Третья жатва

Вера толкнула его в плечо.

Нина смотрела на экран, на бегущие секунды. Тот же вечер теперь имел свидетелей, имена, начало и конец. Он не становился от этого менее невозможным, но уже не принадлежал ей одной.

Пока Ефим записывал свой рассказ, Борис отошёл к колосьям. Нина подняла голову и увидела, как он растирает один между ладонями.

— Не пробуйте, — сказала она резко.

Он замер. На нижней губе осталась светлая сухая чешуйка.

— Я не ел.

— Пожалуйста. Даже одно зерно.

Борис стряхнул всё из ладони на землю, вытер рот рукавом.

— Привык. Всю жизнь так проверяю.

Нина попросила его отойти за ленту. Сказала, что по виду и вкусу они сейчас ничего полезного не узнают. Он послушался, но лицо у него стало обиженным. Ему не понравилось, что его одёрнули перед Верой.

Когда запись закончилась, Нина подошла к нему сама.

— Я не хотела на вас кричать.

— Да я не ору в ответ.

— Просто это не обычное зерно.

Борис оглянулся на поле. Потом спросил неожиданно:

— А если хорошее?

— Сначала надо узнать.

— Ну я же говорю, если.

Он произнёс то же самое, что Ефим, но Нина услышала совсем другой вопрос. Борис уже представлял людей, которым можно было бы отвезти по мешку. Он всегда так делал, когда в хозяйстве оставалось что-то сверх обещанного покупателю: находил, кому нужно, и только потом спрашивал, можно ли.

— Сейчас никому ничего не обещайте, — сказала она.

— Сейчас не обещаю.

Он снова посмотрел через ленту, уже без обиды.

* * *

В конторе пахло пылью от старого отопления, хотя отопление ещё не включали. Нина поставила контейнер с грунтом в подсобку, на пустой металлический стеллаж. Пакеты с зерном уложила отдельно, в чистую коробку. Ведро с первой пробой осталось там же, внизу, на листе плотной плёнки. На двери она написала: «Пробы шестого поля. Не трогать».

Вера прочла надпись.

— Запри лучше. Тут человек тряпку возьмёт, ведро переставит, потом ищи.

Нина заперла. Ключ сняла с общей связки и положила в карман своей куртки. Сделала фотографию того, как оставила образцы; теперь даже собственному завтрашнему воспоминанию хотелось дать подпорку.

За столом Ефима сидел незнакомый мужчина. На стул рядом с собой он положил кожаную сумку, которая выглядела дороже всего стола. Ефим разговаривал с ним негромко. Увидев Нину, поднялся.

— Вот наш агроном. Нина Чередова. Благодаря ей ещё держимся.

Мужчина встал, протянул руку. Нина пожала её, чувствуя мелкую землю у собственного ногтя.

— Сергей Михайлович, — представился он.

Ефим пояснил, что они обсуждают расчёт за ремонт и работу комбайна у соседей. Нина не спросила фамилию. Ей было стыдно за грунт под ногтем, хотя мужчина, наверное, ничего не заметил.

— Сегодня отправить не получится, — сказал Ефим. — У нас обстоятельства поменялись.

Сергей Михайлович снова сел. Его ладонь легла на сумку.

— Вчера они тоже поменялись. Только в другую сторону.

Нина осталась у двери. Ефим показал ей на свободный стул, но она не села.

— У нас дополнительное зерно, — сказал он.

— Откуда?

Ефим посмотрел на Нину.

Она могла произнести всё в одной фразе, как Павлу по телефону. Стоять возле двери, чувствовать землю под ногтем и смотреть, как незнакомый человек решает, кто из них болен или врёт. Вместо этого Нина сказала:

— Сейчас выясняем состояние партии. До проверки ничего обещать нельзя.

Это было верно. Ничего неверного она не сказала.

Сергей Михайлович вздохнул и повернулся к Ефиму.

— Давайте без партии. У меня люди ждут машину. Вы обещали.

