Третья жатва

Он сохранил проект и пошёл за ней.

Мешок было неудобно брать вдвоём: каждый опасался, что другой отпустит слишком рано. Рада считала вслух, Артём ждал конца счёта, она начинала поднимать на «два» и сердилась, что он отстаёт. Наконец он попросил её держать снизу и сам поднял большую часть тяжести.

— Спину береги, — сказала мать.

— Тогда не вырывай у меня.

Они установили мешок, развязали. Артём посмотрел на зерно. Не золотое, как на кадре, а светлое, сухое, с мелкой пылью у складки ткани. Слишком обычное для того, сколько разговоров оно уже успело вызвать.

Пока Рада отмеряла, он снял крупный план её рук. Она попросила повторить, чтобы в кадр не попал край старого пакета. Артём повторил. Ему нравилась эта маленькая власть над видом вещей: отодвинул лишнее, подождал правильный свет — и работа стала выглядеть так, как человек о ней думал.

* * *

Нина встретила его у конторы с двумя листами. На одном была выписана выдача Раде, на другом — список того, что собирались получить со склада работники.

— Я на минуту, — сказала она. — Татьяна, сюда?

Татьяна взяла первый лист, провела пальцем по строкам.

— Здесь. И дату. Сообщение у меня есть, а на бумаге пусть тоже будет.

Нина подписала. Артём видел её руку поверх папки: короткие ногти, след от ручки на среднем пальце. Ему прежде не приходило в голову, сколько решений выглядит как одинаковое маленькое движение запястья.

— Второй пока не подписываю, — сказала Нина. — Пусть сначала точно напишут, что берут. Если кому нужна мука, не будем выдавать зерном, чтобы потом возили по чужим мельницам.

— Борис сказал, он сам всё развезёт.

— Борис всегда так говорит. Потом выясняется, что половина у него в кабине, половина уже у чьей-то тёти.

Татьяна улыбнулась.

— Так и скажу ему. Про тётю.

Нина посмотрела на Артёма.

— Поехали?

Он сел к ней в машину. Подставку положил между ног, телефон держал в руке. В салоне стоял слабый запах хлеба. На заднем сиденье лежала стеклянная ваза, обёрнутая полотенцем; Нина, заметив его взгляд, объяснила, что взяла для цветов в контору.

По дороге он спросил, что она хочет сказать в кадре.

— Что работаем. Что зерно хорошее. Что хлеб можно попробовать у Рады.

— А про ночь?

Нина не сразу ответила.

— Это ещё выясняют.

— Я понял. Но люди спросят.

— Те, кто здесь был, уже спрашивают.

— Я про других.

Она свернула к полю. Остановилась у верхней площадки, где стоял комбайн. Машина казалась ненужной после окончания уборки: слишком большая, слишком сложная для такого тихого места.

Нина выключила двигатель.

— Мне надоело всё время рассказывать только о том, чего у нас нет, — сказала она. — Нет денег, нет людей, нет ответа. Ты можешь снять то, что есть?

Артём посмотрел на поле. У нижних кустов ещё стояла полоса. Свет падал на неё сбоку, и в кадре можно было сделать вид, что пшеница тянется дальше, чем на самом деле.

— Могу, — ответил он.

Они пошли вдоль ленты. Нина показала место, откуда хорошо видны колосья и не видна разобранная обочина. Артём установил подставку, выровнял. Попросил её отойти чуть в сторону. Она шагнула слишком далеко.

— Нет, обратно. Полшага.

Нина вернулась. Улыбнулась не в объектив, а ему, как улыбаются человеку, который заставляет сделать что-то немного смешное.

Первый дубль не получился. Она начала говорить, ветер ударил в микрофон, поверх голоса прошёл сухой треск. Во втором Нина потеряла мысль. В третьем сказала хорошо, но в конце зачем-то спросила, нормально ли.

Артём выключил запись.

— Я могу отрезать конец. Всё есть.

— Дай посмотреть.

Она подошла к экрану. На записи Нина стояла рядом с пшеницей, усталая, в рабочей куртке, с прядью волос на щеке. Говорила: «Мы долго работали, чтобы здесь было хорошее зерно. Этот сезон оказался лучше, чем мы думали. Теперь хотим показать, какой из него получается хлеб».

