У каждого своя зима

А.М. Сунгурский

У каждого своя зима

Глава 1. Две метки

Дуня стояла в проходе между плетнями и не пускала овец.

Они упирались ей в юбку, тянулись мордами к свету за воротами; сзади напирали новые, и от всей этой тесной, тёплой массы шёл пар. Впереди толкалась старая овца с отвисшим левым ухом. Дуня отодвинула её коленом, нагнулась к следующей и провела пальцем по двум выемкам. Лука, державший створку, смотрел на дорогу: там уже ждала нагруженная повозка, а Анисья Грачёва поправляла что-то у кобыльей морды.

— Эту пропусти, — сказал он. — Мы вчера её считали.

— А ночью она с другой поменялась, может быть. Ты знаешь?

Он потянул створку на себя. Овца подняла голову и протиснулась боком; следом полезли две молодые. Дуня растопырила руки, заслоняя им выход.

— Теперь твои. Закрой.

— Да чего ты их через одну ловишь? Пройдём до нижнего загона, там широкий воротец.

— Там ты всех выпустишь, а я потом бегай за каждой. Подержи здесь, недолго осталось.

Лука закрыл. От утренней сырости поперечина разбухла и не попадала в вырез. Пришлось приподнять всю створку, подпереть её сапогом. Он успел испачкать глиной тот сапог, который на рассвете долго смазывал, и теперь злился ещё и на это, хотя понимал, что мог бы совсем не смазывать перед дорогой.

Над дальним краем отары появилась шапка Саввы Кирилловича. Старик пробирался неторопливо, разводя животных голенями. Бурый шёл за ним: лохматый пёс умел не тратить силы внутри загона и только поворачивал голову, когда какая-нибудь овца слишком близко задевала его бок. У нижнего плетня Федот пытался перебраться поверх жерди с мешком через плечо.

— Зацепишь, — сказал Савва.

Федот поднял мешок выше, перевалился и действительно зацепил штанину. Повис на мгновение, выругался вполголоса, спрыгнул, глядя сначала на собственное колено, потом на Дуню.

— Я ещё ничего не сказала, — отозвалась она.

— Зато подумали.

— Откуда мне знать, чего ты там оторвал.

Федот принёс мешок к воротам. Внутри были обрезки верёвки, жестянка с краской и свёрнутый кусок старой дерюги. Он поставил всё перед Дуней и протянул ей палочку, один конец которой обмотал тряпицей.

— Удобно будет. Вчера попробовал на доске.

Она взяла палочку. Свою, слишком короткую, сунула за пояс.

— Вот за это спасибо.

Савва посмотрел на небо и поправил ремень, державший его сумку.

— Открывай, Лука. До белого камня она их не отпустит, а тут хоть поработаем.

Белым камнем называли обломок у старого корыта. Место это за три лета сделалось для них концом двора: за ним начиналась арендованная земля, а затем дорога к Александровскому. Вчера Дуня сказала, что до камня всех пересчитает ещё раз. Лука думал, что утром она забудет. По утрам всегда находилось что-нибудь, из-за чего люди отказывались от вечерней аккуратности: то лошадь не давалась, то пропадал нож, то надо было вернуть нанятому человеку оставленную в сарае вещь. Дуня не забыла.

Овцы пошли по одной. За воротами их принимал Аким Болдырев и отводил в широкий пустой загон, чтобы первые не вернулись на крик остальных. Лука считал своё, Дуня — своё. Пропуская свою овцу, она коротко касалась палочкой её затылка, и красный след оставался над серой шерстью. Старые выемки на ушах никуда не исчезали; краска нужна была теперь для глаз, для того расстояния, с которого Лука привык видеть одну отару.

Ему не нравились эти пятна. Он знал, что глупо на них сердиться. Дуня покупала своих овец отдельно, ещё тогда, когда отец был жив и мог спорить о чужой покупке с утра до обеда. Покупала на деньги, оставшиеся у неё после мужа, принимала сама, стояла возле ворот с той же прямой шеей. Лука лишь отвёл купленных к остальному стаду. С тех пор прошло два года; шерсть продавали вместе, работников нанимали вместе, ягнят вытаскивали одними руками, если помощь требовалась ночью. Лука помнил отдельных животных лучше, чем многие помнили своих дворовых птиц, и всё-таки всякий раз удивлялся, когда сестра говорила «мои».

