Император Андроник Комнин в поэзии Вольфрама фон Эшенбаха. Очерки по истории Ренессанса XII века

Византии было суждено сыграть важнейшую – если не решающую – роль в истории Крестовых походов, когда народы Европы вновь предприняли широкомасштабное вторжение в Азию. В частности, Алексей I Комнин, с точки зрения Питера Франкопана, был главным организатором Первого Крестового похода[19]. И хотя аргументы Питера Франкопана могут вызвать целый ряд возражений, выдающаяся роль Алексея Комнина в истории Первого Крестового похода не вызывает никаких сомнений. Спустя век после Алексея Комнина Византия была разгромлена участниками Четвертого Крестового похода в ходе апрельской трагедии 1204 года. Современником этой трагедии был Вольфрам фон Эшенбах.

В эпоху Ренессанса XII в. образы героев ранневизантийской истории очень часто оживали в эпической литературе, появляясь в самом неожиданном контексте. Знаменитый англо-норманнский писатель и епископ Гальфрид Монмутский (ок. 1095–1155), собиравший легенды об Артуре, на страницах своей «Истории королей Британии» рассказывал читателям о матери императора Константина (306–337), августе Флавии Елене (ок. 250–328) и об императоре Магне Максиме (383–388), узурпаторе и противнике императора Феодосия I (379–395). Трувер Готье из Арраса (1135–1189) посвятил фантастический рыцарский роман императору Флавию Ираклию (610–641). Внимательное чтение романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» побуждает сделать вывод о том, что автор этого романа был хорошо знаком не только с образом Александра Великого, который существовал в современных ему рыцарских романах, но также использовал историю Восточной Римской империи и современной ему Византии как источник поэтического вдохновения. В мировоззрении средневекового хрониста или миннезингера история представлялась в первую очередь цепью жизнеописаний императоров и великих мужей. Влияние Светония и Эйнхарда на средневековую историографию было многократно доказано. Вольфрам не был исключением. Он – человек эпохи Гогенштауфенов, при дворе которых, начиная с Оттона Фрейзингенского, культивировался миф о «translatio Imperii» – передаче прав Древнего Рима от римлян и византийцев современным германским императорам. Вольфрам черпал представления о жизни римских императоров из современных ему исторических произведений, среди которых важное место занимала «Хроника о двух градах» Оттона Фрейзингенского.

Вольфрам фон Эшенбах, возможно, был неграмотным и, скорее всего, не знал латинского языка. Однако исследователи его творчества подчеркивают, что в «Парцифале» явно прослеживается влияние «Хроники о двух градах» Оттона Фрейзингенского и «Хроники заморских земель» Вильгельма Тирского. Об отношении Вольфрама к сочинению Вильгельма Тирского[20] мы еще поговорим в соответствующих главах, посвященных его эпохе. Сейчас же мы должны остановиться на проблеме знакомства Вольфрама с «Хроникой» Оттона Фрейзингенского. Явные следы этого знакомства присутствуют в «Парцифале» как минимум в двух фрагментах. В первом случае Вольфрам упоминает папу Сильвестра и его чудеса, а во втором – использует образ пресвитера Иоанна, письмо которого было впервые предложено западноевропейскому читателю Оттоном Фрейзингенским[21]. Если легенду о папе Сильвестре Вольфрам мог почерпнуть из сочинения Оттона Фрейзингенского не напрямую, а через посредничество средневерхнемецкой рифмованной «Kaiserchronik», то появление фигуры пресвитера Иоанна в «Парцифале» скорее свидетельствует в пользу непосредственного знакомства Вольфрама фон Эшенбаха с повествованием Оттона Фрейзингенского.

