«Три кашалота». Кокон лютого зверя. Детектив-фэнтези. Книга 55

Видя бездействие Агрофенкова, «Сапфир», словно, обрадовано, быстро положил на стол полковника Халтурина выкладку, где могут быть найдены останки станичников, отправленных в начале девяностых годов в Москву на казачьи съезды. «Пещерами-язвинами» называли подземные полости, где протекала на пути к Москве и под Москвой река Яуза. Разумеется, «Сапфир» знал и то, что узы – это реки, соединяющие старые торговые пути, святилища и жилища еще с дохристианских времен, поэтому было так много речек на карте России с обозначением «Яуза». Однако не это зацепило железный мозг «Сапфира», а то, что в имени злодея Муртазай он тут же увидел измененное имя Муртоузай и Муртаузай, до чего бы не догадался капитан Агрофенков. Так решил «Сапфир», и в отчете Халтурнину пояснил: «уза – узкое, крепкое; оуза – связи, соединение; итог – узкая и соединяющая. Но оуза со временем фонетически видоизменилась на ауза: оканье у жителей Москвы постепенно стало меняться на аканье. Этот переход отмечен во времена князя Ивана I Даниловича.

Получив эти сведения, Халтурин, не видя подписи Агрофенкова, переправил информацию майору Сбарскому. Тот открыл словарь, набрал слово «Язвины», прочитал, что это – почитаемые путниками пещеры или норы, в которых можно было схорониться от зверя и укрыться от непогоды. Служило оно местом уединения и для отшельников… Далее Сбарский запросил адреса пунктов, где в Москве оказывалась помощь прибывающим казакам. Одним из них оказался фонд содействия станичникам Дона под управлением Муртазаева. «Сапфир» тут же дал схему старой карты, и фонд Муртазаева оказался на месте, давно измененном городской инфраструктурой, но с древней пещерой, как было видно на карте, – неподалеку от древней переправы через Яузу. Река здесь в ту пору была с заболоченным правым и высоким левым берегом. На схеме, где на старое накладывалось новое, пункт оказания помощи станичникам оказался по левую сторону, на возвышенности. Сбарский вспомнил это место; здесь рядом, словно, на холме, стоял известный рыбный ресторан «Гать» с залом детских развлечений. Здесь в большом бассейне плавали разнообразные рыбы, дети из кубиков и крупных лего строили переправы, и одновременно сооружались гати – язи с ловушками для рыбы, где дети могли пытаться поймать их своими руками.

Сбарский, отправив сообщение Халтурину, стал изучать материалы, касающиеся обращения станичников к различным органам власти в Москве и мотивы, по которым открывались различные благотворительные фонды, имеющие специфические направления помощи и оказания различных услуг. «Сапфир» выдал список обращавшихся в фонды посетителей, и среди них жирно выделил имя Евсея Смеяновича Еркашина. В фонде Муртазаева тридцать лет тому назад он на самом деле нашел сочувствие и понимание. Здесь ему был выдан мандат на поддержку в деле организации предприятия по изготовлению протезов для реабилитации детей, получивших увечья. Однако дальше Сбарский увидел, что каким-то образом оказалась достаточно недвусмысленной связь фонда Муртазаева с предпринимательской деятельностью организаций, отправлявших за границу детей и подростков под видом лечения и реабилитации, и путь их пролегал только в один конец. Одной из таких посреднических организаций, отправлявших детей за рубеж, оказалась и фирма родной сестры Евсея Еркашина Снегерины.

V

«…На секунду Евсей ощутил, как в каждую клеточку его мозга проник душистый и пьянящий запах донника, и хрупкий железняк пощекотал ступни босых ног, как было в детстве. Затем он вскочил на коня – и это оказалось всего важнее на свете. Аксинья, что с трудом отговорила свою дочь ехать с подругой в Москву, теперь взялась успокаивать его, Евсея, произнеся: «Ну, а теперь осталось только подождать. Раз вас, отомстивших за станичников и атамана, не ищут, стало быть, опять все забудется!» «Забудется?! Выходит, здесь не в новинку похищать людей, захватывать станицы, проливать кровь, делать несчастными людей, мстить и прятаться». Он невольно пошарил взглядом по углам, где, хотя бы в одном могла висеть икона. «На, – услыхал он, и увидел маленькую «божничку», деревянную, со спичечный коробок. – Это я нашла у тебя в фуражке. А теперь и впрямь самое время перекреститься». – «Почему самое время?» – «Слышишь, на Спасской часы бьют? Там у них в это время аудиторы должны подъехать. С проверкой. Если наши с ними договорятся, то это будет последний редут. Все прочие, стало быть, уже пройдены…» Евсей взял иконку, перекрестился. Бережно вернул. Затем он увидел фикус у окна, задевающий край кровати, устланной толстой периной с одеялом и кружевным покрывалом-подзорником.

