У каждого своя зима

Лука пришёл после неё. Поставил рядом два пустых ведра, перешагнул через желобок и занял место, где стадо пыталось повернуть к огороду. Теперь они работали молча, короткими окликами направляя животных. Корыто опустошалось скорее, чем наполнялось, и приходилось ждать, пока новая вода покроет дно. Во время ожидания овцы тянулись к луже под бортом. Аким подправил полого лежавшую доску, чтобы вода уходила от ног, а не застаивалась в самом проходе.

В какой-то момент Дуня подняла голову и увидела, что солнце сдвинулось за плечо брата. Она бы сказала, они только начали. Руки уже заныли от постоянного движения: отвести, придержать, приподнять шерстяной бок, не дать жадной до воды морде лечь поверх другой. Вздохнув, она приняла от Луки полное ведро и понесла к крайнему корыту, меньшему, куда они отвели нескольких животных.

Хозяин вышел из огорода с маленькой девочкой. У девочки было большое яблоко, явно надкушенное кем-то другим: она держала его обеими руками, не зная, с какой стороны удобнее подступиться. Поглядев на овец, спросила у Дуни, все ли они её.

— Не все.

— А какие ваши?

Дуня указала на красную метку.

— С пятном.

Девочка долго выбирала взглядом.

— Я бы вон ту взяла. Она маленькая.

— Маленькие больше заботы требуют.

— Так ведь её и любить легче. На руки можно.

Дуня рассмеялась. Девочка отступила, решив, что над ней смеются, но Дуня позвала её ближе и дала прикоснуться к сухой шерсти на загривке молодой овцы. Животное терпело недолго; повернуло голову, чихнуло и ушло, оставив на детских пальцах запах, который девочка долго нюхала с удивлением.

Когда отара наконец отошла от воды, хозяин проводил их до забора. Лука протянул ему деньги, тот убрал, не разглядывая, и сказал, что через пару дней подсохнет. Дуня посмотрела на полосу глины. К тому времени им нужно будет уйти дальше; сухой участок останется другим людям.

* * *

К вечеру Анисья сварила густую похлёбку. Овцы лежали на пологом месте выше сырости, привыкая к новому кругу запахов. Федот первым попробовал устроиться возле котла, но Аким отослал его сменить Савву: тот с самого выхода всё время находился при отаре. Федот вскочил слишком быстро, пролив на сапог воду из кружки, и ушёл, на ходу встряхивая ногой.

— У него это к вечеру проходит? — спросила Анисья.

— Что?

— Прыгать.

Аким покачал головой.

— Спит ещё быстрее.

Лука улыбнулся. Дуня увидела у него привычную детскую складку возле рта, ту, которая в последнее время исчезала, как только появлялись посторонние. Он сидел прямо на земле, подкладывая под себя край мешка, и держал миску обеими руками. Он ел чужой ложкой. Отцовскую Дуня везла в полотняном мешочке с письмом, хотя брать не собиралась: просто мыла всё, что нашли в сарае, завернула и положила. Теперь и признаться было неловко, будто она увезла дорогую вещь тайком.

Савва пришёл последним. Опустился на перевёрнутый ящик, вытянул ноги и долго развязывал ремешок сумки. Дуня подала ему хлеб; он принял, не отрывая взгляда от узла, затем вдруг замер.

— Что? — спросила она.

— Крепко завязал. Пока руки тёплые были.

Она взяла ремешок, ослабила и вернула сумку. Старик достал маленький пузырёк, растёр несколько капель в ладонях, потом убрал его глубоко, словно больше никто не должен был видеть, что пальцам требуется помощь.

Дуня повернулась к костру. На голове Акима от отблесков огня появилась медная полоска; небо за его плечом уже посерело. Он рассказывал Луке, как прошлой зимой Марфа переделала шинель человеку, который велел сделать её совершенно новой, но сохранить старые пуговицы, ворот и подкладку. Чем больше вещей требовалось сохранить, тем меньше ткани разрешалось отпороть. В конце Аким замолчал, давая Луке самому представить результат.

— И что она ему сшила?

— То, что он просил. Он сказал, ничего не переменилось.

Анисья засмеялась громче всех. Савва покачал головой:

— Чего ж он носить её не мог? И не мучил бы женщину.