Оттон, епископ Фрейзингена (1111/1114–1158), был образованнейшим человеком своего времени и придворным историографом германского короля (с 1155 г. императора) Фридриха I Барбароссы (1152–1190). По матери, Агнессе фон Вайблинген или Агнессе Салической (1072–1143), Оттон был внуком императора Генриха IV (1054–1105), знаменитого своей борьбой против папы Григория VII (1073–1085), стоянием в Каноссе и войной с собственным сыном Генрихом V (1106–1125). Оттон Фрейзингенский, много сделавший для развития политической идеологии германского императорского двора в эпоху Гогенштауфенов, интересовался историей Древнего Рима, особенно историей Позднеримской империи, и был в курсе политических дел современной ему Византии. В частности, сообщение Оттона об обручении наследника византийского престола Мануила Комнина, будущего императора Мануила I (1143–1180), и Берты Зульцбахской, сестры германской королевы Гертруды, запечатлело важный этап в становлении союза двух империй, направленного против Папства[22]. Это сообщение приведено в качестве эпиграфа к одной из глав нашей книги, ибо оно красноречиво свидетельствует о семейных узах, которые соединили дворы Комнинов и Гогенштауфенов и предопределили отношения двух империй в период Второго Крестового похода. Труд Оттона Фрейзингенского – вернее, пересказанные Оттоном источники, среди которых присутствуют «Хроника» Фрутольфа Михельсбергского, «История против язычников» Павла Орозия, «Церковная история» Евсевия Кесарийского в переводе Руфина, «Церковные истории» Сократа Схоластика, Созомена и Феодорита Кирского в латинской компиляции «Трехчастной истории» – снабдил Вольфрама фон Эшенбаха (или, что более вероятно, его информаторов и слушателей из числа капелланов ордена тамплиеров, знавших латинский язык) подробными сведениями о римских императорах, сыгравших ключевую роль в истории христианства. Имена этих римских императоров были уже хорошо известны при дворе Гогенштауфенов благодаря глоссаторам, которые занимались в XII в. комментированием римских императорских законов из Кодекса Юстиниана. Биографии этих римских императоров, с нашей точки зрения, повлияли на формирование некоторых сюжетных линий и образов «Парцифаля». Исследование истоков творчества Вольфрама побуждает также поразмышлять над проблемой присутствия в его творчестве некоторых персонажей ранневизантийской исторической литературы, сведения о которых он мог черпать из устной эпической и фольклорной традиции. Венец Константина, манивший Андроника Комнина, Исаака Ангела, а затем Балдуина Фландрского и других участников Четвертого Крестового похода в 1204 г., был удивительным образом связан с некоторыми героями Вольфрама фон Эшенбаха.

Оттон Фрейзингенский был современником выдающихся византийских императоров из династии Комнинов. Оттон родился, когда в далеком Константинополе правил Алексей I Комнин (1083–1118), а скончался в царствование его внука Мануила I Комнина (1143–1180), женатого на немецкой принцессе Берте Зульцбахской (1100–1159). Господствующее положение, которое занимала тогда Византийская империя в Восточной Европе и на Ближнем Востоке, активные отношения между Комнинами и Гогенштауфенами предопределили интерес Оттона Фрейзингенского к истории Восточной Римской империи. В центре размышлений Оттона над судьбами Византии находился прежде всего римский император Константин (306–337), основатель Константинополя, где в ходе Второго Крестового похода побывал современник Оттона, германский король Конрад III (1138–1152). Со времени появления легенды о Сильвестре и составления «Константинова Дара» император Константин воспринимался в западноевропейской исторической и канонической литературе как автократор, от которого Папство будто бы получило неограниченную власть над западным христианским миром. Оттон Фрейзингенский разделял этот миф и поэтому уделял эпохе Константина значительное место в своей «Хронике о двух градах», призванной стать историко-политическим манифестом Священной Римской империи. Рассказывая об эпохе Константина, Оттон Фрейзингенский опирался на сочинение Евсевия Кесарийского в латинском переводе Руфина, а также на ряд других источников, среди которых важное место занимала «Хроника» немецкого монаха Фрутольфа Михельсбергского. Фрутольф стал также источником для автора известной рифмованной «Kaiserchronik», написанной после 1146 г. на средневерхнемецком языке и способствовавшей популяризации исторических знаний в среде не владевшего латынью рыцарства. Благодаря этим сочинениям, ставшими важными памятниками немецкого Ренессанса XII в., некоторые эпизоды римско-византийской истории могли повлиять на творчество Вольфрама фон Эшенбаха.

