отводя взгляд от Ибрагима, который словно заворожил ее, также изучая ее. Но Адам, грациозно закрывая свою возлюбленную красивым здоровым телом, ответил Ибрагиму и довольно сухо:

– Главное, здесь мы видели лицо господа бога своего.

– И даже беседовали с ним, – поддакнула Ева из-за его плеча. Наконец, между ними встали Прахов и Евдокиня в свежих зеленых покровах.

– Пора… Счастье, видать, бывает только там, где двое! – шепнул Прахов Ибрагиму, тем самым отвечая на его вопрос, как и на вопрос, ранее заданный Вероникой: «В чем счастье?»

– Мы пошли, – сказала Вероника и помахала рукой.

– Ну, что ж, идите к миру и к суете, Вероника, – сказала девушке Ева, отходя вглубь райских кущ в галерее. – И вот что скажу я вам: обратитесь за крепостью к Христородице. Она у третьего вселенского собора, в Эфесе. И помните, мы всегда рады вам, как рады всем гостям нашего сада. – Она обернулась вглубь галереи, отвечая на внезапный незнакомый шум.

И все увидели человека: сытого, видно, хорошо отдохнувшего у фонтана с райскими птичками и рыбками. Он, зевнув, вынул блокнот и карандаш и стал записывать.

– Хорошо ли у нас вам, Бен Леви?

Это было последнее, что они услышали, уходя из галереи, и сами не заметили, как нечаянно миновали горчичную рощу.

V

Присноблаженная Матерь Иисуса Христа была неспокойна, она волновалась. Нервно заламывая красивые, привыкшие к работе, но и аристократические длинные пальцы, она ходила по аллее. Ангел, державший шлейф ее платья, описывал широкую дугу в воздухе и хлопал крыльями, как голубь, когда она круто поворачивалась и ступала обратно. Она не звала к себе никого. И народ стоял в стороне, затаив дыхание.

Увидев остановившихся поодаль странников с девушкой в центре и то внимание, которое она привлекла, Дева Мария только кивнула компании, не подзывая ее.

Однако в тот же миг с ее стороны к компании подлетел незнакомый ангелок и, представившись Хоривом, предложил свои услуги.

– Обойдемся! – бросил было Ханиф, но Вероника со строгостью посмотрела на него, и он отстал.

Оказалось, что тревога Присноблаженной была не напрасной.

– Константинопольский патриарх Несторий, во-он он, – объясняя, тут же указал Хорив на хмурого сутулого патриарха, стоявшего в стороне в сутане и красно-черном колпаке, за беседой с каким-то очень взволнованным человеком, – продолжает упорствовать в своем утверждении, что Иисус родился от Марии не как бог, а как человек, и уже потом он, после рождения, соединился с сошедшим на землю сыном божьим.

– Вошел в его тело! – всплеснула руками Вероника.

– Какая разница! – бросил, морщась, Прахов. – Нет ли дел поважнее, чем воевать из-за неясности вопроса, в какой миг младенец Иисус явился человеком, а в какой – богом, если есть сам Бог Отец?

– Скажите, какая ересь! – бросила Евдокиня, но не было понятно, к кому адресовались ее слова.

– Я согласна, мама, – машинально, тоже как бы на всякий случай, задумчиво или растерянно произнесла Вероника.

К Присноблаженной как раз в этот миг, отделившись от Нестория, подошел к с озабоченным красивым лицом, покрытым мелкими следами порезов, как от стружки столярных работ, благообразный в своей строгости, подтянутый, хотя и не одаренный слишком уж изящной фигурой моложавый зрелый человек лет тридцати трех.

Веронике в глаза бросились его красота и некоторая нескладность движений, будто он ступал, ощупывая землю, но стоило ему мельком бросить свой взгляд в ее сторону, как он тут же, ощутила она, своим совершенством затмил Адама и весь свет, и она с первого взгляда влюбилась в него, еще не зная, кто он такой.

Он же, подойдя к матери, обнял ее. Она рядом с ним тут же преобразилась в нечто прекрасное, но с лица ее не сошли озабоченность и беспокойство. Но видя, как сын ободряет ее, улыбнулась ему улыбкой Матери-христородицы, ласково и с благодарным почтением.

– Да это же Иисус! – воскликнула Евдокиня и молитвенно сникла на колени, сложила ладони и упала ниц, не смея поднять глаз.

Вероника же встала, как пригвожденная, остолбеневшая, и не могла пошевелить даже кончиком пальца.