Теперь это слово выступало поверх шерсти красными мазками.

На середине счёта одна овца вернулась. Аким не успел закрыть ей дорогу, потому что снимал с загородки ползший по земле конец верёвки. Она прошмыгнула ему за спину, ткнулась мордой между сестриных коленей, и Дуня, удерживая палочку, схватила её за бок.

— Эта уже была! — крикнул Лука.

— Вижу.

— Ты её второй раз не прибавь.

Дуня повернула к нему лицо. Краска попала ей на запястье, и она смотрела на брата так, будто он нарочно заставил её испачкаться.

— Лука, верёвку подними.

Лука поднял верёвку. Овца вырвалась и побежала к уже выпущенным. За ней, прижав хвост к задним ногам, протиснулся прошлогодний валух. Дуня пропустила его, назвала число, затем сама спросила у Акима, сколько вернулось. Один. Счёт продолжился.

Когда загон опустел, в углу обнаружился деревянный ковш, который искали со вчерашнего вечера. Бурый обнюхал его и отошёл. Федот поднял ковш с видом человека, способного извлечь вещь из любого затруднения.

— Вот, а на меня говорили.

— На тебя говорили: принеси, — заметил Савва. — Ты и принёс. Теперь чистый принеси.

Дуня сняла с пояса узкую книжицу, расправила загнутый уголок и прижала её к плетню. Карандаш у неё был привязан короткой ниткой; нитка не позволяла удобно писать, зато карандаш дважды за эту осень не потерялся в траве. Она занесла своё число и повернула книжицу к брату.

— Двести шестнадцать.

— У меня четыреста восемь.

— Вместе сколько?

— Я сложить умею, Дуня.

Она ждала, держа книжицу открытой. Лука назвал шестьсот двадцать четыре. Сестра записала итог; потом провела черту и закрыла книжицу. Больше не спросила ничего, даже о той вернувшейся овце. От этого ему стало стыднее за собственный голос.

Он ушёл осматривать нижний плетень, хотя осмотрел его ещё вчера.

* * *

Казалось, пастбище опустело уже сейчас. Вещи погрузили, кострище разобрали, у сарая осталось несколько белых щепок от сломанного ящика. Если они снова задержатся, их животные будут ходить здесь до вечера, но Лука ощущал, как земля перестаёт быть его. У родника лежала чужая новая верёвка: хозяин участка прислал человека проверить ограду и приготовиться к другим работам. За лето Лука приучился оставлять там свою чашку. Утром её уже положили ему в повозку.

Он заглянул под сарайный навес. На гвозде висело отцовское точило, небольшое, с треснувшей деревянной ручкой. Ночью собирались взять и его, потом кто-то отложил: тяжёлое, внизу у кошар имеется другое. Лука снял точило и пошёл к повозке.

Анисья выпрямилась прежде, чем он подошёл. Она была коренастая, в серой кофте, туго стянутой поясом; из-под платка выбивались два тёмных мокрых завитка. На повозке всё уже лежало по местам. Котёл привязали у задка, бочонок — ближе к оси, свёрнутые пологи — поверх мешков. Его точилу не оставили ни одного свободного угла.

— Положу сюда.

— Куда?

— На дно, под полог.

— Там ложки, соль и моя обувь. Моя, Лука Васильич. Не запасная для отары.

Он подержал точило на весу.

— Оно отцово.

Анисья перестала поправлять верёвку. Посмотрела на ручку, которую он сжимал, затем отвернула край полога.

— Дай. Но больше ничего отцова не неси, пока не спросишь.

Она переложила небольшой узел к себе на сиденье, устроила точило на его месте и прижала деревянным бруском. Лука хотел помочь, но Анисья отстранила его локтем: ей проще было закончить самой, чем объяснять, за какой конец подхватить.

Он достал из кармана деньги.

— Давайте за первые дни сейчас.

— За пять, как говорили. И моего овса до Новоселицкого. После уже посмотрим, сколько понадобится.

У неё была собственная гнедая кобыла и эта повозка с высоким передком. За двадцать дней дороги условились о восемнадцати рублях за её работу с лошадью; провиант для людей и покупной овёс шли отдельно. Если задержатся сверх двадцати, рассчитываться должны были подённо, о чём Анисья напомнила вчера при всех. Сейчас она отсчитала полученное, завернула в угол платка и спрятала у пояса.