Автор настоящей книги не является германистом, и его работа не претендует на то, чтобы считаться статусной работой по истории средневековой немецкой литературы. Мы хотели бы предложить читателю комментарий избранных фрагментов романа Вольфрама фон Эшенбаха, ставшего классикой средневековой немецкой литературы, в которых, по нашему мнению, отразились судьбы некоторых его современников. Предметом наших размышлений станет восприятие Вольфрамом фон Эшенбахом и его слушателями – немецкими рыцарями и знатными дамами – Востока и, в частности, Византии. Рассматривая творчество Вольфрама, нужно учитывать, что в его эпоху Византия по-прежнему оставалась ведущей державой Ближнего Востока несмотря на очевидное ослабление в период правления династии Ангелов (1185–1204). Этот статус Византия удерживала вплоть до трагических событий, произошедших в апреле 1204 г. Поэтому яркие описания восточных городов, предложенные Вольфрамом, несомненно подпитывались рассказами крестоносцев о Константинополе, Фессалониках, Трапезунде, Смирне, Антиохии и других мегаполисах павшей в 1204 г. империи. Мы упомянули здесь Антиохию далеко не случайно, ибо по условиям Девольского договора 1108 г., заключенного между императором Алексеем Комнином и предводителем норманнов Боэмундом Тарентским, Антиохия признавалась неотьемлемой часть Византийской империи, лишь переданной во временное владение норманнским князьям.

Эпоха Вольфрама была эпохой т. н. Ренессанса XII в. В это время интеллектуальные силы Западной Европы были уже достаточно развиты для того, чтобы осмыслять наследие античной, в первую очередь, римской цивилизации. Такие историки как Ордерик Виталий и Фрутольф Михельсбергский, Оттон Фрейзингенский и Вильгельм Тирский, поэты, такие как Роберт Вас и Кретьен де Труа, Генрих фон Вельдеке и Вольфрам фон Эшенбах искали истоки церковных и светских учреждений своего времени в сюжетах, связанных с историей и мифологией Древнего Рима. Ордерик Виталий, воспевая подвиги норманнского рыцарства, в своей «Церковной истории» продолжал труд Евсевия Кесарийского и пытался создать христианский идеал рыцарства посредством сближения образов современного ему рыцаря и первохристианского мученика. Оттон Фрейзингенский отстаивал теорию о «translatio Imperii», исходя из которой наследство Древнего Рима перешло от римлян к грекам, т. е. к византийцам, а от византийцев к германцам. Вильгельм Тирский утверждал, что современные ему крестоносцы продолжают борьбу византийского императора Ираклия (610–641), отбившего у персов Животворящее Древо Креста Христова, которое было некогда обретено императрицей Еленой, матерью Константина Великого. Роберт Вас и Генрих фон Вельдеке вдохновлялись творческим наследием Вергилия и Тита Ливия. Кретьен де Труа и Вольфрам фон Эшенбах были продолжателями артуровского цикла, происхождение которого восходит к позднеантичной эпохе.