Артём смотрел на её живое лицо, пока она смотрела на записанное.

— Вы ведь не знали, что оно получится, — сказал он.

— Что?

— Поле. Вы говорили, такое не бывает.

Нина ещё раз включила короткий отрывок. Выслушала себя до конца. Вернула телефон.

— Я восемь лет здесь работаю. До той ночи тоже. Это не перестало быть моей работой.

Артём кивнул. Спорить с ней было странно: он сам уже выбрал угол, из которого видно больше хлеба и меньше пустой земли. Хотел, чтобы ролик получился хорошим. Хотел получить деньги, а потом показать кому-нибудь, что ему уже платят за настоящую съёмку.

Он снял ещё несколько планов. Руки Нины на уровне колосьев, не касаясь их; тугой узел на ленте; ряд двойных срезов. Последний кадр она попросила оставить только в исходниках.

— Там без объяснения никто не поймёт.

Он сохранил и его.

Когда возвращались, Нина получила сообщение. Открыла, остановилась, стала читать. Артём видел только начало имени: Константин. Она ответила несколькими строками, приложила один из прежних снимков. Затем убрала телефон.

— Что-то выяснили?

— Не всё. Просит ещё фотографии границы.

— Снять?

Она посмотрела на него с благодарностью.

— Сними. Как есть, целиком.

Для этих кадров не понадобилось искать хороший угол.

* * *

Во дворе Артём остановился у бокса. Данила испытывал отремонтированный узел, потом отключил питание и стал убирать провода. Возле двери стояла коробка с новыми рабочими ботинками. Один ботинок он уже вынул, второй ещё лежал в бумаге.

— Снимаешь? — спросил Данила.

— Ролик про хозяйство. Вас тоже можно?

— Что именно?

— За работой.

— За этой можно. Только она соседская.

Артём поднял телефон. Данила показал, что перед включением нужно отойти, дождался, пока тот встанет сбоку, и снова запустил проверку. На записи звук получился лучше, чем речь на поле: ровный, плотный, с коротким окончанием.

Когда закончили, Артём спросил, что написать под кадром.

— «Стартер». Или ты фамилию хочешь?

— Фамилию я знаю. Механик хозяйства?

— Я на нескольких работаю. Напиши: ремонт. Если вообще нужно писать.

Артём опустил телефон.

— Вы не хотите быть в этом ролике?

Данила сложил провода.

— В ролике про сделанное руками — хочу. Про чудесный урожай мне сказать нечего.

— Но деньги вам заплатили.

Он произнёс это прежде, чем успел решить, стоит ли. Данила посмотрел на него. Артём приготовился к обычному взрослому ответу о том, что не его дело.

— Да, — сказал Данила. — И ботинки купил. Старые сегодня покажу, если думаешь, просто захотелось.

— Я не про ботинки.

— Я тоже. У меня нет красивого способа получить заработанное из другой кассы. Это не значит, что я всё одобрил. Но и деньги не чужие вдруг стали, когда мне удобно.

Он взял один ботинок, проверил шнуровку, поставил рядом со старым. На старом у сгиба подошва разошлась так, что Артём увидел носок.

— Снимай, что снял, — сказал Данила. — Только не делай из меня человека, который обещал, что всё будет хорошо.

Артём кивнул и пошёл к конторе.

Возле малого склада Борис спорил с Татьяной. Держал несколько листков, прижимая к груди, будто она собиралась их отнять.

— Здесь все написаны, — говорил он.

— Здесь «Лена, два». Какая Лена? Два чего?

— Елена Прохорова. Муку ей. Она хлеб сама печёт.

— Тогда и напиши.

— Я знаю, кому везу.

— А я выдаю не твоей голове, а человеку. Мне нужно знать, сколько ушло.

Борис положил листки на перевёрнутый ящик и стал дописывать, тяжело склонившись. Татьяна ждала. Артём снял только их руки над бумагой, без текста. Для хорошего ролика это было полезно: сразу видно, что люди работают, а не позируют возле мешков.

Нина вышла из конторы с вазой. В ней стояли несколько веток с небольшими листьями, срезанных во дворе. Поставила на подоконник, немного повернула. В стекле отразилось поле света от окна.