Потом он увидел скатанную кулем овечью шерсть, заготовленную к прядению; наконец, увидел и весь двор куреня, огороженного плетнями из краснотала; добротное хозяйское гумно, которое удавалось сохранять в образцовом виде, на зависть соседке Праскове; а за базом был аккуратно сложен приклад кизяка. А какой у них с братом амбар с зерном! Да, да – с матерью и братом Гришей, но не со Снегериной, уже хозяйкой совсем другого двора… В сеннике он успел заложить сухой пахучей травы, а в каменную яму для хранения продуктов наложил льда с запасом, так что в этом году не надо будет набивать тот ледник. В нем мать хранит мясо и всегда что-то еще, глубоко подо льдом, где есть железная дверь, от которой она где-то прячет длинный бронзовый ключ. Он видел его однажды, и то, что он заметил в глазах матери в ту минуту, навсегда у него отшибло охоту заглянуть за ту железную дверь. И опять ему, отогнавшему это видение, представились в том морозильнике крупные рыбины, и пронеслась радужная картина его похода на реку с «самоловками». Как же тих и необъятен Дон в пору рыбалки! Величественна его степь! Душист и терпок ее сенокос! Он увидел себя в большом трудовом коллективе. Да, он колхозник. И он знает силу покосов коллективным «ударом», когда выходят и выкашивают не малые «залежайки», а, казалось, саму степь, да за лето в несколько кругов! А затем все сушится, гуртуется и хоронится в обрывинах, а кое-что складывается в копны и стога куреней. А работа по дому и «молочам», как до сих пор может вспомнить мать, теперь вдруг сделалась покинутой хозяйкой. Но зато теперь ей не надо отделяться от них, своих детей, в своей обидной «келье», как называют станичники пределы хаты для старых и пожилых.

Мать, прощаясь с ним, шепчет на ухо: «Лишь не стань там, в Москве, как Снегеринушка, немецкого толку. А как вернешься да не найдешь меня в келье, так долго слезы не лей, но о келье вспомни, что в ней тебе мой последний наказ!» В ее словах за «наказом» он тогда слышал все, чем она пыталась его уберечь, давая напутствия, осеняя крестом напоследок. Но теперь он точно знал, что всегда отыщет в келье тот бронзовый ключ и откроет за толщей льда холодильника самую важную секретную дверь. Он давно уже стал хранителем родительских секретов. И он разделит их с братом Гришей. Но не разделит со Снегериной, ставшей «немецкого толку». Прежде у казаков назывался «австрийского толку» тот, кто примерял на себя не шаровары, а узкие брюки «кальсоны», и кто пропускал церковные праздники. Евсей увидел мать в светлой молельне, зашедшей в нее ко всенощной, как шла она сюда каждое воскресенье к двунадесятым праздникам к обедне, говея великим постом. Сейчас она молилась за убитого внука. Евсею стало тесно, захотелось на волю. И тут, словно ангел, встал рядом крупный ястреб, схватил его, Евсея, за плечи и взмыл в небо со своею добычей – неуклюже шевелящей ножками черепахи…

– Ну, что ль, выспался, наконец?! Так и вставай! Ну же, ну?! – тормошила Евсея Аксинья. – Ну, будет утреневать. На вот… штаны, постирала, поштопала. Сейчас покормлю тебя, поди, наголодался? Вчера ни крошки хлеба ни принял!

Евсей в удивлении озирался, щупал на себе майку и трусы.

Аксинья засмеялась.

– Марченко с твоим товарищем пришли с разведки.

– Ночью сходили? Без меня?!

– Да нет! Я вас троих опоила, чтоб по ночам не шастали и не попались бандитам.

– А-а! – Евсей вяло поставил ноги на пол и потянулся за штанами. «То-то приснилось, что будто кто-то хотел натянуть на меня австрийские панталоны!..»