Рыцарство, расцвет которого продолжался на протяжении всего XII столетия, стало важнейшим военным и социальным феноменом в жизни средневековой Европы. Рыцарство было связано своим происхождением не только с военными обычаями древних германцев и с интеллектуальным наследием римской армии. В значительной степени рыцарство было обязано своим возникновением тому мощному культурному влиянию, которое испытывали варварские королевства раннего Средневековья со стороны кочевников, в первую очередь гуннов, при известном посредничестве персидской и византийской военной элиты[23]. Споры об этническом происхождении и характере культуры гуннов не утихают до сих пор. Оставляя в стороне многочисленные дискуссии о языке гуннов и о формировании гуннского племенного союза[24], признаем вслед за такими специалистами в области гуннской археологии как И. П. Засецкая, В. П. Никоноров и Ю. С. Худяков, что погребальный обряд, распространение т. н. полихромного стиля и специфика военного искусства гуннов свидетельствуют об их протомонгольском происхождении и о связях с древним народом хунну[25].

Нет ничего удивительного во влиянии гуннов на развитие европейской военной культуры в раннее Средневековье. Гунны точно так же, как спустя много веков монголы, благодаря своим впечатляющим военно-политическим успехам оказали на военную культуру Европы широкое и разностороннее влияние. Гунны (хиониты), принявшие участие в осаде и взятии Амиды персами в 359 г.[26], а затем в разгроме римской армии под Адрианополем 9 августа 378 г., были обязаны своими успехами многовековым традициям всадничества и многовековому опыту войн с Китаем точно так же, как монгольские тумэны князей Чингизидов, разбившие польских и чешских рыцарей в битве при Легнице в 1241 г. Образ Аттилы нашел свое место в эпической традиции германцев, например, в «Песни о Нибелунгах» и в «Старшей Эдде». История меча короля Артура, изложенная автором старофранцузской «Вульгаты» и Томасом Мэлори, восходит к эпической истории Марсова меча Аттилы, известной благодаря готскому историку Иордану, пересказавшему сообщение римского дипломата и историка Приска Панийского[27]. Монгольская племенная номенклатура в XIII–XIV вв. полностью вытеснила тюркскую племенную номенклатуру[28] точно так же, как гунны истребили или ассимилировали в IV–V вв. сарматские племена южнорусских степей[29]. Мечи и доспехи, известные благодаря погребениям гуннской эпохи, повлияли на развитие европейского вооружения в раннее Средневековье подобно тому, как спустя много веков монгольское оружие предопределило направление развития латного рыцарского доспеха в позднее Средневековье. Однако носители рыцарской культуры, жившие в эпоху культурного Ренессанса XII в., например, упомянутые Ордерик Виталий, Оттон Фрейзингенский, Роберт Вас, Кретьен де Труа, Вольфрам фон Эшенбах, по существу, уже мало что знали о гуннах и еще не стали свидетелями нашествия монголов. Они стремились обнаружить истоки и смысл рыцарской идеологии в сюжетах, связанных с римской историей или мифологией. В начале XIII в. анонимный глоссатор «Хроники» Оттона Фрейзингенского писал: «Заметь, те, кого мы сейчас называем турками, в древности именовались гуннами, первоначально вышедшими из Каспийских ворот. А западные гунны – это те, кого мы называем венграми и аварами»[30]. В сознании немецкого образованного клирика, являвшегося современником Вольфрама, древние гунны и авары ассоциировались с сельджуками и мадьярами, которые еще сохраняли в начале XIII в. определенные пережитки кочевого образа жизни. Влияние гуннов на развитие раннесредневековых германских королевств, которое выразилось в распространении традиций всадничества, полихромного стиля в прикладном искусстве и в эпическом предании, было предано забвению.

