Третья жатва

А.М. Сунгурский

Третья жатва

Глава 1. Срез

Последнюю полосу пшеницы Нина велела оставить до утра.

Комбайн стоял у верхнего края шестого поля. Из раскрытого ограждения торчали Данилины локти; сам механик сидел на корточках, и Нина видела только его спину. Двигатель давно заглушили. Без привычного гула стало слышно, как внизу, у сырой ложбины, стрекочет что-то мелкое и упрямое.

— Завтра его увезут, — сказал Ефим.

Он говорил о комбайне так, будто машина уже принадлежала другому хозяйству. Вообще-то она всё ещё была их, с облезшей надписью «Складчина» на боку. Но деталь, без которой Данила не позволял продолжать работу, была чужая, топливо куплено в долг, а человек, согласившийся подождать оплаты ремонта до уборки, сегодня напомнил, что уборка заканчивается. В счёт этого долга Ефим обещал на несколько дней дать комбайн соседнему хозяйству и уже дважды переносил отправку.

— Завтра с утра Данила доделает, — сказала Нина. — Здесь осталось немного.

— Нам теперь везде немного осталось.

Ефим носил чистую рубашку, хотя за день трижды приезжал на поле. На локте темнело аккуратное серое пятно. Нина уже давно заметила: если он начинал беречь одежду, значит, после них собирался ещё к кому-то за деньгами.

Данила вылез из-под ограждения. Поднял небольшую металлическую пластину, повернул к свету.

— Я не говорил «завтра». Я сказал: пока не поставлю нормально, не заводить.

— И сколько тебе?

— Если перестанете спрашивать, узнаем раньше.

Ефим отвернулся к полю. Нина присела за колесом, подняла с земли несколько зёрен. Прокатала на ладони, вынула кусочек соломы. За последние недели она делала это сотни раз, и пальцы действовали сами: найти, отделить, оценить. Отдельное зерно всегда казалось значительнее общей цифры, которую потом приходилось произносить в конторе. В цифре исчезало всё, кроме того, чего опять не хватило.

— Вера подходила? — спросил Ефим.

Нина высыпала зёрна в карман куртки.

— Подходила.

— Про крышу?

— Про зарплату. Крыша у неё своя.

— Я и говорю, про крышу.

Нина встала. У поля появился Борисов грузовик. Он шёл медленно, объезжая выбоины; в кузове стоял тёмный дощатый ящик, который Нина прежде не видела. Борис остановился, высунулся в окно.

— Веру вам выгрузить?

Из кабины донеслось:

— Я сама выгружусь. Ты уже кружку мне выгрузил.

Борис улыбнулся и исчез. С другой стороны спустилась Вера Окунева. В одной руке она держала пакет, другой цеплялась за поручень. На голове у неё был светлый платок, завязанный назад; из-под него выбивались короткие волосы. Нина привыкла видеть Веру за зерноочисткой, в шуме и пыли, и на открытом поле та казалась непривычно маленькой.

— Ручку отбил, — сообщила Вера, подходя. — Кружка целая. Хорошая была ручка, вся ладонь помещалась.

Она поставила пакет на поддон, лежавший возле жёлтого штыря. Средняя доска поддона была сломана. Нина подставила под пакет ладонь, пока Вера не переставила его на целый угол.

В пакете оказались термос и пластиковая коробка с пирожками. Вера разложила на доске чистое полотенце. Двух кружек не хватало. Борис принёс из кабины большую кружку с отбитой ручкой и маленькую крышку от другого термоса.

— С капустой, — сказала Вера. — Рада вчера отдала. У неё заказ сняли, девать некуда. Я подогрела.

Ефим взял пирожок первым. Прежде чем откусить, посмотрел на начинку.

— Хорошие.

— Ты ещё не ел.

— Я вижу.

Данила не подошёл. Нина оставила ему два пирожка в крышке коробки, отнесла к боковому колесу. Он лежал на расстеленной куртке и тянулся за инструментом, которого не мог достать. Нина пододвинула ключ. Механик не глядя взял его.

— Есть принесли.

— Вижу.

— Ты не видишь. Ты под машиной.

Он высунул голову.

— Запах есть. Значит, принесли.