– С утречка и ушли. Атамана у нас уже выбрали. Еще вчера пошел слух, что бандиты ишшут своих пропавших. И как вы явились, так поняла, что это ваших рук дело. И поберегла! Теперь они пойдут своей тропой, а вы идите своей, безопасной. Ну, а теперь хоть милуй, хоть бей!

Она подошла и, подставив близко лицо, зажмурилась.

– Ну, зачем тебя бить, когда ты так мудра, сильна и красива?!..

VI

Аксинья поведала, что работает в заповеднике, и помогает в лаборатории почв. Что туда только что прибыл срочно вызванный из Москвы профессор Гульба.

С Рудольфом Гульбой Евсей встречался не так давно в Москве, у него на квартире, где переночевал, не застав живущей в том же доме сестры Снегерины. Все более таинственные связи обнаруживал Евсей в деятельности сестры и всех, кто занимался вопросами развития казачества и расказачивания станичников в русском мире, а также всеми странными и уже казавшимися очень темными делами с оказанием помощи и услуг казакам и казачкам, их здоровым детям и детям инвалидам.

Женщина с именем Анна, не зная фамилии которой, но ради которой Марченко готов был лезть в логово врага, и для чего он, Евсей, вместе с Вахрушевым также собрались в бывшие царские казармы к уральским казакам-«горынычам», чтобы вызволить пленницу, становилась символом освобождения казачьего потомства. Эта женщина, то ли воспитательница, то ли учительница закрывшегося детского дома, который приватизировали люди первого миллионера капиталистического Подонья Льва Профозова, ставшего Профсоюзовым, без всяких формальностей усыновила нескольких детей инвалидов и стала прятать их у знакомых. Так она пришла и к родне Марченко, где оставила ребятишек. Но тут ее стали зачем-то искать люди «хозяина» Биоградного, нашли и привезли для утехи к какому-то важному гостю из Москвы с прозвищем «Муртазай».

– Да, я видела ее, – сказала Аксинья. – С ней обращаются хорошо. Этот самый Муртазай, поговаривают, даже полюбил ее. На вид он, как Черномор, только безбородый, наглый, всех во всем поучает и обещает казакам содействие, как только у кого-то из них будут проблемы в Москве.

Заведующей лабораторией, как выяснил Евсей, была его старая знакомая, Любания Петушкова, которой он однажды составлял компанию в ресторане. Правда, он использовал ее, когда пытался получить сведения о похищенной гражданской жене Марине. Затем он вместе с казаками из бывшей «Верхнекубанской» вступил в схватку с бандитами в доме «хозяина»; но там уже выпытали у Петушковой, кто был с нею в ресторане и чем интересовался, после чего устроили Евсею засаду; там он потерял двух молодых казаков; один из них, как теперь выяснилось, был его родной сын. Потом его плененного, бандиты вывезли в Москву и вернули Марине уже в качестве подопытного, в криогенную лабораторию. Оттуда он сбежал, был в ее доме, встречался с ее отцом, академиком Шалфеем, затем переночевал у Гульбы, и обстоятельства вновь заставили его вернуться на Дон. И вот опять, даже не повидавшись с матерью, он ввязывается в историю по освобождению похищенной женщины, которую никогда не видел, чтобы, вероятно, в очередной раз бежать, куда глаза глядят, от тех же бандитов.

Аксинья, когда он поведал ей всю эту историю, нашла в ней для себя, словно, отдушину. Она теперь понимала, что Евсей и в прошлый раз не мог поступить иначе, и что их сын погиб в благородной схватке за спасение женщины, какой бы горькой ни вышла его судьба.

Выяснив подробности, как проникнуть в лабораторию к Петушковой, Евсей, спустя час, вошел в ее дверь и предстал во всей своей сильной и хмурой стати: всем видом мстителя указывая, зачем явился, и что дарить цацки той, что предала его, не намерен. Любаня вытаращила глаза. Но они очень быстро засветились искренней радостью.

– Ладно, давай засчитаем, что мы с тобой помирились! – сказала она, как ни в чем ни бывало. – В конце концов, я тебе зла не желала, когда рассказывала своему, кто ты есть, и что интересовался, откуда везут лед и мраморное мясо в ресторан. Откуда я знала, что ты полезешь с шашками на такую крепость? Иначе ни за что бы ему не призналась! – С этими словами Любаня встала напротив и заговорщически продолжала, пристально глядя прямо в глаза: – Если хочешь, расскажу, что со вчерашнего дня он помогал дружку, и оба они уехали в «фургончике» за каким-то товаром, кажется, в биосферию за самоцветами, вскрыли там секретные шахты… Хоть бы убили его там, что ли? Не дает мне жизни, и сам не женится!.. Привез в дом какую-то учительницу, при мне чуть не изнасиловал ее, да я не дала, а потом увез в заповедник в казармы.