Важнейшим фактором, определявшим характер европейского рыцарства как социального и культурного явления, без сомнения оставалось то высокое общественное положение, которое традиционно занимала в раннем германском обществе свободная женщина. Высокое общественное положение свободной женщины в германском племени было зафиксировано еще Цезарем и Тацитом[31], т. е. в эпоху, когда германцы переживали стадию разложения родового строя, а племя превращалось из аморфной этнической общности в военную структуру[32]. В более позднее время знаменитый конфликт византийской императрицы Элии Евдоксии с Константинопольским епископом Иоанном Златоустом демонстрирует нам два абсолютно различных типа понимания роли и места знатной женщины в позднеримском обществе и в Церкви[33]. Этот конфликт можно понять только в том случае, если мы вспомним, какое место отводилось женщине в традиционном эллинистическом мире (1 Кор 14:34–35) и какое место свободная женщина, т. е. не рабыня, занимала у древних германцев. Элия Евдоксия была не «беснующейся Иродиадой», как будто бы восклицал Иоанн Златоуст[34], а дочерью франкского военачальника на римской службе Флавия Баутона. Именно этим обстоятельством объяснялись ее смелость и независимость как от мужа, императора Аркадия (395–408), так и от церковной иерархии. Вместе с тем, несмотря на конфликт Элии Евдоксии и Иоанна Златоуста, образы христианских мучениц и праведных императриц – в первую очередь императрицы Елены, матери Константина, – созданные Евсевием и канонизированные церковной традицией, способствовали известной эмансипации знатной женщины в ранневизантийском обществе. Благодаря Прокопию Кесарийскому символом подобной эмансипации стала византийская императрица Феодора, жена Юстиниана I (527–565)[35].

В эпоху Ренессанса XII в. многовековая трансформация обычаев древней германской знати под влиянием христианства была завершена и привела к рождению куртуазного культа прекрасной дамы во Франции, Нормандии, на Сицилии и в южной Германии. Куртуазный культ расцвел и особенно активно пропагандировался при дворах кастильской королевы доньи Урраки, англо-норманнской королевы Матильды, иерусалимской королевы Мелисенды, английской королевы Элеоноры Аквитанской и византийской императрицы Марии Антиохийской. Роман «Парцифаль» является прекрасной иллюстрацией ключевого положения знатной женщины в рыцарском социуме романо-германского Средневековья. В силу данного обстоятельства роман Вольфрама является фундаментальным литературным произведением с точки зрения развития современной цивилизации. Поэтому одной из целей настоящей книги является исследование того, как повлияли на поэзию Вольфрама сюжеты и образы, связанные своим происхождением с культурным наследием Позднеримской (Ранневизантийской) империи.

Мы глубоко убеждены в том, что история европейской средневековой литературы неразрывно связана с византинистикой. Во второй половине XIX в. благодаря Карлу Бургхардту, Гастону Буассье, Карлу Крумбахеру, Густаву Шлюмбергеру византинистика заняла достойное место среди исторических дисциплин, без которых в современном мире немыслимо и невозможно существование ни теологии, ни философии, ни литературоведения. Впрочем, сам по себе термин «гуманитарная» наука применительно к византинистике, в сущности, ущербен, ибо византинист, изучающий биографии и поступки своих героев, не может ограничиваться лишь рассмотрением материальной сферы их деятельности, но прежде всего должен искать их духовные побуждения. Немецкий термин «Geisteswissenschaft» («духовная наука») гораздо более точно соответствует подлинному призванию византинистики, высшим проявлением которой является осмысление истории Восточной Римской цивилизации, породившее, в частности, опыт философии истории сэра Арнольда Тойнби. Поэтому наш комментарий является опытом византиноведческого исследования. Цитаты из романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» даны в работе на средневерхнемецком языке, снабжены переводом на современный немецкий язык в примечаниях, а также русским переводом в скобках. Ссылки на античных и ранневизантийских авторов даны по классической системе цитирования древних авторов в принятых сокращениях непосредственно в сносках. Ссылки на авторов средневизантийского периода, а также на романо-германских средневековых авторов даны в соответствии с обычными требованиями, предъявляемыми к научной литературе. Иллюстрации в книге подобраны с учетом того, насколько они отражают исследуемую в книге проблематику. Перечень источников и историографии в конце книги представляет собой избранный список работ, наиболее важных в контексте изучаемой проблематики, и не претендует на исчерпывающий характер.

