Трое признались

Когда вернулся, Зубова сразу сказала, что её доверительница часть вопросов пока оставит без ответа. О дальнейшей консультации и необходимых материалах заявит отдельно. Марина сидела, закрыв глаза. На пальто теперь лежали оба сапога; под столом виднелись пятки в чёрных носках.

— Вы решили не продолжать? — уточнил Михаил.

— Про то, как я к нему приехала, я рассказала. Про Диму больше не надо сейчас.

— Хорошо. Тогда завершим в необходимом порядке. Если хотите что-то исправить в записанном, прочитайте и скажите.

Она читала долго. На словах о красной ткани попросила убрать «шарф». Михаил уточнил основание.

— Я не знаю, что это было. Я вам так и сказала. Может, одно, может, другое.

В записи сохранили её неопределённость. Затем она заменила «после восьми» на «примерно в восемь». Михаил спросил, на что опирается время.

— На часы. В машине смотрела.

— Какие?

— На приборной панели. У меня телефон разрядился.

— Полностью?

Марина открыла рот и снова закрыла.

— Не полностью. Он выключался. Мог потом включиться. Вы хотите, чтобы я вам на каждую минуту ответила? Я даже не помню, сапоги на мне были или кроссовки.

Михаил вернулся к точной формулировке о времени. После обсуждения оставили то, что она могла уверенно подтвердить сама, и источник, на который сослалась. Адвокат просмотрела исправления, затем Марина поставила подписи.

В конце она спросила, сможет ли вечером позвонить сыну.

— Вам объяснят порядок в зависимости от принятых решений, — сказал Туманов. — Сейчас вы хотите что-нибудь ему сообщить?

— Что я приду. Нет. Этого не надо. Не знаю, приду ли.

Она наклонилась, натянула сапог, долго не могла попасть пяткой. Зубова подождала, пока женщина выпрямится.

— Что-нибудь ещё? — спросила адвокат.

Марина покачала головой, потом посмотрела на Михаила.

— Вы ему не говорите, что я из-за него. Я из-за себя. Это же я пришла.

***

Нина Лисова приехала не одна, но и не с тем адвокатом, которого собиралась найти. Человек, которого ей рекомендовали, не смог освободиться; по телефону объяснил, как поступить, и помог связаться с коллегой. Мужчина по фамилии Веткин вошёл рядом с ней, поздоровался, назвал свой статус и попросил сначала уточнить, в каком порядке с ней собираются говорить.

Девушка обнаружила тело, работала у погибшего, ночью сообщила лишь часть обстоятельств; теперь ещё и её отец утверждал, что совершил убийство. Михаил объяснил известное положение, права и то, о чём намерен спрашивать. Веткин поговорил с Ниной отдельно, затем они вернулись.

Первым вопрос задала она.

— Он вас уже убедил?

— Ваш отец рассказал о своих действиях. Это проверяется.

— Он любит рассказывать, как будто сам всё делал. Даже когда я колесо меняла, у него вышло, что он меня учил. А он дома был.

Она сказала это слишком быстро и поняла сама. Прикрыла ладонью рот, отвернулась. Михаил подождал, пока девушка снова посмотрит на него.

— Я не хочу сейчас с ним встречаться, — произнесла она. — Меня не надо к нему вести. Я иначе опять начну орать.

— Вместе разговаривать вас никто не просит. Расскажете отдельно.

Нина кивнула. У неё было усталое, чуть опухшее лицо. На виске сбилась прядь; она несколько раз отводила её за ухо, потом перестала. Куртка была другая, тёмно-синяя, слишком широкая в плечах. Вчерашнюю одежду уже получили для исследования.

— Чья куртка? — спросил Михаил, когда девушка сняла её.

— Отцовская. Моя у вас.

— Понял.

— Он утром сам её достал. Повесил на стул, чтобы я не искала. И ушёл.

Михаил попросил рассказать, что она делала накануне вечером, начиная с ухода из сервиса. Нина посмотрела на стол, потом на Веткина.

— Я сначала про папу. Я ему не говорила брать это на себя. Я вообще не говорила, что кого-то убила.

— Что именно вы ему сказали?

— Что я его оставила. Не Муромцева убила. Оставила.