Нина вышла в коридор, пока они не начали повторять вчерашние договорённости. Села на скамью возле окна. Отсюда было видно зерновой двор; на обычном складе работали двое, Вера подходила к ним, показывая что-то рукой. Они ещё не знали про поле. Или уже знали: по тому, как один из мужчин повернулся к дороге, Нина не могла понять.

Она открыла сообщение от Павла. Он просил прислать описание отдельным файлом, без пересказа в мессенджере, и дать номера людей, готовых подтвердить вчерашнюю уборку. Нина начала писать. Указала дату, номер поля, кто работал, что было сделано. В строке «изменения, замеченные утром» остановилась.

Если написать «повторное отрастание», это окажется знакомым словом для совершенно другого. Если написать «полностью зрелые новые растения», потребуется признать, что она именно это наблюдала. Нина напечатала второе. Приложила снимки и записи, проверила адресата и отправила.

Из кабинета вышел Сергей Михайлович. Кивнул ей на прощание. За ним появился Ефим.

— До завтрашнего вечера согласился, — сказал он.

— Под что?

— Под моё слово. И под то, что я вечером переведу часть. Хоть какую-то.

— У нас нет этой части.

— Ты думаешь, я ещё не посмотрел?

Нина поднялась. У неё затекла нога; пришлось постоять, держась за подоконник. Ефим подождал, потом тихо сказал:

— Я не стану продавать из твоего ведра. Но мне нужно хотя бы знать, что завтра не совсем пусто.

— Я не могу этого дать.

— А кто может?

Он вернулся в кабинет и закрыл дверь.

* * *

К Раде Нина заехала ближе к вечеру. Пекарня работала в низком здании с отдельным двором; за воротами сохли вымытые ящики, поставленные один в другой. На двери висела табличка «Закрыто», но из открытого окна слышался голос Артёма.

— Мам, если я сейчас сниму, ты опять скажешь, что у тебя фартук грязный.

— Значит, фартук не снимай. Руки снимай.

— У тебя руки на фартуке.

Нина вошла через двор, позвала. Рада появилась в дверях, вытирая ладони. Фартук у неё действительно был в муке, а на подбородке темнела маленькая полоска теста.

— Вера доехала? — спросила она.

— Доехала. Пирожки съели ещё вчера.

— Я знаю, что вчера. Она мой термос взяла на два дня. Мне завтра нужен.

Нина улыбнулась. Рада отступила, пропуская её в маленькую комнату возле производственного помещения. Там стояли стол, электрический чайник и три стула; на одном лежали сложенные пакеты.

Артём сидел у окна с телефоном на низкой подставке. Он был похож на мать длинным разрезом глаз, но всё остальное в нём ещё не собрало окончательного выражения. При виде Нины он убрал со стула пакеты.

— Привет. Вы нам новости привезли?

— Какие?

— Борис сказал, у вас опять уборка.

Нина перестала улыбаться.

— Он когда сказал?

— В обед. Заезжал тару забрать.

Рада поставила чайник.

— Он сказал: если получится, муку будем свою делать побольше. Я говорю, мне сначала за прошлую бы заплатили. Не вам, другим.

На стол она положила маленькую буханку, обычную, со слегка треснувшим боком. Разрезала пополам. Нож вошёл туже, чем Нина ожидала; корка крошилась, середина была плотной.

— Что у вас? — спросила Рада.

Нина достала телефон. Прежде чем показать фотографию, сказала:

— Это снято сегодня. А вчера это же поле мы убрали полностью.

Рада наклонилась к экрану. Артём тоже придвинулся, но мать остановила его локтем — не сердито, просто ей первой нужно было разглядеть. Нина показала стебли и срез, белую плёнку, вчерашний пакет.

— Такое бывает? — спросил Артём.

— Нет.

Сказать здесь «нет» оказалось легче, чем в конторе.

Рада взяла телефон. Увеличила фотографию, потом уменьшила. Поставила рядом с буханкой так, чтобы экран оставался виден.

— И что вы сделали?