Нина поставила крышку на перевёрнутое ведро. У Данилы над бровью была чёрная полоска, а под ухом прилип кусочек сухой травы. Ей захотелось снять его. Она наклонилась, потом вместо этого поправила крышку, хотя та стояла ровно.

Данила заметил. Ничего не сказал и снова ушёл под ограждение.

Возле поддона Вера уже говорила о деньгах. Она держала кружку с остывшим чаем обеими руками и смотрела на Ефима снизу вверх.

— Мне в субботу привезут. Люди другим откажут, если я скажу, что беру. Я не могу им каждую неделю объяснять ваше хозяйство.

— Не наше, а твоё тоже.

— Тогда тем более объясни мне.

Борис откусил пирожок и отошёл к грузовику. Нина осталась. Ей было неудобно слышать разговор; ещё неудобнее было уйти и дать Ефиму сделать вид, что всё это только Верин частный вопрос.

— Мы сейчас доснимем, сведём, — сказал он. — Я ни от кого не прячусь.

— Так и я не прячусь. Вот стою.

Вера протянула ему кружку. Он взял, не понимая зачем. Она достала из кармана сложенный листок, развернула. На бумаге была запись от руки: сколько материалов, сколько за привоз, сколько людям за работу. Край размок и порвался на сгибе.

— Мне не всё надо, — сказала Вера. — Мне то, что ты в августе обещал. Остальное я откладывала.

Ефим не смотрел на бумагу.

— Завтра будет понятнее.

Вера некоторое время держала листок перед ним. Потом сложила и убрала в карман.

— Завтра дождь тоже будет понятнее.

Она забрала кружку, вылила остатки чая в траву. Нина внезапно рассердилась на эту маленькую лужицу. Чай можно было допить; можно было дать кому-то. Он пропадал здесь на виду, пока они все говорили о нехватке.

Она понимала, что сердится не на чай.

Из-под комбайна вышел Данила. В руках у него была снятая пластина. Он положил её в ящик, закрыл крышку, подошёл к ведру и взял пирожок.

— Готово? — спросил Ефим.

Данила прожевал.

— Сейчас проверим. Потом скажу.

Нина пошла с ним. Ефим остался возле Веры, и они наконец заговорили тише, без слов о том, чьё хозяйство.

Проверка заняла больше времени, чем Нина надеялась. Вечернее солнце ушло за низкую полосу облаков, на пшеницу легла ровная тень. Данила попросил Бориса подняться в кабину, сам стоял сбоку и слушал. Два раза велел остановить, один раз снова открыл ограждение, дождавшись полной неподвижности. Никто больше не спрашивал, сколько осталось.

Когда он выпрямился, Нина сама посмотрела на последнюю полосу.

— Доберём, — сказала она.

Данила кивнул. Теперь он разрешал.

Комбайн пошёл к нижнему краю. Нина шагала по уже скошенному, следя, чтобы Борис не взял слишком близко к сырой ложбине. Ефим уехал: человеку в чистой рубашке ещё нужно было успеть к чужому ужину. Вера собрала посуду и осталась у дороги. Иногда она поднимала руку, отгоняя мошку от лица.

Последние колосья легли перед машиной. Нина остановилась у жёлтого штыря. Отсюда было видно почти всё шестое: неровную серую стерню, следы колёс, тёмный край кустов внизу. Она хотела испытать облегчение. Восемь лет ждала его после каждой уборки и каждый раз обнаруживала, что работа заканчивается раньше тревоги.

Когда Борис вернулся, свет уже слабел. Они стояли возле колеса, и Нина принимала у него небольшой пакет с последней пробой. На пакете она написала дату и номер поля, потом перечеркнула кривую шестёрку и написала заново.

— Отвезу Веру, — сказал Борис. — Ты едешь?

— Я на своей.

— Я не про машину. Ты домой едешь?

— Поеду.

Он посмотрел на неё с доброй недоверчивостью. Людям Борис верил охотнее, чем их обещаниям отдохнуть.

Данила поднял ведро, на котором лежали пирожки. Внутри оказался старый чек и несколько шайб. Шайбы он высыпал себе в ладонь, чек оставил.

— Завтра утром здесь буду, — сказал он Нине. — Надо забрать из бокса домкрат, а дальше к соседям. До вечера.