Потом заговорили об обратной дороге. Савва пояснил, что возвращаться в Александровское после перегона не собирается. Сын Николай живёт в Прасковее, зовёт к себе, работы по дворам старому хватит, если сидеть станет невмоготу.

— А на будущий год? — спросил Лука.

— На будущий год ты сам поведёшь.

Он сказал это легко, зачерпнув из миски, и Лука сперва улыбнулся, приняв за похвалу. Но Савва спокойно продолжал есть, и улыбка Луки пропала.

— Совсем, что ли?

— Не нанимался ещё. Посмотрю.

Дуня знала эту отговорку. Ею старик пользовался ещё летом, когда она спрашивала, поедет ли к сыну после их дороги. Тогда он говорил: надо сначала увидеть, как приготовились внизу. Сейчас до низа оставалось почти три недели, и он уже нашёл следующее «посмотрю».

Лука отставил пустую миску.

— Мы вам работу оставим. В кошарах можно, там ходить столько не надо.

— Ноги пока свои. Дойдём — там решим.

— У меня и место найдётся.

Савва поднял голову.

— Мне к Николаю надо, Лука. До ваших кошар дойду, рассчитаемся — и к нему.

Аким попросил хлеба. Анисья передала остаток, завернула нож в полотенце, и разговор свернул к тому, хватит ли завтра припаса или придётся покупать на дороге. Дуня подвинула Савве миску. Старик поблагодарил и спросил у Анисьи, где утром достать свежего; брату отвечать больше не стал.

Когда поднялась луна, Лука пошёл проверить край отары. Аким ушёл ему навстречу, чтобы поговорить о ночных сменах, а Савва лёг возле повозки, отвернувшись от костра. Дуня принесла Федоту миску. Он ел стоя, держа её неловко: не привык одновременно смотреть на овец и на собственную ложку. Она попросила, чтобы хотя бы сел.

— Тогда пропущу, — сказал он.

— Кого?

— Которые встанут.

— Они уже встают. Вон та, с чёрным носом. Видишь? И ничего пока от тебя не надо.

Федот посмотрел. Овца переступила ближе к лежавшей соседке и снова улеглась. Он сел на корточки, а Дуня осталась рядом, пока он ел. В темноте смешались цвета шерсти; красные метки исчезли раньше остальных различий, и теперь она видела только спины, отдельные уши и тёмные провалы между животными. Днём ей хотелось выделить своё; ночью всё вокруг принадлежало одному слуху.

— Лука Васильич сердится, — сказал Федот.

— С чего ты взял?

— Вы когда говорили, у него шея покраснела.

Она усмехнулась.

— У него она и от воротника краснеет.

— Это я знаю.

Дуня посмотрела на него. Он уже не улыбался, и она не стала отделываться ещё одной шуткой.

— Ему не нравится, что я уезжаю.

— А вы уезжаете?

— Уезжаю.

Федот провёл ложкой по миске, собирая со дна.

— Анисья говорила, хлеб печь будете.

— Буду, если с Александрой сойдёмся.

— У неё там лавка?

— Небольшая. Заказы берёт. Не всё сразу выходит, вот и зовёт.

— А вам лучше выходит?

Вопрос оказался таким простым, что Дуня некоторое время не знала, что на него ответить. Дома она пекла лучше многих. Но дома знала муку, печь и тех, кто будет есть; брат хвалил хлеб, потому что был голоден, отец искал корку потолще. Это не означало, что в Прасковее люди принесут ей деньги.

— Разное умеем, — сказала она. — Я попробую.

— Если выйдет, дайте мне знать. Приду покупать.

— За столько вёрст из-за хлеба не ходят.

Федот постучал ложкой о край миски.

— Я к тому времени верхом буду.

Он сказал это без шутки. Дуня забрала пустую посуду и понесла к повозке. Представила Федота, привязывающего собственную лошадь возле пекарни, и улыбнулась.

* * *

Письмо она прочитала под пологом, прикрыв огонёк ладонью. Александра писала крупно, сильно нажимая пером; чернила кое-где прошли на другую сторону. У неё нужно было чинить нижнюю часть печи, покупать муку до осеннего подорожания и менять стол, который расшатался возле стены. О деньгах написала прямо, без уговора: сколько Дуня сможет вложить, как будут считать расходы и что сделают, если одна захочет уйти. В конце, уже между тесными строками, стояло: «Платить себе надо с первого заработка, а то я всякий раз в хозяйство кладу и опять хожу в чужих башмаках».