Нина рассказала про пробы, ленту, Павла, отдельную подсобку. Артём спросил, почему она не сняла видео. Она объяснила, что видео не покажет вчерашнего дня. Он подумал и согласился.

— Но сегодня можно снять, — сказал он. — Чтобы завтра было вчера.

Рада посмотрела на него с раздражённым удивлением.

— Вот это ты сейчас к чему сказал?

— К тому, что потом опять будут спрашивать, что стояло на поле. Сейчас можно зафиксировать. Я не про выкладывать.

Нина посмотрела на свой телефон. Ей понравилось, что кто-то предложил действие, для которого не нужно сначала объяснить чудо.

— Завтра, если приедешь, снимем с дороги. За ленту нельзя.

Артём кивнул.

Рада разлила чай. Положила перед Ниной кусок хлеба и масло в маленькой чашке. Нина вдруг поняла, что с утра ничего не ела, кроме яблока, которое взяла в машине машинально и теперь не могла вспомнить на вкус.

— А молоть его можно? — спросила Рада.

Нина не сразу ответила. Технически зерно выглядело так, что его можно было очистить, размолоть, просеять. Каждый следующий привычный глагол вёл к следующему.

— Сейчас нельзя использовать.

— Я не про сейчас. Я про зерно. Оно внутри обычное?

— На вид.

Рада села напротив. Взяла половину буханки, повернула трещиной к себе.

— Вот это вчера не поднялось как надо. Я всё сделала так же, а оно не поднялось. Сижу и перебираю, где сама ошиблась. А у тебя целое поле поднялось, и ты тоже виноватая.

— Я не говорила, что виновата.

— Ты с таким лицом вошла.

Нина отломила корку. Хлеб был чуть кисловатый, с плотным тёплым запахом. Она ела быстро, пока не заметила, что Рада следит за её рукой. Замедлилась.

— Я ничего для этого не делала, — сказала она.

— Для поля-то?

— Для того, что сегодня.

— Для поля делала, я спрашиваю.

— Как всегда.

Рада пожала плечом. Артём поднял телефон с подставки, но не направил на них — проверял пришедшее сообщение.

— Ну и не порти себе раньше времени, — сказала Рада. — Узнаешь — решишь. Если окажется дрянь, выбросим. Если хорошее — я тебе из него такой хлеб сделаю, что перестанешь жевать на ходу.

Нина хотела объяснить, что дело не только в испорченном зерне. Нужно было рассказать ещё раз про ночь, время, взрослые растения. Вместо этого она доела кусок и почувствовала обычное облегчение от еды.

Рада встала к чайнику. Потёрла поясницу, считая, что никто не смотрит. Нина подумала о её снятом заказе, о пирожках, которые они ели бесплатно, о маленькой мельнице в соседнем помещении, которую Рада купила с рук и ещё не успела оплатить целиком.

— Я сообщу, как будет ответ, — сказала она.

— Сообщи. И термос Вере напомни.

* * *

На шестое Нина вернулась уже при низком солнце. Лента держалась. Борис сидел в грузовике, положив на руль раскрытую тетрадь. Ефим попросил его побыть до смены: дорога была проезжая, любопытные уже дважды останавливались.

— Раде зачем про муку сказали? — спросила Нина через окно.

Борис поднял голову. В тетради были фамилии и суммы; одну сумму он обвёл несколько раз, прорвав бумагу.

— Я не сказал, что будет. Я сказал, если получится.

Она устала от этого «если». Отдельно в нём не было ошибки, и потому его можно было повторять бесконечно.

— Пока никому не обещайте ничего. Совсем.

Борис закрыл тетрадь.

— Понял. Ты сама-то ела?

— Ела.

Он кивнул и достал из-за сиденья куртку. Вечер становился холоднее.

Нина прошла вдоль ленты до места, где утром выкопала ком. Ямка осталась открытой. Внутри было темно; она включила фонарик телефона. Белёсая прослойка виднелась на стенке, но уже не свисала, как утром. Подсохший край плотно прилегал к грунту.