— Дуне скажи, я взяла. А то она потом ещё свои достанет.

— У нас один расход.

— У вас один расход, а две руки в карманы лезут. Скажи.

С Федотом было условлено двенадцать рублей за весь путь до зимних кошар, с Акимом — двадцать четыре. Савва назвал свою плату первым и не стал торговаться: тридцать рублей, дорога обратно до Прасковеи и корм для Бурого. В эти числа Лука вчера старательно уложил предстоящие двадцать дней. Получилось меньше, чем он боялся, пока никто не называл цены; зато теперь каждое лишнее утро могло вынуть из кармана деньги. Дуня внесла свою часть общего запаса — чуть больше трети, по числу овец, — и держала у себя запись. Лука носил расходный кошелёк. Он согласился на это разделение охотно: считать сестра любила, а платить людям ему было приятно.

Аким подошёл к повозке за своей сумкой. В ней звякнуло железо.

— Что там? — спросил Лука.

— Моё.

— Я не отнимаю. Тяжело же.

Аким развязал тесёмку и показал небольшой молоток, клещи и несколько гвоздей, завёрнутых отдельно в тряпочку.

— А вы без клещей гвоздь выдерните. Потом я их дома оставлю.

Лука положил ему в ладонь оговорённый аванс. Аким не разглядывал монеты долго, лишь отделил две и попросил Анисью передать их человеку, который вернётся в Александровское. Называл адрес, пока она запоминала, затем повторил ещё раз: не соседу отдать, а в самом дворе спросить Марфу Болдыреву.

— Уж вернусь, отдаст мне сама, — сказал он.

Лука раньше не слышал, что у Акима жена Марфа. Они работали рядом второй сезон. Он знал, как тот берёт хромую овцу, не заламывая ей ноги, и с какой стороны любит спать от костра. А где дома ставит сапоги, кто подвигает ему миску — никогда не представлял.

От дороги донёсся стук колёс. Чужая лёгкая повозка остановилась возле белого камня; Савва придержал Бурого, чтобы не бежал под лошадь. Из повозки выбрался полный мужчина в добротном суконном пальто, в каком за отарой не пройдёшь и версты. Он снял шапку, поздоровался сразу со всеми и спросил, кто здесь Лука Рябинин.

Лука поднял руку.

— А я за вами в Александровское хотел, — сказал приезжий. — Сказали, с утра вы уже здесь. Павел Игнатьевич Сердюков. Мы с вашим покойным батюшкой знакомы были.

Сердюков подошёл к отаре, глянул на ноги ближайшего валуха, затем на спины за ним.

— Вниз ведёте?

— К Левокумскому.

— Далеко осенью. Я могу тут взять, если на цену сойдёмся.

Дуня, промывавшая палочку у бочонка, обернулась. Краска плохо отходила; вода в подставленном черепке сделалась розовой.

— Всех? — спросила она.

— Если всех продаёте — всех. Не продаёте всех — посмотрим кого.

— Не продаём, — сказал Лука.

Сестра вылила воду на землю и положила палочку поперёк черепка.

— Вы откуда узнали, что можно взять?

— В Александровском спрашивал. Покупаю, кто имеет. Вам, сударыня, что-нибудь предлагают отдельно?

— Здесь двести шестнадцать моих овец. О них со мной и говорите.

Сердюков посмотрел на красные затылки. Он не улыбнулся, не удивился женщине возле стада. Лука вдруг понял, как долго сам ожидал этой улыбки: приезжий сейчас скажет что-нибудь про бабью решительность, они вместе посмеются, и весь разговор вернётся туда, где хозяин один.

— Метки ваши? — спросил Сердюков.

— На левом ухе по две. Краска сегодняшняя.

— Выделим, поглядим. Сейчас можно?

— Мы идём, — сказал Лука.

Дуня отставила черепок и вытерла руки о дерюгу.

— Сегодня нельзя. Они дважды через ворота прошли, хватит. Вы где будете через две недели?

— В Прасковее спрашивайте. Меня там знают. Или сами меня по дороге увидите, я часто езжу.