Роман Вольфрама фон Эшенбаха стал своеобразным отражением в рыцарской литературе эпохи Крестовых походов, которые были глобальным столкновением Запада и Востока, и во многом предопределили последущее развитие европейской цивилизации. Важнейшее место в этом столкновении занимала Византия, и поэтому было бы весьма странно, если бы Вольфрам, много писавший об арабах, никак не упомянул в своем романе Византию. Биография Гамурета Анжуйского, изложенная в «Парцифале», представляет собой литературный синтез, написанный на реальном историческом фоне. Возможно, Гамурет Анжуйский был создан Вольфрамом под влиянием различных исторических персонажей – норманнских рыцарей и авантюристов, воевавших на Востоке, таких, например, как Эвре, Роберт Криспин и Руссель де Байоль, или же под влиянием современных Вольфраму европейских монархов – короля Ричарда I Львиное Сердце и императора Оттона IV. Однако, с нашей точки зрения, одним из исторических прототипов Гамурета Анжуйского стал современник Вольфрама, который был хорошо известен в Западной Европе уже в начале XIII в., но который, к сожалению, обойден вниманием исследователей-германистов. Имя этого человека – византийский император Андроник I Комнин (1183–1185), бурная жизнь и трагическое царствование которого потрясли многих современников. Но для того, чтобы разговор о творчестве Вольфрама фон Эшенбаха и об использованных им византийских мотивах был более обстоятельным, необходимо начать наш путь издалека…

В заключение мы хотели бы высказать благодарность и глубокую признательность нашему учителю, ведущему специалисту по истории Византийской империи в Санкт-Петербургском Государственном Университете, доктору исторических наук, профессору Галине Евгеньевне Лебедевой (1935–2021), многолетнее научное руководство и помощь которой привили нам любовь не только к византийской истории, но и к немецкой рыцарской культуре.

Император Андроник Комнин и Вольфрам фон Эшенбах

Kaloiohannes Constantinopolitanus Imperator

qui filio suo Manuel sororem reginae Gerdrudis desponsando

cum Romano rege Conrado amiciciae fedus Inierat

Otto von Freisingen, Chronica VII, 28

do Kriechen so

stuont daz man hort dar Inne vant,

da vergultez niht des keisers hant

Wolfram von Eschenbach, Parzival 563, 5–11

Вольфрам фон Эшенбах был знаком с хроникой Вильгельма Тирского, что подтверждается исследованиями специалистов и упоминанием в «Парцифале» под видом службы Гамурета Арабскому (т. е. Фатимидскому) халифу египетской экспедиции Мануила I Комнина, предпринятой в 1169 г. Если Вольфрам знал хронику Вильгельма Тирского и черпал из нее для своего романа византийские сюжеты, почему бы в таком случае не предположить, что наш миннезингер мог быть прекрасно осведомлен об истории выдающегося авантюриста и искателя романтических приключений Андроника I Комнина, реальная биография которого в некоторых эпизодах сильно напоминает литературную биографию Гамурета Анжуйского? История Андроника Комнина была хорошо известна многим современникам Вольфрама в Западной Европе, в частности, французскому рыцарю Роберу де Клари, принимавшему непосредственное участие в Четвертом Крестовом походе и во взятии Константинополя в 1204 г. Как известно, Вольфрам о завоевании Константинополя крестоносцами помнил хорошо. Рассмотрим биографию императора Андроника более внимательно и попытаемся отыскать параллели между исторической биографией Андроника Комнина и литературной биографией Гамурета.

Император Андроник I Комнин перед Христом. Византийский аспрон, реверс.

Император Андроник Комнин (1182–1185) по сравнению со многими своими предшественниками обладал поистине выдающимся и знатным происхождением. Он был внуком Алексея I Комнина (1081–1118), племянником как Иоанна II (1118–1143), так и знаменитой писательницы Анны Комниной. Романтические приключения Андроника Комнина и его зловещая судьба вдохновляли многих западноевропейских писателей и служителей Клио – от рыцаря Робера де Клари до профессора Шарля Диля[36]. Могла ли бурная жизнь Андроника оставить след в творчестве Вольфрама, который был его младшим современником?