Она поняла, что он предлагает: можно встретиться, пока оба здесь. Или просто сообщает о работе. Раньше Нина спрашивала бы. Теперь ей казалось, что взрослому человеку следует уметь различать такие вещи самостоятельно.

— Я тоже утром, — ответила она.

Он поставил ведро ей в багажник: её ведро, просто давно ездило у него. Затем поднял коробку с инструментом и пошёл к своему фургону.

Нина задержалась, чтобы убрать пакет с пробой в салон. Когда выпрямилась, на поле никого не было. Вера уже сидела в грузовике, Борис застёгивал ремень. Свет его фар скользнул по стерне и выхватил короткие срезы, белёсые на тёмной земле.

Нина смотрела на них, пока машина не повернула.

* * *

Утром она заметила поле, когда наклонилась за крышкой термоса. Крышка укатилась под колесо, и, выпрямляясь, Нина увидела над капотом жёлтую полосу.

Она ещё держала в руке крышку. На резьбу налип песок, который теперь попадёт в чай; эта неприятность почему-то не исчезла, когда Нина поняла, что смотрит на пшеницу.

На шестом стоял хлеб.

Она обошла машину. От обочины до нижних кустов тянулись зрелые колосья. Там, где вчера прошёл комбайн, новые стебли были гуще, чем на оставленной до вечера полосе. У сырой ложбины лежала тень. Над ней чуть качались тяжёлые верхушки, и знакомое движение помогало смотреть: хлеб двигался так, как ему полагалось.

Нина вынула из салона пакет. Вчерашняя проба была внутри, на плёнке — исправленная шестёрка. Она прочла дату. Повернула пакет, будто с другой стороны могло обнаружиться объяснение.

Телефон лежал на пассажирском сиденье. Нина положила крышку в подстаканник, взяла телефон и набрала Данилу.

— Ты где?

— В боксе. Если про деньги, то не я тебе звонил.

— Приезжай на шестое.

— Что там?

Она посмотрела на колосья. Можно было сказать «не знаю», но это оказалось бы неправдой: она знала ровно настолько, чтобы не суметь произнести.

— Пшеница стоит.

Он помолчал.

— Нина, мы вчера до темноты её молотили.

— Я тоже там была.

— Ты точно у штыря?

Она подошла к обочине. Жёлтый штырь был на месте, позади него лежал разбитый поддон. Среднюю доску Нина сломала каблуком ещё в июле и с тех пор каждый раз вспоминала, что надо убрать. Та же дыра, та же щепка поперёк. Вчера на целом углу лежали пирожки. Теперь рядом рос хлеб.

— Да. Приезжай.

Она убрала телефон в нагрудный карман и пошла к первому ряду.

Когда присела, трава примялась под коленом, в голенище набралась холодная роса. Колос был обычный на вид — тяжёлый, немного согнутый, с тугими зёрнами. Нина протянула пальцы и остановилась, не дотронувшись. Потом всё-таки взяла стебель ниже листа. Он был сухим и живым сразу. Растение не вынималось из земли.

Она раздвинула соседние стебли.

Внизу сохранился вчерашний срез. Короткая соломенная трубка, смятая ножом, выходила из той же земли в двух пальцах от нового стебля. Нина просунула ноготь в разлохмаченный край. Срез не осыпался.

Она стала искать другие. Отвела рукой пучок пшеницы, наклонилась ниже. Срезы шли рядом, не в правильном ряду, но примерно на одной высоте: как прошёл нож над неровной землёй. Между ними стояли новые взрослые растения. Нина села прямо на траву, чтобы не упасть от неудобной позы, и смотрела на полую соломинку перед собой.

Падалица дала бы всходы. У них были бы листья, потом другие листья, потом ещё дни, которые нельзя сложить в одну ночь. Нина знала это не потому, что хорошо училась. Она знала телом: сколько раз выходила на поле, пока оно становилось другим, сколько раз ждала, когда можно будет снова что-то увидеть. Здесь времени не было. Оно исчезло из растений, оставив готовое зерно.

Она достала телефон, включила камеру. Сняла поле, штырь, поддон; затем положила рядом с двумя стеблями ключ от машины, чтобы на снимке был размер. Ключ провалился между комочками почвы. Нина выругалась, подняла его и пересняла.