Артём неожиданно понял, что никогда раньше не видел, чтобы Нина украшала место, где работает.

* * *

К вечеру монтаж был готов. Артём убрал длинные остановки, оставил руки матери, зерно, движение машины, Нину возле колосьев. Кадр с Данилой поставил коротко, без подписи о чуде. Под ним написал только имя и слово «ремонт», как тот просил.

Ефим посмотрел первым. Сказал, что слишком мало видно название хозяйства. Артём увеличил надпись в начале, но не стал вставлять её на каждом кадре.

Мать спросила, почему хлеб снят с того бока, где наклонилась корка. Он показал другой кадр, она признала, что первый всё-таки лучше. Нина смотрела два раза. Во второй раз остановила на своей фамилии.

— Слишком крупно, — сказала она.

— Так Ефим просил.

Она задержала палец на экране. Затем отдала телефон.

— Оставь.

Артём получил деньги ещё до отправки готового файла. Ефим перевёл при нём, попросил проверить. На экране появилась сумма, и Артём поймал себя на желании немедленно сообщить кому-нибудь, что теперь съёмка — работа, а не занятие, которое взрослые терпят, пока он носит ящики.

Он отправил файл Ефиму и матери. Исходные записи скопировал отдельно, вместе с теми, где Нина показывала срезы, Вера говорила, что страшно, а поле занимало ровно столько места, сколько занимало в действительности.

Рада позвала его в маленькую комнату. На столе лежал свежий хлеб из новой муки, рядом — масло и два ножа. Один для масла, другой длинный, с зубцами.

— Теперь можно? — спросил Артём.

— Теперь можно.

Он отрезал кусок. Корка хрустнула громко, мякиш оказался мягким, плотным. Намазал масло толстым слоем. Мать посмотрела на его руку, собиралась что-то сказать и промолчала.

Хлеб понравился ему сразу. Не настолько, чтобы произносить слова, которые требовала рекламная съёмка, но достаточно, чтобы отрезать ещё. Второй кусок он съел уже без масла.

Рада села напротив.

— Как?

— Нормально.

Она подняла брови.

— Хорошо, — поправился он. — Очень.

— Так и скажи.

— Я же ем.

Мать улыбнулась. Артём хотел взять третий кусок и понял, что не голоден. Убрал нож, достал телефон. В переписке уже появились первые реакции на ролик, который Ефим разместил на странице хозяйства и отправил знакомым.

Нине писали, что видно хорошего специалиста. Раде — что надо приехать за хлебом. Кто-то спросил, продают ли муку отдельно. Один человек усомнился в том, что на поле действительно такая пшеница, и Артём почти ответил ему исходным кадром. Не ответил: под исходным кадром пришлось бы объяснять больше, чем хотелось в этот вечер.

Он открыл сообщение с переводом. Посмотрел ещё раз. Суммы хватало на часть давно выбранного оборудования; остальное можно было заработать следующей съёмкой.

— Завтра поедешь со мной на двор? — спросила мать. — Они вечером хотят посидеть, после работы. Хлеб отвезём.

— Опять снимать?

— Нет. Просто поедешь.

Артём согласился.

Ночью, прежде чем выключить компьютер, он увидел на рабочем столе два файла. В одном Нина показывала старые срезы рядом с новыми, уже зрелыми стеблями. В другом — говорила, что они долго работали ради хорошего зерна.

Он сохранил оба.

Глава 7. Тёплый хлеб

В пятницу столы вынесли во двор, потому что в конторе не хватало места.

Это решение сразу потребовало ещё четырёх: где взять стулья, чем закрыть столешницы, куда поставить горячую картошку и кто вернёт потом всё на место. Ефим, предложивший посидеть после работы, исчез разговаривать по телефону. Вера объявила, что она только приготовит, а переносить не будет. Через десять минут сама тащила за один край длинную скамью, сердясь на Семёна, который держал другой конец слишком высоко.

Нина приехала с пакетами яблок и огурцов. Увидев её, Борис подбежал помочь и сразу уронил один огурец. Наклонился, поднял, вытер о рубашку.

— Этот мой, — сказал он.

— Сначала помойте.

— Да помою. Я же его не усыновил.