Отец Андроника севастократор Исаак (1093 – после 1152) был вторым сыном императора Алексея Комнина и императрицы Ирины Дукены[37]. Он родился 16 января 1093 г., почти десять лет спустя после рождения своей старшей сестры Анны Комниной, ставшей впоследствии выдающимся историком. Как известно, до появления на свет младшего брата Иоанна Анна Комнина была официальной наследницей престола. Она была обручена с кесарем Константином Дукой, сыном императора Михаила VII Дуки Парапинака (1071–1078) и императрицы Марии Аланской[38]. После рождения Иоанна в 1087 г., по словам Фердинанда Шаландона, произошел государственный переворот[39]. Исследователи много писали об этом перевороте, который, по существу, сломал жизнь старшей дочери императора Алексея I.

Как отмечала впоследствии сама Анна Комнина на страницах «Алексиады», ее кортеж, в котором она ехала вместе с женихом, «белокурым Менелаем», сопровождали аккламации жителей Константинополя, подобающие императорским особам. В Византии церковное обручение рассматривалось в описываемую эпоху как состояние, равносильное браку, поэтому и титул наследника престола автоматически перешел Анне Комниной, воспитывавшейся при дворе будущей свекрови императрицы Марии Аланской. Злые языки придворных судачили о том, что мать императора Алексея всесильная Анна Далассина собирается развести сына с женой Ириной и организовать его брак с Марией Аланской[40], которая мечтала уподобиться своим предшественницам – Феофано (941 – после 976) и Зое Порфирородной (978–1050). Однако рождение у Алексея и Ирины в 1087 г. сына Иоанна, а в 1093 г. сына Исаака рассеяло подобные слухи и разочаровало красавицу Марию Аланскую, которая некогда усыновила Алексея Комнина и содействовала перевороту. (Во многом благодаря Марии Аланской Алексей смог свергнуть Никифора III Вотаниата (1078–1081) и захватил престол весной 1081 г.) Вскоре после рождения первого сына Алексей запретил Константину Дуке носить пурпурные сапоги, выдворил Марию Аланскую из дворца и отправил ее в Манганский монастырь, а маленького Иоанна провозгласил наследником. Константин Дука, живший теперь в постоянном страхе перед перспективой скорого ослепления или оскопления, скончался в 1095 г., а два года спустя Анну Комнину выдали замуж за кесаря Никифора Вриенния. И хотя их брак можно было бы назвать счастливым – у пары появилось четверо детей, – однако Анна затаила против брата Иоанна чувство непримиримой ненависти. Именно Иоанн самим фактом своего появления на свет отнял у нее престол, принадлежавший ей по праву первородства, разрушил ее уютный мир детства, в котором она была так счастлива. Анна готовилась мстить, а между тем братья Иоанн и Исаак росли в атмосфере отцовского обожания. В возрасте шестнадцати или семнадцати лет Иоанн был обручен, а вскоре и заключил брак с Пирошкой Арпад, дочерью венгерского короля Ласло I Святого, которая в 1118 г. стала императрицей Ириной Венгерской. Стройная рыжеволосая красавица родила Иоанну четверых сыновей, младшим из которых был будущий император Мануил I, родившийся 28 ноября 1118 г. В 1108 г. имя Иоанна как соправителя отца было включено в текст Девольского договора, заключенного императором Алексеем с побежденным Боэмундом Тарентским. В 1112 г. Алексей вел переговоры с Римским папой Пасхалием II (1099–1118) о провозглашении своего старшего сына в Риме императором Западной Римской империи в обмен на военную помощь папе против германского короля Генриха V и церковную унию. Алексей оставил сыну Иоанну своеобразное завещание, известное под названием «Музы», в котором начертал образ идеального василевса, василевса-рыцаря.