– Да, это он! – ответил не вслух, для всех ушей, но шепнул ангелок Ханиф, поскольку другой, Хорив, быстро расправив крылья, уже отлетел туда, где собиралась толпа.

– Твой Аллах также прекрасен? – невольно спросила она в ответ Теозара.

– Для меня еще краше. И у него много своих прекрасных последователей. Может, еще увидишь, если пожелаешь.

Едва он произнес это, как Ханиф, подлетев, махнул перед его лицом пальмовой ветвью, и с нее в руки его упал один лист, видно, с посланием свыше, ибо Ибрагим громко объявил:

– Теперь имя мне – Теозар-Абрахам!

– Абрахам, так Абрахам, мне все едино! – буркнул Прахов, хотя было видно, что он несколько оскорблен, ибо Абрахам было близко Аврааму – отцу израильского народа.

– И вовсе не едино! – возразил Ханиф. Я сейчас объясню, отойдемте в сторонку…

Прахов отмахнулся от ангела, как от назойливой птицы, порхающей у лица.

– Да, погоди! Об этом потом! – ответила ему Вероника, кивнув Теозару, ставшему вслед за Ибрагимом и Абрахамом, принимая его новое имя. «Какая разница, что означают у простых людей имена!» – подумала она. И в это мгновение сверху ей на руки упало голубиное перо, которое, едва она его рассмотрела, превратилась в записку.

– Это – весть, что Пресвятая увидится с тобой! И это же – моя рекомендация! – услышала она хлопки крыльев и хвастливый голос порхающего у головы ангелочка.

– Мне кажется, ты зазнайка!

– Неважно! Главное, если я послан помочь тебе, доверься мне сполна. Я позабочусь о тебе и о твоей матери.

– Вот уж спасибо! – воскликнула Евдокиня, ощущая прилив бодрости и безропотно последовав за дочерью, о которой позаботилась сама Христородица.

– Я хочу сказать ей: «Спасибо!» – сказала, ступая, Вероника.

– Можете подойти к ней поближе! – сообщил Хорив и вдруг попросил: – Затем я на какое-то время покину вас, но в свой час появлюсь, хорошо?..

Погрозив ему пальцем, но и согласно кивнув, Вероника направилась туда, куда указали и затем скрылись из внимания заботливые хлопки крыльев их проводника. Глядя на семейную сцену, излучающих заботу и любовь одного к другому, Вероника призналась:

– Я благодарна ей всей душой, но чувствую, что люблю ее сына всем сердцем!

– Что?!.. А не боишься соблазна? Ведь он не только господь, но и человек! – легкомысленно бросил Ханиф, но был тут же строго отодвинут рукой Теозара-Абрахама, да так, что вынужден был отлететь и сильнее замахать крыльями, чтобы не упасть и не удариться оземь.

– Фи, грубый! – писком огрызнулся он.

– Не болтайся под ногами и не мели лишнего! – услышал он выговор от того, кто был обязан его сопровождать. Но и не отступив от Вероники, ангелок в знак извинения постарался ее успокоить.

– Это для девушки – нормально, любить! – заговорщически шепнул он и тут же, забыв о грубости хозяина, вернулся к нему же.

– Да, – со страстью шепнула Вероника. – Я хочу любить! Но в чем, в чем спасение от мирских соблазнов? – спросила она, дрожа от волнения.

– В постижении бога внутренними очами, доченька! – пришла на помощь ее мать, Евдокиня.

Вероника, застигнутая врасплох новыми чувствами к Иисусу, который стоял рядом с матерью, которые в чем-то старались утешить друг друга, склонила голову от стыда и жалости и прошептала с печалью:

– Я постараюсь… А пока уведите меня. Я не могу вынести этого… Их печальных глаз и губ. – Она кивнула на Иисуса и стоявшую рядом с ним его мать.

Как и все вокруг, ожидавшие каких-то дальнейших событий, Вероника с компанией прошла по каштановой аллее, аллее, как подвешенный мост, соединившей, быть может, берега разных времен.

VI

Стоявшая на мосту приятная на вид молодая женщина, кистью покрывавшая золотой краской поддерживающие мост канаты, когда они поравнялись с нею, направила им в спину прибор, похожий на маленький фонарик, и отметила золотым порошком их обнаженные тела.