На фотографиях получилось поле пшеницы. Миллион совершенно возможных полей. Чтобы кому-то доказать остальное, понадобятся вчерашние люди, вчерашние пакеты, следы колёс, всё, что они обычно не замечали после окончания работы.

Она поднялась и пошла к машине. В багажнике лежала короткая лопатка, которую Нина держала на случай грязи; под ней — старые рабочие перчатки. Рядом стояло возвращённое Данилой ведро. Нина посмотрела на эти вещи, радуясь, что хотя бы их назначение не изменилось за ночь.

Данила приехал без куртки, в тёмном свитере с вытертыми локтями. Остановил старый фургон не сразу: прокатился вдоль края, будто искал правильный въезд. Вышел и остался у открытой дверцы.

— Покажи вчерашнее, — сказал он.

Нина повела его к поддону. Он шёл медленнее обычного, старательно ставя ноги на обочину.

— Вот.

Она присела, указала на короткий стебель. Данила опустился рядом. Осторожно взял новый колос за середину, поднёс к лицу. Не сорвал.

Долго молчал. Потом выпустил колос и выпрямился.

— Не может быть.

Нина ждала, что он спросит про дорогу, поле, вчерашний день. Он ничего не спрашивал. Это почему-то помогло больше, чем готовое объяснение.

— Это кто-нибудь видел до тебя? — наконец произнёс он.

— Не знаю.

— Ефим?

— Я ещё не звонила.

Данила посмотрел на неё. В другом случае она решила бы, что ему приятно быть первым, кого позвали. Сейчас он, кажется, хотел, чтобы здесь уже был кто-нибудь третий. Человек, который увидит то же самое и возьмёт на себя хотя бы часть необходимости это помнить.

Нина надела перчатки и вдавила лопатку в землю. Под тонкой коркой лезвие остановилось. Она качнула его из стороны в сторону.

— Дай, — сказал Данила.

— Не надо ломать. Мне с корнем.

— Я вижу.

Он не взял лопатку. Держал стебли в стороне, пока она расширяла ямку. На внутренней стенке проступила белёсая плёнка. Нина коснулась её перчаткой; плёнка прогнулась и вернулась на место.

— Грибница? — спросил Данила.

— Не знаю.

Нина отложила лопатку, сняла одну перчатку и сфотографировала плёнку. Потом вернула перчатку на руку и продолжила. Она делала всё медленнее, чем следовало бы для такой маленькой ямки. Пыталась сохранить вместе два стебля — вчерашний срез и нынешний колос. Если вытащить только новый, получится ещё одно совершенно возможное растение.

Данила принёс ведро. На дне лежал оставленный им чек; Нина вынула его прежде, чем они опустили ком. Колос качнулся над ручкой. Короткий срезанный стебель остался рядом с ним.

Они отнесли ведро в багажник, поставили на резиновый коврик. Нина подписала на пакете: «Шестое, утро, край у штыря», надела пустой пакет сверху на колос и осторожно стянула ниже, не ломая стебель. В багажнике пахло влажной землёй и нагретой резиной.

Данила не закрывал дверцу.

— Убирать будешь?

Нина посмотрела на поле. Взгляд сам складывал стебли в массу, массу в машину, машину в расчёт с людьми. Пришлось усилием остановить это считывание.

— Сначала узнать, что это.

— А если не узнаешь?

Она вынула ключ из замка багажника. Протёрла землёй испачканный кончик о перчатку и только потом заметила, что делает его ещё грязнее.

— Пока сюда никого. И никуда отсюда ничего.

— Кроме твоего ведра.

— Кроме пробы. Она останется у меня.

Он закрыл багажник. По дороге проехала легковая машина, водитель не остановился. Нина проводила её взглядом: кому-то это поле казалось обычным продолжением утра.

Данила развернул фургон поперёк въезда. Из бардачка достал красную тряпку, привязал к ручке двери, чтобы машину лучше видели с поворота. Нина набрала Ефима.

Пока шли гудки, она вспомнила Верин листок, сложенный вчетверо, и маленькую лужу вылитого чая. Потом снова посмотрела на колосья.

Ей захотелось, чтобы Ефим сказал: значит, твоя работа всё-таки чего-то стоила.

Он снял трубку.