Она сжала пальцы на молнии отцовской куртки. Зубцы разошлись в одном месте, она стала их сводить, заметила собственное движение и положила вещь на соседний стул.

— Когда я его нашла, я могла сразу позвонить. А я сначала себе думала. Как мне оттуда выйти. Что папе скажу. Что дома скажу.

— Мы разберём по порядку. Вы сейчас говорите о человеке в боксе, когда обнаружили его?

— Да.

— Хорошо. Давайте с вашего ухода с работы.

Нина набрала воздух, выдохнула и назвала время. На этот раз перед ними лежал ещё чистый лист, и никто не знал заранее, что она на нём исправит.

Глава 3. Девятнадцать минут

Нина начала с обогревателя.

Накануне утром Муромцев убрал её маленький обогреватель в кладовку. Говорил, выбивает проводку, хотя сам включал в комнате отдыха всё, до чего мог дотянуться. Она работала в приёмной, и к вечеру ноги всегда становились ледяными. Нина поставила под стол коробку, наступала на неё вместо пола, несколько раз просила разобраться с щелью у двери. Муромцев велел надеть другие ботинки.

Рассказывая, девушка смутилась.

— Это не причина, — сказала она. — Я понимаю, как звучит. Я просто с утра уже была злая.

Михаил попросил продолжить.

— Потом он увидел, что я распечатала своё. Резюме. Не специально смотрел. Я в принтере оставила. Начал: куда собралась, мы тебе здесь плохо платим, сколько ты у меня всему училась. В общем, не разговаривали до обеда.

— О новой работе уже договорились?

— Ещё нет. У меня собеседование в Москве. В среду. Было.

Она посмотрела на адвоката. Веткин сказал, что этот вопрос они потом обсудят отдельно; сейчас преждевременно считать поездку отменённой навсегда. Нина кивнула и вернулась к пятнице.

Муромцев после обеда ушёл по своим делам, вернулся к закрытию. Последний клиент задержался с оплатой, позвонил жене, искал перевод. Нина несколько раз ходила из приёмной в бокс, ждала мастера Артёма Бочкарёва, чтобы тот объяснил клиенту, что именно сделали. Бочкарёв торопился, огрызнулся. Муромцев появился с пакетом еды, спросил, чего не расходятся. Услышав о клиенте, сам прошёл к машине.

Нина запирала стол около семи. Не помнила точную минуту; оставались сообщения, которые отправляла перед выходом. В ящике забыла свой ноутбук. Он принадлежал ей, в сервисе стоял старый рабочий компьютер. На личном она готовила резюме и рисунки для пробы в компании, делавшей мебель на заказ. Специального образования у неё не было, зато два года вечерних занятий и работы, о которых отец говорил: хорошее хобби.

— Дома вы про собеседование сказали? — спросил Михаил.

— Нет.

— Почему?

— Потому что папа начнёт решать, как мне лучше. К Муромцеву он и устроил. Не сам, знакомого попросил. Потом я каждый раз, когда жаловалась, должна была сначала объяснить, что не обвиняю его знакомого.

Она произнесла это без злости. От этого Михаилу стало легче представить не один разговор, а несколько лет таких объяснений.

— Отца давно знаете вы, а мне расскажите, — сказал он. — Вчера он знал, где вы?

— Я написала, что задержусь. Не ему одному. Подруге тоже. Мне надо было за ноутбуком. Я дура, могла утром забрать, но хотела вечером дописать, чтобы Полина посмотрела. Она мне помогает с работами.

Нина успела заехать в магазин и забрать в пункте выдачи заказ для отца: две рубашки. Он выбирал их по размерной сетке, измерял свои старые, потом всё равно заказал две разные. Она предлагала померить самому в магазине; Валентин Иванович сказал, ему с телефона удобнее. Посылку положила на заднее сиденье.

У сервиса остановилась уже после восьми. В телефоне осталось сообщение Полине: «Сейчас заберу и домой». Михаил попросил не угадывать по нему минуту входа. Её ещё предстояло соотнести с другими данными.

— Большие ворота были прикрыты, но не заперты, — сказала Нина. — Я одну створку толкнула. Обычно пешеходная калитка работает, а там ручку опять закусило. Мы весь день через ворота ходили.