«Так вот кто был одним из тех, кого я застрелил!» – подумал Евсей, вспомнив о долговязом злодее, который велел Вахрушеву и Марченко глубже копать себе могилу, а затем небрежно бросил вниз лопаты, едва их еще и не покалечив.

– Он никогда больше не вернется! – зло сказал Евсей напрямик, чтобы Любаня не вздумала и в другой раз обвести его вокруг пальца.

Она посмотрела удивленно, еще пуще расширив глаза, при этом открыв и рот, но под его суровым взором быстро поджала губки, как могут все женщины, успевшие сообразить, что лишнее слово смерти подобно, о чем-то пронзительно думая с минуту. И пока он наслаждался местью, она не проронила ни звука. Возможно, тем самым она по-доброму помянула дружка и, послав последнее: «да пошел ты, наобещал самоцветов, а сам сгинул в болоте!..», навсегда с ним простилась.

– Пусть так! – в конце концов, сказала Любаня. – Раз так, тогда я и для тебя, что хочешь сделаю! Мне твоя поддержка не в тягость!

«Ух, стерва! Ставишь меня на одну доску с отпетым убийцей!..»

– Ладно, денег я тебе дам. За молчание и за службу! Только в остальном положись на саму себя!

Любаня с радостью согласилась:

– Хорошо, гроши я возьму. И в твоем деле тебе помогу. Но знай, что твоей Маринки я все же лучше! У нее теперь два мужа – твой Григорий и еще один – для опытов, то ли цыган, то ли молдаванин: теперь это можно, ну, спать всем в одной постели, по телевизору мне мой Родька показывал. Такое показывал, что делают с нашими девками, что после такого зверства я на него долго глядеть не могла! А после тебя, если захочешь, и кино смотреть не буду, ты красивый-цыкавый и в меру потрепаный-рэпаный, какой и надо. Вот как у Маринки не стало тебя, так ей теперь сразу двух подавай!

– Дура! Это вранье! А если и так, то это другое! Сама же сказала – научный эксперимент! Но чтобы другим об этом – никому!

– А я тогда откуда про это знаю?

– В самом деле, откуда?

– Сорока то ли от профессора Гульбы, то ли от московского Муртазая на хвосте принесла. Вот откуда!

Евсей вынул деньги и положил на стол. Любаня покосилась на купюру.

– Что тут Гульба потерял? Говори!

– В русле заповедной речки Пахринки, где сейчас начали добывать какой-то особый торф для селитры, рядом нашли толстый слой чернозема, а под ним вскрылась шахта с рудой самоцветов, кажется, желтого сапфира. Он приехал дать оценку: что выгодней продать за границу – поезд чернозема или, перекопать его, поискать самоцветы.

– А что за фрукт такой – Муртазай? Много о нем наслышан.

– А и слушать нечего! Никакой не фрукт! Так, вязкий и колючий шиповник шипшина! Пристал к Анке, как Петька к пулеметчице… Ты говори прямо, если сейчас пожелаешь, схожу в биосферу и разведаю. Там все склады перенесли вглубь горы, наши прачки из Биоградного завезли туда много всякой постели. А я, если приедет начальство, записана туда санитаркой.

– Какое еще начальство? И почему санитаркой.

– А лишних свидетелей пока не хотят. Туда, когда в Москве революция провалится, приедет Ельцин и все бунтовщики. Только не в Москве они сходку затеяли, а в Беловежье…»

VII

Эти сведения Агрофенкову показались устаревшими, так как СССР давно развалился, акт об этом преступниками во главе с Ельциным был подписан в Беловежской пуще, а Горбачев и органы госбезопасности так и не решились предотвратить трагедию века. Вся страна, словно, попала под гипноз. Но, возможно, новые данные еще играли роль, если бы оказалось, что шахта с драгоценными сапфирами в заповеднике до сих пор никем не выработана, что было невероятно. А до торфа вообще никому не могло быть никакого дела. Он запросил данные о находках драгоценных камней в заповеднике, и «Сапфир» ответил, что рудник разрабатывался частной фирмой и честно расплатился налогами за весь период его существования. Фирма бережно отнеслась и к чернозему, и целый состав его был вывезен в Германию. Фирма осуществила примерную рекультивацию, разровняв и удобрив оставшиеся почвенные слои и высадив целую тополиную рощу. Просуществовав три года, она благополучно исчезла со сцены.