Он назвал двор, где останавливался, и имя-отчество хозяина. Дуня повторила, чтобы запомнить, потом достала свою книжицу. Лука стоял рядом, держа незавязанный кошелёк, и чувствовал нелепость этого положения: будто намеревался платить Сердюкову за то, чтобы тот наконец уехал.

— У нас кошары приготовлены, — сказал он. — Корм лежит. Внизу хорошо перезимуют.

— Тем и цена хороша, что сейчас на ногах стоят, — отозвался покупатель. — Я вам порченого не желаю. Полагаю, вы мне тоже.

Он обратился к Дуне по имени-отчеству, которое она назвала, и спросил, одинакового ли возраста её овцы. Она ответила. После короткого разговора Сердюков снова надел шапку и простился. Лука даже не успел отпустить створку, за которую зачем-то держался всё это время.

Уже возле повозки покупатель позвал Савву.

— Вы опять с ними, Кириллыч?

— Пока ноги возят.

— Когда перестанут, ещё и меня прокормите советами.

— Совет мой дорогой. Овцы дешевле.

Сердюков засмеялся. Савва не поддержал смех, но приподнял два пальца к шапке, прощаясь. Повозка выехала на дорогу. Её лошадь пошла быстро, и через минуту за белым камнем снова стало пусто.

Лука завязал кошелёк.

— Ты ему зачем сказала?

— Он спросил.

— Прямо при людях.

Дуня посмотрела на Акима, который уже вернулся к отаре, потом на Федота у плетня.

— Они и так знают. Ты сам вчера им говорил, как расход считать.

— Я не об этом. Ты сначала до места доведи. Там и поговорим.

— Лука, мы с тобой весной поговорили. Летом ещё поговорили. Я до места веду. Там продаю.

Он сунул кошелёк во внутренний карман и застегнул пуговицу.

— Мало ли что за лето думают.

Дуня долго тёрла запястье, на котором сохранился красный след. Потом положила мокрую дерюгу на бочонок, чтобы та высохла в дороге.

— Ты мне осень оставь. Всё лето ты уже прожил за меня.

Он вспомнил, как отказался взять помощницу в последние недели, потому что Дуня была рядом; как попросил её придержать деньги за шерсть до покупки корма; как не ответил, когда она читала вслух письмо Александры из Прасковеи. В каждом случае имелась причина. Сейчас перечислять причины было всё равно что выкладывать между ними мешки, через которые сестре пришлось бы перелезать.

Лука отошёл к воротам. Не попрощался с сараем, как собирался, и не оглянулся на гвоздь, где висело точило.

* * *

Выпускать отару пришлось медленнее, чем он хотел. У белого камня дорога сужалась, и первые овцы остановились возле корыта, ещё пахнувшего привычной водой. Аким отвёл их чуть в сторону, дал головным обойти камень; Федот бросился было назад за остальными, но Савва позвал его к себе и показал ладонью, где надо стоять.

Пятак носился вдоль плетня, слишком довольный всей этой суматохой. Лука свистнул, пёс сбавил ход, однако снова припустил, увидев, что хвост отары замер у ворот. Бурый обогнал его без лая и лёг там, куда молодому псу хотелось бежать. Пятак растерянно остановился. Овцы пошли.

Дуня подняла с земли забытый ремешок и бросила его Анисье на сиденье. Затем осталась у ворот, придерживая створку, пока проходили последние. Лука видел её над спинами животных: тёмный платок, красная от воды рука, подбородок, которым она отводила от лица выбившуюся прядь. В эту минуту ему захотелось, чтобы она села на повозку и перестала работать хотя бы до вечера. Он почти окликнул её, но побоялся, что она услышит в предложении продолжение их ссоры.

Савва подошёл к нему.

— Куда первой стоянкой? — спросил Лука.

— За низиной. Там трава осталась.

— За всей низиной или до глинистой полосы?

— До полосы.

Старик поправил сумку и пошёл вперёд. Лука догнал его.

— Вы же сами вчера говорили, за низиной.

— Я вчера на сухой земле стоял. Ночью слышал, как капало?

Лука слышал. На крыше сарая было столько отдельных стуков, что сперва казалось, там возятся воробьи. К утру дождь закончился, он обрадовался этому и больше о нём не думал.

Савва вынул из сапога прилипшую травинку, сунув палец за голенище. Переступил пару раз, прислушиваясь к ноге, и только после этого продолжил путь.