Дуня знала эти башмаки. Они достались Александре от сестры, почти новые, после её отъезда; чужими же хозяйка называла их потому, что носок жал на одном пальце и приходилось к вечеру снимать обувь под столом. Летом в Александровском она сидела так на крыльце, разминая ступню, и рассказывала о печи, будто та была женщиной с трудным характером: со всяким может поругаться, а работу всё равно сделает.

Тогда Дуня сказала, что приехала бы. Александра не бросилась её обнимать. Спросила, что скажет брат. Дуня ответила: брат взрослый. И обе рассмеялись, потому что взрослость братьев редко помогала с первого раза.

Теперь Лука спал по другую сторону повозки. Дуня слышала, как он кашлянул, устраиваясь удобнее, затем наступила тишина. Между ними были мешки, точило, запас хлеба, связка деревянных ложек, весь общий путь, на который они всё-таки вышли вместе. Она свернула письмо по старым сгибам, задержала пальцы на отцовской ложке и вынула её из мешочка.

Ложка была тёмная, гладкая у черенка. Её когда-то обжёг край котла, и с одной стороны осталось чёрное пятно. Дуня вынесла ложку наружу, ощупью нашла братов мешок и положила сверху. От шума ткани Лука приподнялся на локте.

— Что такое?

— Ничего. Ложка тебе.

Он взял её. Дуня увидела, как его большой палец лёг на чёрный край.

— А у тебя есть?

— Есть.

— Оставь себе, если хочешь.

— Я тебе принесла.

Он сел. За спиной у него Бурый поднял голову и снова опустил её на лапы.

— Дуня, — сказал Лука, — я не затем её вёз, чтобы ты ела простой.

— Ты её вообще не вёз. Она у меня была.

Он улыбнулся в темноте, и она услышала улыбку прежде, чем увидела.

— Вот и разобрались.

Дуня присела возле него. Они посмотрели на спящих овец, на красноватую точку догоравшего костра. Федот шёл вдоль края отары, очень стараясь ступать бесшумно; сухая трава под его ногами шуршала громче обычных шагов. Дуня хотела сказать брату, чтобы перестал обещать за неё. Не сказала. За день уже наговорили достаточно, а сидеть рядом без обещаний тоже было можно.

Наконец Лука лёг, укрывшись пологом до подбородка. Ложку сунул в свёрнутую одежду у изголовья. Дуня вернулась к своему месту. Далеко по дороге прошла одинокая повозка; сначала было слышно, как звенит железо у колеса, потом всё затихло. Первая ночь началась, когда перестали ждать последнего дневного дела.

Глава 3. Земля под ногами

Лука проснулся оттого, что Пятак толкнул его мордой в плечо. Пёс стоял так близко, что весь мир сперва состоял из мокрого носа и тёплого дыхания. Лука отвёл его рукой, сел и увидел Федота на другом краю стоянки. Тот держался за пояс, наклонившись вперёд, и смотрел на землю.

— Что там?

Федот не услышал. Лука поднялся и подошёл. У ног парня лежало несколько мелких яблок, высыпавшихся из-за пазухи. Он собирал их одно за другим, как будто за ночь больше не случилось ничего, о чём стоило бы говорить.

— Откуда взял?

— Девчонка принесла. Которая у воды. Вечером ещё.

— Ты на смене яблоки ел?

Федот разогнулся.

— Ел. А овцы, пока я ел, лежали. Я посматривал.

Он протянул два самых крупных. Лука взял одно, надкусил; оказалось кислое и твёрдое. Проснулся сразу. На шапке Федота блестела роса, но глаза были ясные. Ночная смена закончилась раньше, и он успел поспать, пока при отаре оставался Аким.

— Хоть вымоешь сначала, — сказал Лука.

— Роса вымыла.

— Роса у тебя и сапоги чистит?

Федот поглядел на свои сапоги, на которых вчерашняя грязь уже подсохла, и рассмеялся. Лука доел яблоко, не особенно морщась. Хотелось показать, что и он умеет есть кислое, хотя состязаться с Федотом в подобных вещах было поздно и некстати.