Составив об этом отчет, Агрофенков продолжил погружение в мемуары Еркашина. А в это время «Сапфир», словно считавший делом чести выведать все подробности о сапфировых месторождениях, рассудил и поступил по-своему. Как именно, вскрылось спустя какое-то время, когда на стол Халтурина вновь пришел отчет без подписи аналитика Агрофенкова. Произошел разбор полетов, чем-то напомнивший разбор персонального дела о взаимоотношениях капитана Агрофенкова и системы «Сапфир».

– «Сапфир» определил, – говорила капитан Семенова, чуть приподняв подбородок и по обыкновению прижав руки плотно к телу по швам, – что речка Пахринка имеет родственниц в лице речек с названием Пехорка и Пехра. И, следовательно, существует со своим топонимическим корнем не только в заповеднике на Дону, но и в Москве. Она на северо-востоке столицы вместе с речкой Яузой берет свой исток в огромном национальном парке «Лосиный остров», как известно, площадью больше ста двадцати пяти квадратных километра. По странному ли совпадению или нет, но такую же площадь занимает и «Приворонежская биосфера». «Сапфир» не упустил из внимания, что биосфера так же, как и лосиноостровский парк, физически уже разделен на три части, и что самая большая его часть также занимает около ста квадратных километров.

– Что нам все это объясняет? – спросил Халтурин.

– Точно сказать не могу, но главное, мы пришли к версии о возможном зарождении кристаллов сапфира под линзами озер, насыщенных особым составом минералов.

– Хорошо, Вероника Сергеевна, продолжайте!

– Лосиный остров, помимо большей своей части в Подмосковье, так или иначе, захватывает районы Метрогородка, Гольянова, Богородского, незначительно Сокольников и Ярославской области. «Сапфир» также отметил, что в естественном русле Яузы в середине прошлого столетия в результате добычи торфа произошли серьезные изменения, а русло Пехорки серьезно пострадало при возведении Акуловской гидроэлектростанции. Сейчас, правда, отчего-то всерьез взялись за их восстановление.

– По какой же причине?

– Пока также точно не знаем, но «Сапфир» особо подчеркнул, что за эту работу рьяно взялась та же фирма, которая вырабатывала жилу самоцветов и у истоков Пахринки «Приворонежской биосферы!» А это наблюдение многого стоит!

– Да, я согласен.

– Так вот! Никакой географической взаимосвязи здесь, конечно же, быть не могло. Но «Сапфир» опять поднапряг железные мозги и установил, что в том же регионе есть также река Пахра, и сведения о ней сохранились в связи с названием поселения Пахра или Пахрино, которое упоминалось еще в завещании Ивана Калиты под тысяча триста сороковым годом. И это был документ, который позволял хоть как-то установить границы и территорию раннего Московского княжества.

– Значит, надо поискать документы и на Дону. Не удивлюсь, если и по территории «Приворонежской биосферы» проходила какая-то важная географическая, этническая или просто политическая черта, связанная с торговлей или поставкой дани восточным ханам.

– Или, наоборот, каким-то восточным племенам, искавшим защиту в Московском княжестве, – заметила капитан Космакова.

– Верно. Но я продолжаю. Исток московской Пехорки с общей длиной свыше сорока километров находится в полутора километрах к северу от микрорайона в Балашихе и начинает свой путь в русле одного из водоканалов.

– И именно на этой территории зарегистрировалась фирма по реконструкции истока Пехорки! – поспешил вставить слово немного уязвленный Агрофенков, не уследивший за самодеятельностью электронной системы.

– «Но что этой фирме, занимающейся розыском самоцветов, здесь было нужно?» – задался вопросом к самому себе «Сапфир», – продолжала, словно, решив подергать за ниточки нервов Агрофенкова капитан Семенова. – Перебирая из разных вариантов происхождения названия реки наиболее подходящее, он возвел реку Пахра к финно-угорскому корню – «яхр», «ягр», «ахр», что означает «озеро». Таким образом, значение «пахра» можно перевести как «текущая из озера»…

– Вы согласны с Вероникой Сергеевной… то есть, с выводами «Сапфира», товарищ капитан? – обратился к Агрофенкову Халтурин.