Рядом засмеялась незнакомая Нине со спины женщина. Повернулась — оказалась Наталья Дёмина, которая чинила людям одежду и несколько раз спасала Верин рабочий комбинезон, прежде чем Вера решалась купить новый. На ней было светлое платье с карманами, в одном кармане лежали нитки и маленькие ножницы.

— Меня Вера позвала скатерть подшить, — сказала Наталья. — Я думаю, ну сейчас опять на весь вечер. А тут кормят.

— Тут ещё надо нарезать, — предупредила Вера, проходя мимо.

— Я так и знала.

Наталья забрала у Нины яблоки. Они вместе поставили пакеты на стол, отодвинули кружки, которые кто-то уже успел разложить без всякой системы. На одной столешнице была свежая царапина. Татьяна прикрыла её сложенной салфеткой и заявила, что утром всё равно узнает, кто тащил стол по бетону.

Нина смеялась вместе с другими. День был тёплый для середины сентября; в тени уже хотелось застегнуть куртку, но на свету было хорошо. Из-за открытых ворот виднелись дорога, кусты и кусок пустого поля за дальними постройками. Шестое отсюда не просматривалось.

Рада привезла хлеб ещё тёплым. Артём нёс ящики осторожно, не позволяя матери придерживать их с другой стороны. Поставил на подготовленное место, выпрямился.

— Всё. Теперь я просто человек.

— Значит, вымой руки и помоги резать, — ответила Рада.

Он посмотрел на Нину. Та не смогла сдержать улыбку.

Из бокса вышел Данила. Нина увидела новые ботинки и неожиданно обрадовалась, словно он надел их специально для этого вечера. Он подошёл, поздоровался с Натальей, взял у Семёна тяжёлую кастрюлю. Поставил на две доски, заранее уложенные на столе.

Вера сняла крышку. Пар поднялся ей в лицо, она отступила, махнула рукой. Запах картошки, укропа и масла растёкся по двору. Нина вдруг поняла, что голодна. Не просто пора поесть — тело требовало еды так настойчиво, будто весь день она провела на холоде.

Она взяла с края стола огурец, откусила. Сок оказался прохладным, солоноватым от пальцев. Нина прожевала и потянулась за следующим куском, ещё не проглотив первый.

Рада наблюдала за ней.

— Подожди, сядем все. Куда ты спешишь?

Нина положила огурец на свою тарелку. Удивилась тому, что её остановили именно за едой.

* * *

Пока остальные рассаживались, Татьяна отвела Нину в сторону. В руках у неё были вчерашний список и новый, переписанный разборчиво.

— Работникам — вот. Ещё несколько человек через Бориса. Я их отдельно вынесла.

Нина прочла. Фамилии, телефоны, количество. У части стояла мука, у части — хлеб, который Рада могла испечь к утру. Зерно для самостоятельного помола в этот список не вошло: Нина ещё вчера попросила не разносить его по чужим мельницам.

— Прохорова где живёт? — спросила она.

Татьяна показала запись. Обычный адрес в Юрьевце. Рядом Борис приписал, что женщина сама подойдёт к машине, поднимать на этаж не надо.

— Это он для себя, — пояснила Татьяна.

Нина посмотрела на подпись под списком. Место оставили пустым, без напечатанной должности. Нужно было только согласиться, чтобы люди получили то, что уже попросили.

Она подписала.

— Всё через запись, — сказала. — Если кто-то передумает брать, отмечайте. Если отдаст другому, пусть сообщит.

Татьяна посмотрела на неё поверх листа.

— Кто сообщит, тот сообщит. Я их дома проверять не смогу.

— Я не прошу проверять дома.

— Знаю. Просто сейчас скажу, пока мы не решили, что бумага за всех помнит.

Она сложила листы и унесла в контору.

Нина осталась у стены, с ручкой в руке. Со стола её позвали. Вера уже положила картошку в тарелку, рядом оставила кусок хлеба, чтобы место не заняли. Нина убрала ручку в карман и подошла.

Ефим встал только после того, как все начали есть. Поднял стакан с водой, посмотрел на людей. Его будто смущало, что теперь, когда они собрались, нужно сказать что-то кроме нового обещания.

— Мы этот сезон тяжело прошли, — начал он.