У повозки Анисья раздувала огонь. Над котлом парило так густо, что её лицо исчезало, когда она нагибалась. Дуня полоскала миски, выбрав для них отдельное ведро; грязную воду носила подальше от места, где лежали животные. Савва сидел на ящике и вынимал из сапог стельки. На одном чулке возле пятки было тёмное пятно.

— Натёрли? — спросил Лука.

— Сапог давно натирает, ноги новые не выдают.

Лука нагнулся. Старик сразу опустил ногу и стал натягивать чулок.

— Давайте посмотрим.

— Что там глядеть? Кожа. У тебя такая же.

Сказано было резко. Лука выпрямился. Савва постоял, попробовал ногу, затем будто вспомнил что-то и достал из сумки полоску чистого полотна. Пока старик обматывал пятку, Лука придерживал его сапог, не задавая больше вопросов.

Отара поднялась не вся сразу. Часть животных ещё лежала, жуя; другие уже разошлись по траве вокруг стоянки. Перед тем как двинуться, надо было снова напоить. Они вернулись к корытам, и работа у воды повторилась почти в точности, только Лука теперь понимал, почему Савва вчера остановился так рано. Если бы ушли за глинистую полосу, на один этот подход потратили бы лишний час и вернулись с ногами, облепленными грязью.

Путь на восток начинался за небольшим подъёмом. Отсюда можно было держаться привычной дороги, идти вдоль её изгибов, ночевать у следующего двора. Можно было срезать по старой полосе меж двух участков: там раньше возили сено, земля стояла выше сырости и вывела бы их к сухому гребню. Савва ходил этим путём несколько лет назад. Он показал Луке дальний тёмный бугор и сказал, что за ним найдут выезд.

— А вода?

— После спуска. Только глянуть сперва надо. Вверху не стойте.

Лука вывел рыжего, подтянул подпругу и поехал вперёд. Он любил эти минуты больше общего движения: лошадь шла охотно, никто не останавливался без видимой причины, можно было оглянуться и сразу увидеть, сколько осталось позади. Ветер ещё не поднялся, пахло влажной землёй и тем резким осенним запахом, который оставался на пальцах, если растереть сухую траву.

На подъёме рыжий сам сбавил шаг. Лука не стал понукать. Сверху открылась полоса свежей пахоты. Там, где Савва помнил проезд, стояли в земле колышки, а дальше, за ними, тянулся новый ровный след бороны. По склону шёл человек с двумя волами. Увидев верхового, он остановился и опёрся на рукоять.

Лука спешился, чтобы подойти краем дороги и не топтать рыхлую землю. Человек был старше его лет на десять, с обожжённым ветром лицом. Из-под незастёгнутого ворота виднелся серый край нательной рубахи, на рукаве тянулся грубый шов.

— Здесь проезд был, — сказал Лука.

— Был.

— К низу, мимо бугра.

— Знаю, где был.

Волы стояли терпеливо; один повернул голову и лизнул себе бок. Лука посмотрел на полосы бороны. По ним можно было проехать одному, не нанеся великого ущерба, однако шесть сотен овец превратили бы рыхлую землю в совсем другое место.

— Мы с отарой. Там прошли бы по краю, где ещё не брали.

Человек повёл подбородком к колышкам.

— До них моё. За ними соседово. Он тоже не пустит: посеял позавчера. Дорога у вас вон там.

— Там крюк.

— А у меня хлеб.

Он не сердился. От этого Лука почувствовал себя человеком, который просит странную вещь и сам ещё не замечает её странности. Всё поле лежало перед ними, огромное для двух рук за бороной и маленькое для отары, способной пересечь его за несколько минут. Лука вспомнил свою злость на мальчика, однажды выпустившего коров к их запасённому сену, и перестал подыскивать следующую просьбу.

— Я не знал, что проезд забрали.

— Весной уже здесь пахали. Через бугор верхом пройдёте, а скотину выводите на дорогу.

Человек снова взялся за рукоять. Лука придержал рыжего, давая волам развернуться. Они прошли тяжело, размеренно; под ногами крошилась тёмная земля. Ветер донёс от отары лай. Лука поднялся на бугор и увидел, что головные уже идут к полосе, где он стоял.