— Что у нас опять?

— Приезжайте на шестое, — сказала Нина. — И никого пока сюда не посылайте.

Глава 2. Чужая работа

Ефим приехал в той же рубашке. За ночь серое пятно на локте потемнело и получило чёткий край.

Он вышел из машины, прошёл мимо Нины и остановился у поддона. Фургон Данилы мешал разглядеть нижнюю часть поля. Ефим обошёл его, не попросив переставить, и долго смотрел на пшеницу. Потом повернулся туда, откуда приехал.

— Вчера от последней полосы сколько было? — спросил он.

— Убрали всё, — сказала Нина.

— Я спрашиваю, сколько.

Она ответила. Ефим кивнул, словно получил нужное для расчёта. Но дальше не стал считать. Провёл ладонью по волосам, поправляя их со лба, хотя ветер дул ему в спину.

— Ты сама видела конец?

— Да.

— Борис?

— Он убирал. Вера ждала. Данила всё это время был здесь.

— Где машина?

Нина показала на верхнюю площадку, скрытую за поворотом дороги. Комбайн остался там с вечера; утром она проехала мимо и не остановилась. Ефим пошёл к нему. Нина двинулась следом, но Данила тронул её за локоть.

— Пусть посмотрит.

— Что он там найдёт?

— Комбайн. Ты на пакет смотрела.

Нина осталась возле фургона. Данила выпустил её локоть, прислонился к дверце. Он уже должен был ехать на другую работу. Нина хотела напомнить и не напоминала.

Ефим вернулся через несколько минут. На ладони у него лежали соломенные крошки. Подходя, он растирал их большим пальцем.

— Звонила кому-нибудь?

— Только вам и Даниле.

— Почему не сразу мне?

Нина посмотрела на Данилу. Тот разглядывал свою красную тряпку, привязанную к ручке. Вопрос был обыкновенный, и от этого пришлось усилием удержаться от обыкновенной ссоры.

— Сейчас покажу корни.

Она открыла багажник. Ефим нагнулся над ведром, отодвинул пакет с колоса. Нина придержала его руку.

— Пожалуйста, не трогайте пока. Я взяла так, чтобы старый срез остался рядом.

Он посмотрел на её пальцы на своём запястье. Она убрала руку и показала две фотографии: общий вид, затем ямку. На белой плёнке бликнуло утреннее солнце, и на снимке она походила на кусок выброшенного пакета.

— Это под всем полем?

— Я только край смотрела.

— А дальше?

— Не смотрела. Мы вдвоём. Я не знаю, с чем имеем дело.

Ефим отступил от багажника. Вытряхнул из ладони солому и стал вытирать пальцы о брюки. Уже не берёг одежду.

— Паше своему звони. Он сможет?

— Он проверяет зерно. Он не может объяснить вот это.

— Пусть проверит то, что может.

С этим Нина была согласна.

Павел Силин работал в лаборатории, куда хозяйство не первый год возило образцы. Он был моложе Нины, очень быстро говорил по телефону и переставал торопиться, когда слышал, что ему пытаются задать вопрос шире оплаченной работы. Она ценила это качество, пока сама не оказывалась человеком с таким вопросом.

Он ответил с третьего раза. Попросил перезвонить через десять минут. Нина сказала, что не может объяснить в сообщении, и он ненадолго замолчал.

— Что случилось?

— У нас за ночь выросло убранное поле.

Слова прозвучали глупее, чем она ожидала. Ефим отвернулся; Данила продолжал смотреть на неё.

— В смысле выросло?

— В прямом. Вчера закончили, сегодня зрелая пшеница. Новые стебли рядом со срезами.

— Нина…

— Я знаю. Я уже посмотрела. Не всходы. Не оставленный участок. То же место.

Павел спросил о площади, о вчерашней работе, о том, кто был с ней. Она отвечала, стараясь не злиться на вопросы, которые минуту назад уже задавал Ефим. Человек на другом конце провода не обязан был видеть её глазами.

— Фотографии пришли. Вчерашние есть?

— Поле специально не снимала. Проба есть, подписанная вчера.

— Проба вчерашнего зерна докажет, какое вчера было зерно.

— Я понимаю.