— Ещё не прошли, — сказала Татьяна.

— Я знаю. Но хоть кусок прошли. Дайте договорить.

Она улыбнулась и откинулась на спинку стула.

Ефим назвал тех, кто оставался допоздна, чинил, возил, работал без уверенности в расчёте. Говорил неловко, перескакивая с фамилии на имя. Бориса забыл, Борис громко напомнил о себе, все засмеялись. Ефим тоже засмеялся, и речь стала легче.

— А Нине отдельно, — сказал он. — Она тут столько лет выдержала, сколько иной человек железом бы не выдержал. И вот, наконец, у нас получилось. Нин, за тебя.

Нина почувствовала, как на неё повернулись. Рада подняла стакан. Вера кивнула через стол так серьёзно, словно они продолжали недавний разговор в её доме. Наталья сказала, что в ролике Нина очень хорошо вышла, совсем не как на фотографии для документов.

Нина засмеялась. Попросила не сравнивать с той фотографией. Потом подняла свой стакан и сказала спасибо.

Этого оказалось достаточно, чтобы все вернулись к еде. Никто не потребовал перечислить, какую именно часть хорошего урожая она создала собственными руками.

Данила сидел через два места. Он не отворачивался, не смотрел укоризненно. Ел картошку, разговаривал с Семёном о работе на следующей неделе. Хлеб у его тарелки оставался целым. Нина перестала следить за ним и наконец взяла вилку.

Картошка была вкусная. Вера положила много масла, в укропе попадались тонкие стебли, которые приходилось отодвигать на край. Нина доела порцию, но голод не уменьшился. Взяла огурец, яблоко, отломила небольшой кусок хлеба.

Стоило проглотить первый кусок хлеба, как тело расслабилось.

Она застыла с рукой над тарелкой. Доела кусок медленнее, пытаясь понять, что именно изменилось. В желудке не прибавилось столько еды, чтобы объяснить это движение от неудобства к покою. Просто желание хватать следующее пропало.

— Картошки ещё? — спросила Вера.

Нина покачала головой.

— Вот. А я думала, опять мало сварила.

Вера повернулась к соседу. Нина положила вилку. Посмотрела на хлебные крошки возле тарелки.

Она с утра ела торопливо, весь день пила кофе. Можно было объяснить этим. Можно было объяснить удовольствием, наконец нормальной общей едой. Ни одно объяснение не требовало немедленно вставать и пугать людей за столом.

Нина взяла стакан воды и осталась сидеть.

* * *

После еды Наталья принесла откуда-то маленькую колонку. Музыка сначала заиграла слишком громко. Артём убавил, нашёл другое место, где не дребезжал стол. Вера сказала, что эту песню терпеть не может, а через минуту подпевала.

Ефим пригласил её пройтись по двору. Вера назвала это танцами для людей, которые забыли, куда шли, но встала. Они двигались медленно, на ровном пятачке возле конторы, стараясь не задеть ногой растянутый провод. Наталья подхватила Раду. Две женщины смеялись, показывая друг другу, как надо поворачивать, и тут же сбивались. Потом Семён сменил Наталью, неловко взял Раду за руки. Нина смотрела на них с благодарностью за то, что вечер не требовал от неё быть главным человеком каждую минуту.

Данила подошёл, поставил на стол пустую тарелку.

— Пойдём?

Она подняла глаза.

— Куда?

Он кивнул на свободный участок двора.

— Я другого сейчас не предлагаю.

Нина встала.

Он держал её за руку осторожно. Она помнила совсем другое прикосновение — зимой, когда они несколько недель жили вместе у него и он, проходя мимо, всегда касался её плеча. Потом она стала всё чаще оставаться в своей квартире: ближе к дороге, легче вставать рано, не нужно будить его звонками. Ничего громко не закончилось. Они просто перестали спрашивать, кто куда едет вечером.

Сейчас Данила положил ладонь ей на спину поверх куртки. Нина сначала двигалась слишком напряжённо, словно боялась ошибиться перед ним. Потом услышала, как он тихо считает ей шаги, нарочно путая, и рассмеялась.

— Не помогай.

— Я мешаю. Разница есть.