Позади скрипнула повозка. Анисья ехала не следом за овцами, а немного в стороне, выбирая твёрдую колею. Дуня шла возле её переднего колеса и одной рукой держалась за край доски; с другой стороны тянулась узкая полоса ровной земли, по которой уже побежали первые тени облаков. Небо расходилось, открывая над Александровским бледное осеннее солнце.

Лука поднялся на невысокий бугор и дождался, пока вся отара вытянется за ним. Отсюда красные метки едва различались. Животные сдвигались, прятали друг друга, обтекали старые колеи. Считать их взглядом было невозможно, но теперь он помнил два числа так же крепко, как общее.

Дуня вернулась на несколько шагов к пустым воротам. Лука видел, как она повернула створку и завела разбухшую поперечину в вырез. Потом догнала Анисью. Больше никто не оставался сзади.

Глава 2. Место для огня

Первый час Дуня всё прислушивалась, не зовут ли сзади. Так бывало, когда уходили из дома: мать окликала то с полотенцем, то с куском хлеба, завёрнутым на дорогу, а в последние годы отец мог выйти на крыльцо и сказать, что забылась совсем другая вещь, ради которой возвращаться не хотелось. Теперь за спиной тянулась только пыль от последней овцы. Люди остались впереди и по сторонам; никто не побежит следом с тёплой краюхой.

У повозки пахло кожей, овсом и недосохшим пологом. Дуня держалась за край передка, пока Анисья выбирала дорогу меж колей. Сзади, привязанный длинным поводом, шёл рыжий конь Луки. Брат то забирал его, чтобы посмотреть землю впереди, то возвращал к повозке: в тесном движении возле отары ему удобнее было пешком. Лошадь нагибалась за уцелевшей травой, натягивала повод, и Дуня несколько раз освобождала его из-под угла мешка.

— Сядь, — сказала Анисья. — Пока не размокло, довезу.

— Насижусь ещё.

— Все говорят, что насидятся. А потом я одна с вещами разговариваю.

Дуня поставила ногу на ступицу, придержалась за протянутую руку и села боком. Анисья подвинула свой узел, тот самый, который уступил место точилу. Кобыла повернула ухо, услыхав, как хрустнула доска.

Некоторое время ехали молча. Александровское оставалось в стороне, ниже складки земли; виднелись крыши, редкие деревья и длинная светлая полоса дороги. Над одной крышей поднимался дым. Дуне показалось, что там уже замесили хлеб и теперь ждут, когда печь возьмёт жар. Она сама хотела совсем другого жара: чтобы огонь больше не приходилось прятать от ветра ящиками и пологами, чтобы за водой можно было выйти во двор в тех же башмаках, в которых вернёшься к столу.

— Лука мне заплатил, — сказала Анисья. — За пять дней. Ты запиши.

Дуня вынула книжицу. Вчера они сошлись на девяноста копейках в день за дорогу, лошадь и повозку; за пять выходило четыре с полтиной. Она поставила число возле имени Анисьи и спросила, куплен ли овёс на первые дни.

— Куплен. К Лукиному рыжему тоже припасён, а то он всё думает, что тот с воздуха сыт.

— Он помнит.

— Хорошо, коли помнит. Я два раза помнить не могу.

Дуня закрыла книжицу. Анисья подняла кнутовище, показывая дорогу мальчику, который вёл по склону корову. Мальчик не понял, куда ему отойти, и потащил животное прямо поперёк движения. Корова упёрлась. Бурый с той стороны поднялся на ноги, но Савва свистнул, и пёс опять лёг. Овцы не спеша обогнули корову, словно она всегда стояла в этом месте.

— Язык при себе? — спросила Анисья у мальчика.

Тот приоткрыл рот.

— Ну так спроси, где пройти, а не тащи скотину за шею. Обойдём тебя, подожди.

Мальчик отпустил верёвку посвободнее. Дуня показала ему место за повозкой, куда через минуту стало можно перейти. Он поблагодарил едва слышно и побежал, оглядываясь на Савву; видимо, пугал его именно этот человек, хотя тот пока не сказал ни слова.

— Старики у всех одинаково выглядят, — заметила Анисья. — У него, поди, дома такой дед. Скажешь лишнее — до вечера ходишь виноватый.