Она описала двор: место для двух автомобилей вдоль забора, мусорный бак у глухой стены, широкий въезд в бокс. Со стороны соседних складов находился отдельный узкий проход с металлической дверью. Его использовали, когда привозили тяжёлое с той стороны. Дверь должна была закрываться на внутренний засов, но после последней поставки оставалась открытой. Нина днём велела Бочкарёву закрыть, тот ответил, что ещё ждёт машину. Что стало потом, она не знала.

Михаил попросил показать расположение на чистом листе. Девушка нарисовала неровный прямоугольник, обозначила входы, поставила крест там, где оставила свой автомобиль. Никакого точного масштаба от неё не требовалось; существенное можно было сверить на месте.

— Вы кого-нибудь видели в воротах или во дворе?

— Нет.

— Слышали?

— Радио. Из бокса. У него всегда там радио. Я сначала ещё подумала, что он машину не закончил.

— В приёмной свет не горел, — сказала Нина. — Я лампу включила. Ноутбук достала, зарядку. У меня карандаш упал, я даже не полезла за ним. Думала, сейчас заберу всё и уйду. Потом увидела дверь в бокс. Приоткрытую.

Она попросила воды. Веткин подвинул стакан, предложил перерыв. Нина покачала головой и сделала два глотка.

— Я его позвала. Хотела сказать, что за своим приходила. И ключ от кладовки оставить. Он днём просил. Не от сервиса, — поспешно добавила она, увидев, что Михаил записывает. — Я ещё не увольнялась.

— Понял. Ключ от кладовки. Что было дальше?

***

В пятницу она оставила ноутбук на краю стола, рядом с зарядкой. Достала ключ от кладовки, повесила на доску справа, где пустовал крючок.

— Павел Андреевич!

Из бокса заговорило радио. Нина подождала ответа, ещё немного — чтобы не входить к человеку, с которым весь день старалась не разговаривать. Потом толкнула дверь плечом.

Сначала увидела ноги у верстака. Подумала, полез что-то доставать, хотя зачем было ложиться прямо на пол. Сделала шаг и увидела руку, отведённую в сторону, голову за ней.

— Вам плохо?

Он лежал неудобно. Нина присела, тронула за плечо, позвала громче. Взялась обеими руками, потрясла. Голова качнулась; в волосах было тёмное, слипшееся. Она убрала руку и посмотрела на пальцы.

Нельзя было его трясти. Она это знала. Откуда-то знала ещё, что надо подложить под голову мягкое. От этих двух знаний не получалось ничего: Павел лежал, а она сидела рядом на корточках и боялась снова коснуться.

Нина опустилась на колени. В лицо дуло от вентилятора. На Муромцеве была свободная куртка-рубашка; грудь под ней будто поднялась. Она приблизила лицо, но теперь всё время ловила собственное дыхание. Перестала дышать сама — стало стучать в ушах. Снова вдохнула и уже не могла вспомнить, двигалась ли ткань на нём.

— Павел Андреевич, вы меня слышите?

Она стащила с шеи шарф, свернула в несколько раз. Красная шерсть цеплялась за пуговицу куртки; Нина рванула, освободила её. Одной рукой попробовала приподнять затылок, другой подсунуть шарф. Голова была тяжёлой, ладонь соскальзывала. Она протолкнула ткань глубже и вытащила пальцы. Край шарфа быстро темнел.

Теперь надо было позвонить. Телефон лежал в кармане. Нина потянулась к нему и замерла: сейчас спросят, что случилось. Придётся сказать, что она нашла Павла. Ещё днём все слышали, как они ругались. В принтере оставалось её резюме. Скажут, собиралась уйти, пришла вечером, потом забрала компьютер. А зачем забрала? Что там было?

Она стала подниматься. Колено задело лежавший рядом ботинок; тот скользнул, стукнулся где-то за колесом машины. Нина ухватилась за край верстака, выпрямилась. Павел не пошевелился. Подойти к нему снова не получилось.

В приёмной горела её настольная лампа. Ноутбук лежал там, где она его оставила. Нина подхватила его, прижала зарядку сверху. Щёлкнула кнопкой лампы. Зачем выключила, не знала; во дворе поняла, что вышла из бокса как с работы, забрав своё и погасив свет за собой.