Он вскочил в седло и помчался вниз.

* * *

Савва успел остановить передних, но вся отара не могла остановиться сразу. Сзади продолжали подгонять, не видя, что изменилось за склоном. Лука замахал рукой ещё издали. Федот принял знак за просьбу придержать левую сторону, побежал туда, а освобождённый правый край потянулся к зелёной полосе у пахоты.

Лука выехал наперерез. Рыжий не любил тесноты овечьих спин и шарахнулся, когда прямо под ноги ему метнулась молодая овца. Лука удержался, взявшись за гриву; повод ушёл из одной руки, и теперь он пытался одновременно остановить лошадь и крикнуть Федоту, чтобы тот не бежал за Пятаком.

Пятак увидел разбегающихся животных и заработал слишком широко. Отрезал пятерых от общего края, загнал их в ложбинку и, гордясь удачей, принялся лаять. Федот бросился следом. Овцы выскочили с другой стороны, парень поскользнулся на влажном дёрне и рухнул на колено.

Дуня оказалась ближе остальных. Она остановила Пятака голосом, который Лука редко от неё слышал, затем вышла перед пятёркой с поднятыми руками. Животные притормозили. Федот поднялся, кривя лицо, и попытался снова побежать, но Дуня велела ему идти шагом. Аким подошёл сбоку и за несколько движений вернул отделившихся к хвосту отары.

Лука слез с рыжего. Сердце билось до боли под ложечкой. Он привязал лошадь к повозке, прошёл к Федоту и спросил, цела ли нога.

— Цела.

— Почему тогда кривишься?

— Земля твёрдая.

На колене у него темнело мокрое пятно, штанина была разодрана ещё шире вчерашней зацепки. Дуня попросила показать, но Федот попятился.

— Потом. Всё идёт.

— Ничего пока не идёт, — сказал Лука. — Сядь.

Федот сел на край колеи и принялся заворачивать штанину. Кожа оказалась содрана, крови было немного. Дуня принесла чистую воду, смыла приставшую землю. Пока она работала, Федот смотрел в сторону и пытался шутить, но при каждом прикосновении обрывал себя коротким вздохом.

— Ногу согни, — попросил Лука.

Парень согнул, выпрямил и поднялся. Постоял на ней, затем сделал несколько шагов. Хромал от боли, однако нога держала. Дуня перевязала колено чистым полотном, не затягивая туго. На повозку его посадили на первый час, а Анисья велела не уронить узел, который снова пришлось подвинуть ради чужой нужды.

Савва подошёл к Луке.

— С пахотой как?

— Нельзя там. Весной взяли.

— Я в прошлом году ниже ходил. Твоему отцу говорил, что глянуть надо.

— Глянул.

Старик посмотрел на пустую дорожную полосу, по которой они уже не пойдут. Ничего не сказал ни о потерянном часе, ни о том, как Лука махал рукой. Потом повернулся к Акиму и стал объяснять новый поворот; говорил медленно, показывая не туда, где стояли сами, а на дальнюю линию дороги. Лука слушал и понимал, что должен повторить это Федоту, когда тот спустится с повозки. Приказа «держи справа» хватало лишь до первой перемены места.

Они повели животных назад по собственному следу. Часть уже успела пощипать траву и возвращалась неохотно. Лука работал на краю один, потому что Федот сидел на повозке; Пятак ходил рядом, у самой ноги, время от времени поглядывая вверх. За сорванное движение псу уже досталось окриком, и теперь он ждал, когда ему снова позволят делать полезное.

Дуня прошла мимо с пустым ведром.

— Акимовы деньги отдала, — сказала она.

Лука не сразу понял.

— Кому?

— Человеку с пустой телегой. Анисья знает его, он в Александровское. Адрес повторил. Акиму уже сказала.

Лука кивнул и пропустил вперёд ещё несколько овец. Посмотрел на Акима: тот что-то сказал Анисье, оба засмеялись. Значит, она действительно знала посыльного.

* * *

К полудню они вышли на дорогу, которую можно было выбрать сразу. Лука посматривал на солнце и прикидывал, сколько удалось бы пройти, не сделай он этого крюка. Савва заметил, но не стал его утешать. Старик шёл вдоль отары с палкой, которую утром вырезал из сухой ветви; иногда опирался, иногда просто нёс поперёк ладони, словно палка была ещё одной вещью, не имеющей отношения к ногам.