— Я не издеваюсь. Мне нужно понять, что я могу взять в работу, а с чем тебе надо к людям, которые занимаются растениями. И там тоже начнут с того, не ошиблись ли вы полем.

Нина посмотрела на штырь. Ей захотелось выдернуть его и отвезти вместе с ведром — бессмысленно, но хоть что-то у неё там точно признали бы существующим.

Павел попросил не смешивать пробы, отдельно упаковать новое зерно и отдельно сохранить растения с грунтом. Сказал, что узнает, кому можно передать фотографии и описание роста. До любого использования предложил держать всё в стороне. Нина сама продиктовала ему, что на поле уже никого не пускают.

— Это правильно, — сказал он. — Только слово «проверка» пока не превращай в разрешение. Если я не найду того, что мы обычно ищем, ваша ночь от этого понятнее не станет.

— Я не собираюсь кормить людей из ведра.

— Хорошо. Пришли сначала всё, что есть.

Она закончила разговор и осталась с телефоном у уха. Ефим дождался, пока она опустит руку.

— Чего сказал?

Нина пересказала. Данила слушал, опустив глаза к земле.

— То есть сейчас нужно взять ещё, — сказал Ефим.

— Да. И написать, кто вчера здесь был и что видел.

— Напишем.

Его готовность немного удивила. Нина ждала просьбы не распространяться, спора о том, кто будет платить за анализы. Ефим уже доставал телефон.

— Борис, приезжай на шестое. Нет, машину не перегонять. Сам приедь. И Веру возьми, если рядом.

Он закончил звонок, посмотрел на поле.

— Только если это действительно зерно, его на земле не оставишь.

— Мы не знаем, что это.

— Я поэтому и говорю: если.

* * *

К полудню около въезда стояли три машины и грузовик. Данила вынужден был переставить фургон, чтобы Борис мог развернуться. Вместо него натянули между двумя стойками ленту, найденную в ремонтном боксе. Один конец не держался на гладком железе, и Вера завязала поверх узла полоску ткани.

— Теперь неделю не развяжешь, — сказала она.

Никто не ответил.

Её привёз Борис, не объяснив толком, зачем. Увидев поле, Вера сначала стала сердиться: зачем вчера держали до темноты, если здесь ещё столько работы. Потом Борис вышел из кабины. Остановился возле неё и сказал негромко:

— Я всё убрал.

Она хотела возразить, открыла рот и закрыла. Посмотрела на его руки, словно удостоверялась, что он и сегодня способен управлять машиной.

Нина отвела их к первому срезу. Вера присела с трудом, оперевшись ладонью о колено. Борис остался стоять. Он смотрел не на стебли, а на примятую траву возле поддона, где вчера лежала его кружка.

— Здесь стояли, — сказал он.

— Знаю, — ответила Нина.

— Я Вере ещё говорил, чтоб не садилась на край. Там доска плохая.

Вера встала. Подтянула узел платка.

— Ладно. Теперь-то чего делать?

Нина показала новые пакеты для проб и чистый контейнер, который привёз Ефим. Работали только у верхней кромки; в середину поля она никого не пустила. Борис держал раскрытый пакет, Вера записывала на наклейке номер. Данила помог отделить второй небольшой ком и сразу отнёс лопатку к машине, чтобы никто не взял её для обычной работы. Нина собрала несколько колосьев отдельно от грунта, подписала время и место.

За этой работой стало легче. Они могли что-то сделать с пшеницей, даже если не могли понять, откуда она взялась. Вера поправила косо приклеенную этикетку. Борис спросил, не нужен ли ещё пакет. Ефим перенёс контейнер в тень.

Потом Нина попросила каждого рассказать о вчерашнем вечере. Включила запись на телефоне, предупредив, что передаст вместе с описанием. Борис сразу начал говорить так громко и ровно, как не говорил никогда. Вера засмеялась. Он сбился.

— Чего ты смеёшься? Мне надо точно.

— Точно и скажи. Не надо как погоду по радио.

Он попросил начать заново. Нина оставила первую запись и включила вторую. Борис рассказал, где машина остановилась, что ремонтировал Данила, откуда начали последний проход. Когда дошёл до Веры и грузовика, снова стал самим собой: вспомнил, что она велела не трясти термос, словно чай можно довезти только по воздуху.