На улице было холодно. Она миновала ворота, прислонилась к ограде. Зажала ноутбук с зарядкой под мышкой, достала телефон. Нашла Полину.

— Я не могу приехать, — сказала она.

— Почему? Ты ещё там?

— Да. Паша лежит.

— Пьяный? Ну пусть лежит, ты что, дежурная? Приезжай.

— Нет. Там кровь. У него голова. Я не знаю, он дышит или нет.

Полина что-то спросила, но Нина не разобрала. Перед глазами стояли свои пальцы. Она стала вытирать их о штанину, зажала телефон плечом; ноутбук под мышкой сползал.

— Ты помощь вызвала? Нин, ты слышишь? Позвони сейчас.

— Да. Я сейчас.

Полина спросила адрес. Нина назвала, повторила номер строения, объяснила, через какие ворота. Подруга сказала, что едет. Нина слушала ещё немного, хотя уже надо было закончить разговор. Потом на экране снова появились цифры и знакомые значки. Можно было нажать на нужные.

Мимо проехала машина. Следом другая. Уехать можно было вместе с ними: свой автомобиль стоял рядом, а всё, что она хотела забрать из сервиса, было при ней. Уехать до чужих голосов, до вопроса, почему пришла. Полине сказать, что вызвала, потом позвонить из другого места. Как-нибудь объяснить, что не она нашла.

Нина подошла к машине. Открыла заднюю дверь, чтобы положить ноутбук. На сиденье лежали отцовские рубашки: две плоские упаковки, тёмная и светлая. Светлую он выбирал дольше, прислал ей картинку, потом ещё одну — почти такую же. Попросил проверить, не женская ли модель: на фотографии одна талия.

Она подвинула упаковки, освободила место для ноутбука. Положила сверху зарядку. Отец вечером станет примерять обе, попросит посмотреть, как со спины. Нина будет стоять у шкафа и говорить: нормально, пап. В это время Павел останется за стеной бокса с её шарфом под головой.

Нина выпрямилась. Заднюю дверь оставила открытой, потому что иначе надо было закрыть, сесть за руль и сделать всё остальное. Или остаться.

Она набрала номер помощи. Назвала сервис, потом адрес, себя. На вопрос, что произошло, начала отвечать про ноутбук.

— Я его нашла, — сказала наконец. — Мужчину. На полу. Он не отвечает. Кровь на голове. Я вышла. Я сейчас снаружи.

Её вернули к коротким вопросам. Нина отвечала, держа телефон так крепко, что заболела ладонь. Потом закрыла дверцу машины и пошла назад. Когда миновала ворота, пришлось ещё раз объяснить, где она находится. В приёмной протянула руку к выключателю, не попала; включила свет со второй попытки.

У двери бокса остановилась. По телефону велели вернуться к пострадавшему, если это безопасно, объясняли, что делать. Нина пошла к нему, присела. Выполнить всё сказанное не смогла. В какой-то момент пришлось попросить повторить с начала.

Красный шарф оставался под головой. Радио продолжало говорить, словно здесь кто-то работал. Когда приехали люди и один из них выключил его, Нина наконец заплакала.

***

В субботнем кабинете она рассказывала это медленно. На подоконнике стоял горшок с засохшей землёй; Нина часто смотрела туда, останавливалась, возвращалась к уже сказанному. Михаил спрашивал о положении руки Муромцева, о том, как она подкладывала шарф, чего касалась. Нина показала на собственном плече, куда была отведена его рука. На рисунке обозначила колесо и примерное место ботинка до того, как задела его коленом. За точность последнего не ручалась: стук запомнила лучше, чем сам ботинок.

— То есть он уже лежал отдельно от ноги? — спросил Михаил.

— Да. Я его не снимала. Когда встала, толкнула. Не специально.

Она перечислила свои действия после возвращения, отдельно — что помнила о прибывших. Несколько раз просила записать, что не уверена. Видела ли дыхание, сказать так и не смогла.

Веткин попросил повторить, где был ноутбук, когда она звонила Полине и в службу помощи. Нина ответила. Телефон всё время оставался при ней. На вопрос, почему не позвонила сразу, повторила про ссору и страх, что её заберут. Адвоката при этом не искала глазами.

— Вы хотели уйти совсем? — спросил Туманов.