– Так точно, товарищ полковник. На все сто!

– Я так и подумал. Можем продолжать!

– Далее «Сапфир», на всякий случай, ну, как бы про запас, допустил и славянское происхождение название реки – от слова «пьх» – «толкать». После этого оставалось поискать, не обнаружено ли под истоками Пехорки в Москве и Пахринки в Подонье скрытых подземных озер с одинаковым составом минеральных образований, способных рождать сапфиры. И это подтвердилось.

– Ну, слава богу! Уф! – выдохнул Агрофенков.

– Погодите, это еще не все.

– Правда?

– Смотрите сами! «Но если так, – сказал себе «Сапфир», – надо поискать под московской Пехоркой залежи драгоценных руд!» Правда, сведений о таких шахтных разработках не оказалось.

– И на том спасибо! – сказал Агрофенков.

VIII

– Кто следующий? Начинайте, Мария Дмитриевна.

– Слушаюсь! – подключилась к обсуждению Космакова. – Итак… Наш железный мозг «Сапфир» не собирался сдаваться. – Агрофенков про себя застонал. – Он, в отличие от нашего аналитика, разведал, чем занимался профессор Гульба в донском заповеднике три десятилетия тому назад, когда в нем были обнаружены сапфиры.

– Что ни говори, а он у нас молодец!

– Так точно! Но это не было залежами в привычном смысле слова, товарищ полковник.

– А что это было? Любопытно!

– Главное, что это не было фабрикой производства кристаллов и их ершистых друз, как это происходит сплошь и рядом в природе! Это была уникальная природная лаборатория!

Халтурин встал из-за стола и два раза прошелся вокруг него, где сидели собравшиеся сотрудники. Руки его лежали за спиной, сцепленные будто магнитом.

– То есть, на определенных участках подводных озер создаются какие-то особые завихрения, вызванные притоками, родниками, подводными течениями, характерными для разных времен года. И когда они совпадают с определенными промоинами грунтов, сланцев, туфов, мраморов и гранитов, они создают для них условия кристаллообразования. Но чтобы кристаллы росли быстро, тем более сапфиры, требуются совершенно уникальные факторы!

– Так и есть, товарищ полковник! Среди прочих, также и совершенно уникальный температурный режим. В Подмосковье это произошло благодаря строительству гидроэлектростанции и сбросу части горячей воды в Пехорку, а в Подонье благодаря тому, что некоторые каналы заповедника с уникальными животными и растениями подогревали подобным сбросом из теплоэлектроцентрали уже целенаправленно. Рост кристаллов до состояния искусственных сапфиров стал здесь, вероятно, полной неожиданностью.

– Никак нет! – тут же взял слово Агрофенков и, продлив момент торжества, заявил: – Мне удалось разыскать данные, устанавливающие прямую, так сказать, коммерческую взаимосвязь двух истоков рек – московской Пехорки и донской Пахринки! У той и у другой во времена Ивана Калиты был более низкий уровень воды, имелись большие заболоченные участки с уникальными растениями, и здесь в некоторых мелких заболоченных поймах жгли костры, подогревая воду даже зимой.

– Вы хотите сказать, что здесь выращивали кристаллы? Драгоценные сапфиры?

– Так точно. Древние источники косвенно указывают на самоцветы. Но с тех пор многое в экологии могло измениться.

– Вы, надеюсь, выяснили: продолжен ли цикл оборота подогретой воды в «Приворонежской биосфере»? И указывается ли в видах деятельности этого предприятия добыча драгоценных камней?

– Так точно, выяснил! Вода подогревается, но налогов за этот вид деятельности там больше не платят.

Халтурин обрадовано привскочил и всплеснул руками.

– Ну, вот нам и план в деле розыска драгоценностей! Давно мы не баловали наш гохран самоцветами! И много они добыли за первые три года?

– Равнозначно, приблизительно, тонне золота.

– Это наше Эльдорадо! А, возможно, и новый Клондайк, если в тайном архиве профессора Рудольфа Гульбы мы могли бы обнаружить и другие озера, где без ведома государства гребут лопатами самоцветы!.. Давайте-ка, попробуем хоть как-то убедить себя, что кристаллы сапфира могут расти столь быстро, что даже великий князь Калита выращивал их словно в оранжерее. Надеюсь, вы смогли уточнить, каким именно исследованиям в тот период отдал предпочтение наш профессор почвовед Гульба? Надеюсь, он здравствует до сих пор.