– Я сделала это, Иванушка, – произнесла она тихо. И в ответ, будто из далекого далека, донеслось: «Спасибо, Радмила! Теперь ничто не ускользнет от нашего внимания! Полковник Халтурин будет доволен!» – «Но ведь и я тоже буду вознаграждена?» – тихо спросила она. «Это что, соблазн?» – спрашивал напарник. – «Нет, как видишь, мы можем легко обойтись без обольщения и без обиняков признаться в том, чего нам хочется!» – «Да, я это вижу! Подставляй щечку, целую, и возвращайся назад!» – сказал он.

Не подозревая о путешествии в виртуальном мире под надзором операторов ведомства «Три кашалота», занятых поиском драгоценностей и поимкой преступников, взломавших программу и оказавшихся в этом мире, следуя как за компанией Вероники, так и за другими фигурантами следствия, Вероника со спутниками миновала Второй вселенский собор. В него, казалось, двумя хмурыми колоннами направилась группа мрачных христиан, но еще приостановилась у Первого, который отделяли от второго пять десятилетий, в его тенистом прохладном тупичке. Здесь все обратили внимание, что их обогнал спешащий коренастый человек, несший под мышкой «Евангелие от Иоанна».

Едва он поравнялся с главным входом собора, навстречу ему нетерпеливой, хотя и тяжелой поступью, сошел другой человек, будто с отчеканенным, медного оттенка лицом и выпуклым лбом, оказавшийся александрийским пресвитером Арием, – что подсказал всезнайка Ханиф, – и вдруг слету, протянув к книге цепкие пальцы, выхватил чужую книгу, расстегнул фолиант у золотых угловых жуковиц массивного кожаного переплета, раскрыл его и, ткнув пальцем в текст, стал вчитываться в его содержание, отыскивая цитату. Затем он вернул книгу и тяжелым, будто каменным шагом обратно поднялся по ступеням и вошел в главные двери, мимо колонн, поддерживающих лепной портик. На портике можно было сложить и прочитать золотые буквы: «Никея, триста двадцать пятый год».

Тройка спутников Вероники – Теозар-Абрахам, Прахов и Евдокиня уже сами с любопытством увлекали за собой пребывавшую в задумчивости и отрешенности от всего вокруг Веронику и вместе с нею поднялись вслед за пресвитером.

Когда все они поравнялись с колоннами, незаметно к ним присоединился и пошел рядом шестой, в миру бывший предпринимателем, Степан Разьин, сбежавший из мира при возбуждении уголовного дела о мошенничестве, организации преступного сообщества под видом прихода протестантской церкви, о покушении на жизни людей, допущении в одном из «технопарков» техногенной катастрофы, приведшей к тяжким последствиям, о незаконной добыче золота и серебра под носом у властей в одном из муниципальных районов Подмосковья. Будучи в розыске, он не догадывался, что вслед за ним из ведомства «Три кашалота» генерала Георгия Бреева и начальника оперативно-розыскного отдела «Сократ» полковника Михаила Халтурина отправлен аватар. Однако в этот раз не земные заботы угнетали преступника. Увидев Ария, он решил, что сейчас же найдет ответ на свой, с давних пор волновавший его вопрос: если он, Степан, зачат от какого-то духа, то ни равен ли он ему и тоже есть дух?

Арий быстро, почти штурмом уже взял кафедру и, тиская ее с боков жесткой хваткой обеих рук, окрылив плечи и вытянув шею, как коршун, заявил:

– Христос по своей сущности отнюдь не равен богу-отцу, а только подобен ему!

Ханиф на самом деле оказался всезнайкой, и Вероника, выведенная им из задумчивости, все понимала. Главный противник нового, недавно появившегося догмата об «единосущии» Христа и бога отца его, высокомерно вскидывал руку и беспрестанно, после каждой своей атаки на оппонентов, выкрикивал: «Ересь! Ересь!» И, наконец, грубо добавил:

– Догмат о двух лицах верховного божества – это конъюнктура!

Сидящие в первом ряду, в центре, облаченные в костюмы богов римского пантеона, и среди них сидящий в самом центре Аполлон, не хлопали, но били в ладоши.

– Этот, что в образе Аполлона – сам римский император Константин! – подсказал на ухо Ханиф. – Он делает все, чтобы быть рядом с событиями, где сейчас выступают христиане, но сам больше всего на свете почитает бога солнца… Или бога Митру, что одно и то же, если начать отсчет с раннего язычества. Словом, смешал митроизм с христианством!

– Не лги! – заметил все слышавший академик. – Он первый из императоров принял христианство, и теперь в империи христианам всюду почет.