— Да. Я могла сесть и уехать.

Михаил подождал, затем уточнил номер, содержание вызова, порядок возвращения. Нина согласилась показать переписку с Полиной и передать относящиеся сведения с оформлением. Запись вызова ещё предстояло сопоставить с её рассказом.

— Время до звонка вы сами считали?

— Девятнадцать минут.

— От какого момента?

— Я Полине написала, что подъехала. Потом вызов. Ночью посмотрела. Это не от самой находки, чуть раньше. Я знаю.

Между сообщением у ворот и вызовом помещались вход, поиски, попытка помочь, разговор с подругой. Михаил записал оба события с её слов отдельно. Нина следила за ручкой.

— Но меньше от этого не станет, — сказала она.

— Пока запишем, между какими событиями вы считали. Вы сами сказали, сообщение отправили раньше, чем его нашли.

Она потёрла лицо ладонями.

— А папа вообще не хочет про это слышать. Он говорит, я не могла это сделать. Не про убийство даже. Просто не могла оставить. А я оставила. Вышла, закрыла за собой дверь.

— Вы закрыли дверь бокса?

— Не на замок. Она сама за мной… Я её толкнула. Прикрыла. Потом, когда вернулась, открыта была больше. Я не знаю, я так или кто-то. Я не смотрела на неё, когда выходила.

Михаил вернул девушку к проходу через приёмную. Уточнил, какой именно створки она касалась, откуда шла во двор и в какую дверь вернулась. На рисунке появились стрелки. Теперь рассказ давал место, в котором другой человек мог пройти не перед её глазами, но пока никто не сообщил, что действительно прошёл.

— Радио всё время играло? — спросил он.

— По-моему, да.

— Что было по радио?

— Не помню. Когда они приехали, кто-то выключил. Мне сразу так тихо стало, я тогда только плакать начала.

Нина отвернулась к пустому горшку. Михаил не торопил. На его телефоне зажёгся экран, он перевернул аппарат и продолжил только после того, как девушка снова повернулась к столу.

***

В пятницу домой Нина вернулась после одиннадцати. Теперь она рассказывала об этом, стараясь вспомнить отцовские вопросы в том порядке, в каком он их задавал. Её привезла Полина; машина осталась у сервиса до разрешения забрать. Перед отъездом Нина достала из неё ноутбук с зарядкой, рубашки оставила на сиденье. Валентин Иванович ждал на кухне, накрыв стол двумя тарелками. Спрашивал сначала, почему так поздно, потом увидел на рукаве пятна и забыл о еде.

Нина пересказала разговор. Не каждое слово: помнила только те куски, после которых отец перестал слушать.

— Я ему сказала: я его там оставила. Он спросил, кто тебя трогал. Я говорю, никто меня не трогал. Он опять: чем ты ударилась? Я ему руку показала, что целая. Он уже решил, что со мной что-то сделали.

— Об обнаружении вы рассказали?

— Да. И про шарф. И про ботинок, я не знаю зачем. Я всё рассказывала, мне надо было выговорить. Он сказал, хватит, я понял. А он ничего не понял.

— О дневной ссоре тоже?

— Да. Раньше. Он ещё днём мне написал, чтобы я не портила отношения перед выходными. Муромцев ему сам позвонил про работу. Я потом увидела, что они созванивались. Папа мне сказал, Павел всегда был резкий, но справедливый.

Нина произнесла последнее слово очень ровно, не передразнивая. Потом добавила:

— У папы так. Если человека рекомендовал хороший знакомый, он хороший. Пока не окажется, что плохой. Но сначала надо, чтобы кто-нибудь другой это доказал.

Она дала сведения о дневном звонке и знакомом, через которого устроилась в сервис. Михаил спросил, что отец слышал о её возвращении вечером.

— Я ему не писала, что в сервис еду. Просто задерживаюсь. Мне не хотелось новый разговор. Я думала, он начнёт: зачем ночью свои рисунки, завтра воскресенье… То есть суббота. Для него все выходные одинаковые, если я не на работе.

— Вы о дневном разговоре с Муромцевым могли отцу что-то сказать такое, что он понял как угрозу?

— Я сказала, когда уйду, тот ещё пожалеет. В смысле, останется без человека, который ему всё разгребает. Но папа это и так должен понимать. Я не говорила, что пойду и убью.