Повозка догнала их на ровном участке. Федот слез, попробовал пройти рядом, затем сказал, что сзади справится. Лука хотел отправить его обратно на сиденье, но Аким возразил:

— Пусть идёт, пока ровно. Останется тут, если заболело. Я вижу.

Федот посмотрел на Акима с такой благодарностью, будто ему разрешили участвовать в празднике. Лука отошёл к голове отары и позволил обоим решить самим. Это было небольшое уступленное место, величиной в десяток шагов, однако весь остаток перехода он всё равно оглядывался.

По левую руку открылась далёкая светлая вода. Издали она казалась неподвижной; только у берега колыхалась узкая полоса отражений. Лука спросил у Саввы, нельзя ли спуститься там. Тот назвал место ниже, где подход был лучше, и показал бугор, который нужно обойти. Лука вспомнил пахоту и не поехал наугад: позвал Акима, передал ему передний край и сам пошёл с Саввой к спуску.

Вблизи вода оказалась небольшой запрудой при дворе, а не свободным речным плёсом. Возле берега стояли чьи-то гуси, в мокрой земле отпечатались колёса. Хозяин разрешил напоить с другой стороны, где не брали воду для дома. Там было теснее, зато берег держал. Савва прошёл его до самого конца, потыкал палкой, вытащил из ила старую ветку.

— Вот здесь руками встанем. Дальше мягко.

Лука проверил следом. Двоим можно было встать на твёрдом и руками придерживать овец, чтобы не лезли в ил; подходить опять придётся не всем сразу. Он вернулся к отаре и рассказал остальным весь порядок, включая то, где будет ждать Анисья. Та послушала с повозки, наклонив голову.

— Нас тоже в воду поставишь?

— Вас пока на берег.

— Пока уже хорошо.

Они управились спокойнее, чем утром. Лука несколько раз поймал себя на том, что ждёт новой неудачи именно потому, что всё идёт ровно. Пятак держался сбоку, не забегал перед овцами. Федот действовал медленнее обычного и оттого реже мешал Акиму. Когда закончилась очередь, Дуня сняла платок, промокший по краю, и завязала другим концом. Лицо у неё было красное от работы.

На кормёжке Лука растянулся на сухом склоне, подложив руки под голову. Над ним ходили облака, похожие снизу на неровную подкладку овчинного полушубка. Он помнил, как отец вытягивал такой полушубок на коленях, проверяя мездру, и ворчал, что люди только снаружи смотрят. Лука машинально поискал привычное слово, которым отец называл слишком мягкую шкуру, и не нашёл. От этого короткого провала стало страшнее, чем от утренней пахоты. Пока вещи лежали на повозке, казалось, всё можно удержать; голос уходил без спроса.

Дуня села чуть ниже, на собственный сложенный платок. Достала иглу и принялась за Федотову штанину: парень на время переоделся за повозкой в старые портки и теперь ходил, стараясь держаться подальше от женщин.

— Он сам мог, — сказал Лука.

— У него стежки большие. Завтра опять зацепится.

— Я в его годы сам шил.

— Знаю. Я после тебя распарывала.

Он улыбнулся. Дуня прищурилась, вдела нитку в иглу и опустила руки на колени.

— Не думай о проезде. Теперь знаешь.

— А если бы я не успел вернуться?

Она посмотрела на него внимательнее.

— Успел же. Считай, повезло.

Луке хотелось, чтобы она сказала что-нибудь другое: что он правильно поехал, правильно увидел, правильно остановил. Дуня зашивала разрыв. Он отвёл глаза от шитья у неё на коленях.

Он повернулся на бок и спросил, зачем ей самой идти весь путь. Можно было сесть на попутную повозку, доехать до Прасковеи раньше, подготовить свою пекарню, а овец он приведёт вместе с остальными. В его предложении было настоящее удобство; он говорил мягко и слышал это.

Дуня долго не отвечала. Он решил, что обиделась. Но она лишь закончила шов, закрепила нитку и откусила конец.

— Ты их там продашь?

— По твоей цене.

— А если цена будет меньше?

— Подождём.

— А если я ждать не хочу?