Ханиф скромно отступил. Но тут до него коснулась рука постороннего человека, – это был Разьин, – который спросил:

– А скажи-ка, голубь, почитает ли он своих отца с матерью?

– Откройте глаза, уважаемый! Видите мозаику на стене: человек в воинских доспехах? Так это образ Христа Константина, – указал Ханиф и тише добавил: – Он не может смириться, что кто-то выше него, вот и изобразил Христа как генералиссимуса– защитника Рима, а не как бога всея. Затем, в новом городе своего имени, он поставит огромную колонну, увенчанную Аполлоном, но со своим собственным лицом! А часть креста – священной реликвии с Голгофы – упрячет в эту колонну!.. Так что, уважаемый, судите сами: авторитетны для него отец и мать, если он даже Христа богом всея не признает… Но и он, как и все тщеславные люди, чтобы его почитали императором-пророком, в этом году призвал на пир епископов и заявил, что при сражении у Мельвийского моста днем видел крест на небе, а ночью к нему явился Христос и с ним говорил!..

– Несносный! Ты еще антихристом его нареки!.. – вскипел Арнольд Вальдемарович.

– Уважаемый, с чего вы так осерчали на меня? – отбивался ангелок. – Я говорю то, о чем ходят слухи, и все!

– Какие еще слухи!

– Что Константин решил иначе покончить с христианством, хитрее. Он не стал с ним бороться. Говорю же! Он превратил Иисуса распятого в Иисуса императора Рима. И получил двойную выгоду, вот! Умерил страсти по Христу и поставил статую Аполлона со своим лицом, вот! И получилось, что Христос – только император Рима, а он, Константин – бог!..

– Болтун!

– Ага, а иначе зачем он триумфальную арку поставил рядом с аркой Флавиев – разрушителей Иерусалима и его храма?..

– Да?.. Действительно, – пробормотал, что-то соображая, Прахов.

– Все не так просто, – заметил Теозар-Абрахам. – Я думаю, он жалел, что рожден не от Аполлона, а смертных отца и матери, но мужество и убежденность несгибаемых христиан, которых жгли и травили львами, и их, если хотите, упрямство, в конце концов, больно ударило по его самолюбию, задело его сердце и, если хотите, унизило. Да, что он не может им, ставшим героями, возразить! Согласитесь, с христианами почти бесполезно спорить, их идея прекрасна, но устрашительная для того, кто решил, что призван на свет быть богатым, наслаждаться и властвовать. И вот, он – отомстил!

– Ересь! – бросил ему академик.

– Тише, дайте послушать! – призвала к порядку Евдокиня. Прахов, став слушать, задумчиво замолчал, а Теозар-Абрахам повернулся к Веронике и прошептал: «Не все слушайте, что источается от меня. Может статься, что я ошибаюсь. Но по большому счету, как почитатель многобожия, я почитаю и императора, как некоего бога Рима и Константинополя и самозваного апостола, – кивал он на того, кто в этот момент со своей свитой, поправляя на голове венец с торчащими в разные стороны шипами лучей солнца, удалялся из зала.

«Как все сложно!» – подумала Вероника.

VII

«Да, хотел получить ответ, а теперь только все запуталось, – подумал Разьин, сидящий в стороне и подслушивающий весь разговор. – Во всяком случае, мне нужно не такое решение моих проблем, какое принял император. Я хочу докопаться до истины: могу ли я почитать своего родного отца, и кто я с таким отцом есть?»

– Довольно, – послышался крик. – Дайте слово Николе Мокрому.

Вышел, терпеливо выждав пока дадут сказать слово, Никола-чудотворец. Статный и седоватый, он был облачен в сказочные, длинные, по его высокому росту, одежды. На ней причудливо переплетались с одного бока вышивки. Это были фрагменты подвигов и других деяний греческих богов: Посейдона – повелителя вод – «Отсюда и причина, по которой зовут его, окликая, Николой Мокрым!» – и Гермеса – покровителя купцов и торговли. А с другого бока угадывались сюжеты христианских преданий о борьбе церкви с еретиками-арианами. Увидев перед собой все это расписное ткачество, Арий тут же усмотрел в том провокацию и давление на благонадежных священнослужителей. Он почти позеленел от возмущения и скрипнул зубами. Такого откровенного пиар-хода от своих визави он не ожидал. Это была насмешка, рассчитанная на внимание самой широкой публики. И это было чувствительным ударом под дых.