Нина не могла сказать, было ли это изменением, или свет просто падал иначе. Сняла ещё одну фотографию. Обошла ленту с внешней стороны, чтобы увидеть поле целиком.

К вечеру колосья ничуть не ослабли. Они стояли в тёплом боковом свете, отдельные верхушки проступали на фоне тёмных кустов. Нина знала, как хорошо выглядела бы эта фотография, если не подписывать, когда здесь убирали.

Позвонил Ефим. Спросил, не ответил ли Павел. Затем сказал, что малый склад можно освободить: старые поддоны вынести, пол вычистить, ничего обычного туда не ставить. Для отдельной партии место будет.

— Мы ещё не решили убирать, — сказала Нина.

— Я не убираю. Я место готовлю. Или пусть дождём мочит?

Она посмотрела на небо. Дождя пока не было, но оставить неизвестный зрелый хлеб на поле до ответа, который мог прийти через неделю, тоже означало что-то решить. Колосья осыплются. На дорогу будут приходить люди. Борису нельзя сидеть здесь бесконечно. Можно оградить плотнее, поставить таблички, вызвать ещё кого-нибудь — всё это было возможно и всё нуждалось в людях, времени, деньгах.

— Освободите, — сказала Нина. — Только до уборки со мной. И оттуда ничего не выдавать.

— Договорились.

Ефим хотел закончить разговор, но она удержала:

— Это не моё достижение. То, что здесь выросло.

Он помолчал.

— Я знаю, что ты сама так не скажешь.

— Я серьёзно.

— Нина, ты восемь лет каждый комок здесь на зуб пробуешь. Дай хоть один раз сказать тебе спасибо до того, как снова всё испортится.

Он отключился.

Нина осталась с телефоном в руке. За лентой шуршала пшеница; Борис в кабине надевал куртку, зацепился рукавом за рычаг и негромко ругнулся. Всё можно было услышать по отдельности.

Она могла перезвонить, повторить ещё раз. Вместо этого убрала телефон и пошла к машине. Завтра нужно было сдать пробы в лабораторию, вернуть Раде термос, показать Артёму место для съёмки и проверить, как подготовили склад. День уже состоял из работы.

Глава 3. Отдельный склад

Из малого склада вынесли сначала старый шкаф.

Он простоял там пять лет. Татьяна Короткова, которая вела у Ефима счета и бумаги, всё собиралась забрать его в контору, но в конторе сначала не было места, потом понадобилось сделать полку под папки, а потом стало жалко выбрасывать то, что уже стояло на месте будущего шкафа. Теперь шкаф не проходил в боковую дверь. Семён Буров, молодой рабочий с зернового двора, держал его за низ и сердился, что Данила всё время предлагает повернуть.

— Я уже повернул.

— Ты себя повернул. Шкаф пока там же.

Татьяна смотрела на них, прижав к груди стеклянные полки. У нижней был отбит угол. Она всё время сдвигала ладонь, чтобы не порезаться.

Нина подъехала, когда шкаф наконец оказался во дворе. Его поставили на старый лист фанеры и накрыли плёнкой. Данила стянул плёнку верёвкой, взял у Татьяны стекло и унёс в контору.

— Вы с утра за это взялись? — спросила Нина.

— Со вчерашнего, — ответила Татьяна. — Ефим велел. А ты говорила, ещё нельзя.

— Я говорила, использовать нельзя.

Татьяна посмотрела на распахнутые ворота склада.

— На вид разницы нет. Все уже работают.

Она пошла за Данилой. Семён остался возле шкафа, вытряхивая из рукава пыль. Нина прежде почти не замечала его вне движения: подать, отнести, подставить, убрать. Теперь он смотрел на неё так, будто ждал отдельного объяснения своего участия.

— На поле были? — спросила Нина.

— Вчера вечером. Борис показал.

— За ленту заходили?

— Нет. Он вас боится больше, чем поля.

Нина улыбнулась, но Семён не улыбнулся в ответ. Ему было двадцать семь; он поступил к ним летом, и она ещё не научилась различать у него шутку и сообщение.