Веткин попросил уточнить, когда и где прозвучала фраза. Нина ответила: дома, ночью, когда объясняла ссору. До возвращения к сервису отец её не слышал от неё. По крайней мере, сама она ему не передавала. Муромцев мог сказать днём другое, но Нина при их разговоре не присутствовала.

Под конец ночного разговора Валентин Иванович сказал, что завтра разберётся. Девушка решила, речь о машине и её работе. Пошла в ванную, долго не могла снять часы: ремешок в одном месте присох к коже. Отца попросила не входить и ничего не мыть из её вещей. Объяснила, что приедут за одеждой. Он кивнул, но утром всё равно принёс ей мокрый шарф.

— Красный? — спросил Михаил.

Нина подняла глаза.

— Нет. Другой. Синий. Он думал, я замёрзну. Красный там остался. Вы же знаете.

— Да, знаю, — сказал Михаил. — Расскажите про синий.

Синий шарф отец нашёл в корзине, сполоснул, надеялся высушить к её выходу. Она сказала, что лучше без него, пока сырой. Тогда Валентин Иванович достал свою старую куртку и повесил на стул. В карман положил ключ от квартиры, хотя свой у неё был.

— Вот тогда надо было понять, — сказала Нина.

— Что именно?

— Что он решил вместо меня. Он всегда мне запасной ключ даёт, когда сам уезжает. Даже если я на один день в Москве. Вдруг я свой потеряю, вдруг у меня сумку украдут… Он и у Полины пытался мой запасной оставить. Она сказала, не будет брать без меня.

Михаил спросил, звонил ли отец кому-нибудь ночью. Девушка не слышала. Где сам находился вечером — знает только по его сообщениям и по тому, что увидела после приезда. Сосед заходил за лестницей, но в какое время, она не могла подтвердить.

— Я могу ему сейчас позвонить? — спросила Нина, когда речь зашла о соседе.

— Пока не нужно. Мы свяжемся сами. Вы не должны рассказывать ему, что именно требуется подтвердить.

Она убрала телефон, который уже взяла со стола.

Затем Веткин попросил перерыв. После него Нина прочла запись, поправила время покупки рубашек и рассказ о двери. Не была уверена, что на первом входе створка между приёмной и боксом стояла наполовину: могла быть просто не прикрыта. Ближайшие важные места прочла ещё раз.

В самом конце Туманов спросил, хочет ли она пока добавить что-нибудь, о чём её не спросили.

— Хочу, чтобы папа перестал вам помогать, — сказала Нина. — Но вы это, наверное, не можете.

— Не за него. Можем проверить то, что он рассказал.

Она кивнула. Сняла отцовскую куртку со стула, сунула руки в рукава. Запасной ключ звякнул внутри кармана.

***

Лисову в этот день не устраивали встречу с дочерью. Михаил снова разговаривал с ним при Сухановой, выясняя то, что мужчина теперь согласился уточнить. Нинин рассказ ему целиком не пересказывал.

— Красная ткань принадлежала вашей дочери, — сказал Туманов после вопроса, откуда Лисов взял её в боксе. — Она сообщила о своём шарфе ещё ночью. Вы раньше его видели?

Валентин Иванович посмотрел на адвоката.

— Шарфов у неё много.

— Этот красный видели?

— Мог видеть.

— Вчера ночью Нина рассказывала, что подложила его Муромцеву?

Он помолчал, затем сказал:

— Она могла перепутать.

Михаил попросил Лисова описать, где именно на полке лежала взятая им ткань, какие предметы находились рядом. Мужчина назвал канистры, потом инструменты. Уверенно показать одну полку не мог.

— Вы подтверждаете, что взяли эту ткань с полки сами?

— Подтверждаю.

— И что дочь не рассказывала вам о ней ночью?

Лисов нахмурился.

— Я этого не говорил.

— Тогда что она сказала?

Валентин Иванович отвернулся к окну. За стеклом темнело, фонарь на улице уже зажёгся; от его света в помещении оставался небольшой белый прямоугольник. Михаил не смотрел на него и ждал ответа.

— Что помогала, — произнёс мужчина. — Она всегда помогает. В детстве котёнка с улицы привезла, у него лапа…