Ко всему этому, речь Николы была самоуверенна, кратка. И она возымела успех.

– Христос! Нет, он не послушный исполнитель верховной воли своего отца! – утверждающе говорил он, и это стало гвоздем его речи. Несмотря на краткость, она была страстной. С этим благочестивым рвением и с остроумно скроенными одеждами и манерами он обратил к народу, описав рукой в воздухе, большой крест и окончательно покорил публику. Многие приняли его сторону.

Разьин, размышляя, вновь приободрился. Если уж боги не во всем прояснили свои позиции, то он, человек или дух, имел, стало быть, право сомневаться в безгрешности своего духа-отца.

Над кафедрой возвысился главный председательствующий.

– Пе-ервый вселенский собор постановля-ает! – в растяжку звучал и колебал атмосферу собора сильный голос. Он катился под сводами гулким эхом, будто каменный шар, который уже невозможно остановить. – Официа-ально принимается, основанное на позднеплатоновских конце-эпциях учение об Иисусе Христе, как о сыне божьем, имеющем единую сущность с богом – отцом. Но при том, – поднялся палец, – и это главное, выступающим в качестве особой… и это подчеркиваем… особой божественной ипостаси!

– И это отразить в евангелии по Иоанну или внести необходимые исправления! – тут же кем-то было дополнено из секретариата.

Разьин непрерывно благостно размышлял, насколько позволяла его душа, как душа сбежавшего из-под стражи преступника. Получалось, что, в принципе, при получении неограниченной власти, и его, Разьина, дух мог быть выше духа своего, увы, ему неизвестного отца. А кто же все-таки была его мать? Знала ли и видела ли его, своего сына, воочию? Была ли она духородицей, простая смертная женщина, родившая духа?.. Или, родив духа от духа, она и сама стала бессмертной? Тогда, где же она его, кем-то погубленная, мать? И найдет ли он ее убийцу!

Здесь впервые Разьин почувствовал потребность не только найти и наказать преступников, о чем мечтал всю свою жизнь с тех пор, как осознал свою силу в детском доме, но и понять их мотивы.

Тут он услышал страстный шепот и увидел, что Евдокиня, достав икону Божьей Матери, страстно молится на нее. Тем временем, сторонники пресвитера расходились и ругали, честя на чем свет стоит, всех новоявленных в христианской церкви всевозможных «святых» идолов, в том числе, изображенных на иконах.

Сейчас гораздо бодрее и увереннее ощущали себя святые из сонма языческих божеств, перешедших в христианские образы в качестве новых угодников. Они возвращались туда, откуда со дня сотворения мира явились – в единую божественную ипостась. Это были прежние и нынешние покровители посевов и скота, врачеватели различных болезней, посылатели дождя, грозы и тепла. И вместе с ними – прочие единосущники – все сторонники высокого угодника божьего Николая-чудотворца. Они ликовали и дружно восклицали, выходя: «Заушил-таки, Мокрый, нечестивого Ария!» «Вот порадуется Иисус официальному сообщению, что он бог, равный отцу. Кабы еще наша святая Дева Мария стала богиней!..»

Некоторые из присутствующих здесь угодников ранее получили сан «святых», как и евангелист Иоанн. И они держали себя здесь более сдержанно и достойно. Зачем насмехаться над неудачниками? Главное: да, бог отец! Да, бог сын, равный отцу! Придет время, и восторжествуют великие истины. И тогда можно будет доказать, что и Дева Мария – не простая мирянка…

– Не простая? А какая? – спросил, подступившись Разьин.

– Не человека, а бога родившая!

– А кто же духородящий-то?

– Тут еще надо найти общее мнение!

– А-а!

– Да, тут не все так просто! От этого решения зависит, как креститься – двумя перстами или тремя, и кем быть – католиком или православным! Как минимум!

Задумчиво Вероника в сопровождении всех четверых, включая ангелка, возвращалась назад. Они шли по дорожке, подвешенной на золоченных тонких канатах аллеи. Девушке никто не мешал грустить. Все ее понимали. И все, как сговорившись, сейчас послушно следовали за ней.

Стройная, красивой походкой ступая по дороге, она вошла в новую тень, подняла голову и обронила рассеянный взор на какие-то арки, на какой-то огромный столп с богом солнца на нем и, наконец, на плывущий рядом, как великое судно, собор. Это был Второй вселенский собор, за которым вновь должен быть показаться Первый. Там ожидала какого-то решения Дева Мария, и рядом был Иисус Христос, сын ее.