Дуня засмеялась. Савва услышал смех и повернулся, однако уже пора было двигаться за головными. Он махнул Дуне и Анисье рукой и пошёл, высоко поднимая ноги над невидимыми отсюда неровностями.

Когда миновали мальчика, Анисья развязала узелок на платке и достала две монеты.

— Акимовы передать надо. Он в Александровском квартиру снимает, жена там. Если обратно кто встретится, не забудь и ты глазами смотреть.

— Я думала, она у него в деревне.

— Все думают. Она шьёт людям, у неё в Александровском заказов больше. А что у него в деревне? Дом брату остался, не станешь жить в чужом чулане, пока муж по пастбищам ходит.

Анисья снова завязала платок с монетами.

— А ты сама где зимой будешь? — спросила Дуня.

— Пока у сестры. Потом посмотрю.

— В тесноте?

— На середину кровати меня сестра не пустит, это уж верно. Зато есть даст без счёта.

Дуня улыбнулась, но Анисья покачала головой.

— Не думай, будто я вам в счёт ставлю. Вы наняли. У нас с тобой яснее, чем с иными родными.

Повозка подпрыгнула. Дуня придержала жестянку с краской, чтобы не ударилась о борт. Крышку закрыли неплотно, по краю тянулась подсохшая красная полоска. Пальцы снова испачкались, и ей стало смешно: утренняя работа кончилась, а краска всё ещё липла к рукам.

* * *

Савва показал место для первой остановки ещё издали. Низина начиналась пологим спуском; по одному краю земля держала редкую зелень, по другому серела глина, на которой стояла вчерашняя вода. Овец повели к траве, повозку оставили выше. Пока Аким с Федотом растягивали отару вдоль сухого края, Лука пошёл к глинистой полосе.

Дуня видела, как он пробовал землю носком сапога, потом наступил всей ступнёй и выдернул ногу с коротким злым движением. Савва смотрел с места и не мешал ему проверить самому. Дуня ждала, что сейчас старик скажет что-нибудь едкое, но он только спросил, высоко ли захлюпало.

— До подошвы всего.

— Овца и ниже подошвы бывает.

Лука сел на камень и начал счищать глину палочкой. Здесь они и останутся, решили без нового спора. Дальше земля просыхала, но к ней пришлось бы выходить через мокрое, а перед наступлением темноты возвращаться тем же путём к воде. За день прошли немного. У отары оставалось время пастись, и Дуня радовалась этому почти телом: с утра она замечала каждую голову, опускавшуюся к траве, будто сама не позавтракала.

Анисья выпрягла кобылу. Лука привязал рыжего подальше от мешков, где лежал овёс, и принёс котёл. На костёр хватало сухих обломков, собранных перед выходом; дальше придётся искать топливо по дороге. Дрова на всю осень на повозке не помещались.

Дуня разгребла место под огонь, выбрала из земли тонкие стебли, сложила рядом. Когда потянулась за следующей охапкой, Анисья остановила её:

— Дай рукам отдохнуть.

— Они у меня не кончились.

— У меня тоже. Иначе что мне за четыре с полтиной делать?

Дуня отступила и оглянулась на отару. Отпустить руки оказалось труднее, чем она ожидала. Она могла сесть, могла отойти за повозку и вынуть письмо Александры, которое везла в отдельном полотняном мешочке. Но Лука стоял у рыжего, прижимая ладонь к лошадиной шее, и она не хотела, чтобы он увидел письмо именно теперь.

— Я к воде, — сказала Дуня.

Савва указал ей место у нижнего склона. Там по желобку бежала вода и собиралась в вытянутом неглубоком корыте. Выше, среди травы, виднелась кладка из неровных камней; два из них удерживала новая доска. Место не было ничьим. Деревянный забор отгораживал небольшой огород, а возле забора стоял человек в рубахе, вытянутой на локтях.

Савва уже договорился с ним: напоят по очереди, не затопчут подход, дадут сначала пройти его коровам. Дуня набрала воды для котла, отнесла наверх и вернулась. К корыту нельзя было подвести всех сразу. Первые овцы пили, следующие давили сзади, толкая передних; Аким отгонял слишком близко подошедших, Федот держал правый край. Дунина юбка быстро намокла ниже колен, хотя она старалась стоять на камнях.