В складе не осталось ничего, кроме высоко закреплённой лампы и полос на полу, где годами стояли вещи. Помещение было небольшое, с бетонным основанием, отдельными воротами и дверью во двор. Не зернохранилище мечты, но отсюда ничего не должно было самотёком попасть в обычную работу.

Нина обошла углы. Проверила, не осталось ли мешков под низкой балкой, попросила убрать веник, которым только что подметали: пусть пока будет здесь, не несут его потом в другие помещения. Семён взял веник, прислонил у двери и взглянул на неё с уже явным удивлением.

— Мы же ещё ничего не привезли.

— Давайте с самого начала отдельно.

— Ладно.

Он сказал это без раздражения. Ему было проще исполнить понятное распоряжение, чем участвовать в чужом споре о том, насколько следует бояться.

Данила вернулся из конторы. Отвёл Нину к стене, где не мешали проходу.

— Я сейчас уезжаю. До вечера меня не будет.

— Ты вчера не ездил?

— Вчера вы с Ефимом привезли мне другое поле.

— Я тебя не просила остаться на весь день.

Он посмотрел на неё.

Нина отвела глаза. Формально она действительно не просила. Столько вещей можно было не просить вслух и всё равно получить.

— Спасибо, — сказала она.

— За вчера или за то, что сегодня уеду?

Она не ответила, и он перестал усмехаться.

— Я проверил, что здесь можно проверить. Ворота ходят, запор есть, провод не висит на гвозде. Комбайн тоже исправен. Про ваше зерно я ничего не знаю. Если скажешь потом «Данила разрешил», я рассержусь.

— Я не скажу.

— Хорошо.

Он пошёл к фургону. Нина проводила его взглядом и только тогда обнаружила, что хочет удержать не машину и не механика. Ей было легче, когда рядом находился человек, который видел первый срез и не нуждался в объяснении. Это удобство тоже приходилось у кого-то брать.

* * *

В лабораторию Нина отвезла зерно из двух урожаев в разных пакетах, записи и фотографии. Контейнер с растениями и ведро оставила в запертой подсобке: Павел попросил пока не везти грунт туда, где для него не было ни назначенной работы, ни подготовленного места.

В приёмной пахло горячим пластиком от принтера. Женщина за столом сверила этикетки, спросила обычные сведения, несколько раз посмотрела на формулировку происхождения второй пробы. Затем позвала Павла.

Он вышел в застёгнутом халате, с ручкой за ухом. Вблизи оказался ещё моложе, чем помнила Нина. Его уверенный голос всегда прибавлял ему несколько лет.

— Пойдём на минуту.

Они вышли в коридор. Павел вытащил ручку из-за уха, попытался надеть колпачок, не нашёл его и сунул ручку в карман.

— Я отправил описание двум людям. Один ответил, что без выезда и подтверждения исходного состояния обсуждать нечего. Второй пока молчит. На сегодня выезд никто не обещал.

— Что мне делать с полем?

— Я не могу тебе это разрешить или запретить. Образцы примем. Но не скажу, что завтра у тебя будет ответ на главный вопрос.

За их спинами открылась дверь, мужчина с тяжёлой сумкой попросил пройти. Нина прижалась к стене. Он пронёс мимо пакеты, похожие на её, и исчез в приёмной. Мир продолжал сдавать обычное зерно.

— Они думают, я ошиблась? — спросила она.

Павел не стал делать вид, что не понял.

— Сначала будут думать так. А ты на их месте?

— Я бы приехала.

— Ты знаешь дорогу к своему полю и всех, кто там был. Они пока знают письмо от незнакомого человека. Дай людям время.

Нина посмотрела в конец коридора. Там стоял кулер, на подносе возле него лежал один стакан, дном вверх.

— У нас его сейчас мало.

Павел устало потёр переносицу.

— Это я понимаю. Только времени в пшенице от этого больше не станет. Или меньше. Слушай, я не умею ответить тебе хорошо.