Она наступила ему на новый ботинок. Остановилась, испугавшись, что испортила. Он прижал её руку чуть крепче и повёл дальше.

— Для этого купил, — сказал он. — Ходить по земле.

Нина опустила голову ему на плечо на несколько секунд. Не для того, чтобы что-то решить. Пахло чистой тканью, железом и мылом, которым он отмывал руки. На миг удалось забыть, что любой разговор между ними теперь заканчивается неизвестным зерном.

Когда музыка сменилась, она сама отпустила его. Данила не удерживал. Они вернулись к столу, сели рядом. Он спросил про Верину крышу; Нина рассказала о досках, о том, как Вера выбирала каждую, о вазе.

— Вазу видел, — сказал он.

— Теперь в конторе. С ветками.

— Так ей лучше.

Нина улыбнулась и впервые за весь вечер не стала искать второе значение в его словах.

* * *

Убирать начали до темноты. Рада складывала оставшийся хлеб в отдельный ящик. Нина попросила не отдавать куски, которые уже лежали на чужих тарелках; целые буханки, испечённые для выдачи, стояли в машине.

Борис принёс список Татьяны. Она сверила с ним пакеты, что-то исправила, поставила рядом с двумя фамилиями отметки: получат завтра мукой, сегодня хлеб не берут. Наталья попросила вычеркнуть её пакет из завтрашнего привоза — сама заберёт у Рады после работы.

— Я всё равно рядом буду, — сказала она. — Брюки отнести.

Рада кивнула и записала себе в телефон. Артём подавал пакеты, Борис складывал в чистый ящик в кузове. На каждом была маленькая бумажка с именем.

Нина помогала Татьяне переносить стол. Руки после танца и еды стали тяжёлыми, не хотелось нагибаться. Она сказала себе, что просто устала. На повороте столешница задела косяк, Татьяна выругалась.

— Это уже не я утром, — сказала Нина.

— Всё равно запишу на тебя. Ты крупнее в ролике.

Они рассмеялись и переставили стол правильно.

Когда Нина вышла, Борис уже закрывал борт.

— Сейчас всё повезёте?

— Несколько по дороге. Остальное утром. Здесь Петру Сомову, который нам двери ставил. Здесь Лене Прохоровой, она ждёт. Это мне самому.

Он показал маленький пакет в кабине. Нина увидела за сиденьем другую, пустую хозяйственную сумку.

— Если кому-то ещё захотите дать, сначала скажите Татьяне.

— Да скажу. Ты так смотришь, будто я воровать повёз.

— Я хочу знать, где это окажется.

Борис смягчился.

— Будешь знать. Я тебе завтра всё расскажу.

Он взял со стола забытый огурец, уже вымытый и лежавший на отдельной салфетке, положил в свой пакет. Нина вспомнила его недавнюю шутку и улыбнулась.

Ефим закрыл контору. Данила погасил свет в боксе, уехал раньше других: обещал утром закончить работу у заказчика. Рада увезла Артёма и пустые ящики. Веру Борис высадит по дороге домой. Через несколько минут во дворе остались только Нина и Семён.

— Вас ждать? — спросил он.

— Не надо. Я проверю склад и поеду.

— Он закрыт. Я смотрел.

— Я тоже посмотрю.

Семён кивнул и ушёл к дороге. Нина проверила замок. Дверь подсобки тоже была заперта. Ваза на окне темнела, ветки сливались с отражением двора.

Всё находилось на месте. От этого никак не удавалось закончить день.

* * *

До поворота на шестое Нина доехала медленно. Она могла бы прямо сказать себе, что хочет посмотреть поле после отъезда всех остальных. Вместо этого вспомнила, что Руднев просил новые фотографии границы. При дневном свете она уже отправила их, но можно проверить, не сдвинулась ли лента.

Она повернула.

На дороге было тихо. Фары выхватили жёлтый штырь, кусок поддона, стойку с лентой. Нина остановилась, выключила двигатель. Некоторое время сидела, не открывая дверцу.

В руках чувствовалась неприятная теснота. Кожа будто стала меньше, чем нужно пальцам. Она сжала кулаки, разжала; легче не стало. Сняла часы, положила на соседнее сиденье. Ремешок оставил красную полосу, но дело было не в нём.