Его последняя фраза оказалась неожиданно человечной. Нина перестала подбирать следующий вопрос, который заставил бы его наконец дать определённость.

Они вернулись к столу. Павел повторил при сотруднице, что пробы нельзя объединять. В документах оставили точные даты и раздельное происхождение. Нина получила подтверждение приёма, убрала в папку и вышла на улицу.

До машины дошла, не открывая телефона. Потом села, положила папку на соседнее сиденье и написала Ефиму, что пробы приняты, объяснения нет, до использования ответ не получен. Перечитала сообщение. В нём было всё необходимое, но оно совершенно не передавало, какой маленькой она чувствовала себя возле лабораторного кулера.

Ефим ответил: «Понял. Приезжай. Решим про уборку».

* * *

На поле приехали впятером: Нина, Ефим, Борис, Вера и Артём. Семён остался заканчивать склад. Данила был на другой работе, и Нина не стала ему звонить.

Артём принёс небольшую подставку и телефон с чистым объективом. Перед съёмкой тщательно протёр стекло о специальную салфетку; Нина вспомнила свой вчерашний ключ в земле и почувствовала к нему благодарность за эту аккуратность.

Он начал с дороги. Снял штырь, поддон, ленту, край поля. Потом попросил Нину встать рядом с ямкой и показать старый срез. Она не хотела попадать в кадр.

— Руки достаточно, — сказал он. — И голос. Кто показывает и что.

Она назвала себя, дату, номер поля. Начала говорить о том, что было сделано позавчера, и сбилась: «вчера» уже стало днём, когда хлеб стоял снова. Артём не выключал запись.

— Поправьте, — сказал он. — Это нормально.

Нина назвала даты. Показала старые срезы и новые стебли. Вера стояла за Артёмом и смотрела через его плечо на маленькое поле в экране.

— Вживую страшнее, — произнесла она.

Артём не стал её одёргивать. Повернул телефон, записал и её.

У нижнего края, куда они не спускались, пшеница шевелилась медленнее. Нина заметила это ещё утром: ветер дул по верху, а в ложбине было тихо. В другом случае она бы не задержалась на этой разнице. Теперь всё, что делали стебли, хотелось превратить в знак.

Ефим дождался конца записи.

— У нас есть склад, — сказал он. — Комбайн до вечера наш. Если сегодня не начнём, потом будем просить обратно. Что именно мешает убрать и запереть?

Нина сказала о неизвестном происхождении, пыли, людях, которые будут работать. Борис выслушал и спросил, почему оставлять на поле лучше. Здесь тоже люди, ветер, дорога.

— Лучше не значит безопасно, — ответила Нина.

— Я про то и спрашиваю. Нам в каком месте меньше беды?

Вера подошла ближе. В руках она держала Радин термос, который привезла возвращать вместе с Артёмом.

— Можно подождать тех, кто понимает, — сказала она.

— Они пока не едут, — ответил Ефим.

— Тогда ещё день.

Он посмотрел на часы, не скрывая раздражения.

— Машина завтра не здесь. Мы уже день ждали.

— Значит, потом нанимать.

— На что, Вера?

Нина увидела, как Вера сильнее обхватила термос. Тот листок с расчётом за крышу наверняка оставался у неё в кармане, хотя доставать его сейчас никто не собирался.

— Не надо так, — сказала Нина Ефиму.

— Как?

— Будто ждать предложили из вредности.

Он развёл руками и отошёл. Борис молча смотрел на поле. Артём выключил телефон, но подставку не складывал.

Нина прошла вдоль ленты. Она могла сказать «нет» и оставить всё в прежнем состоянии. Тогда решение всё равно состоялось бы, только без работы и без вида, что она управляет происходящим. Больше всего пугало именно это: ничего не сделать и смотреть, как чужие люди постепенно объявляют её осторожность причиной своих новых потерь.

Но были и другие причины. Колосья начинали осыпаться; на дороге всё чаще останавливались машины. Пшеница оставалась открыта ветру и прохожим. Под крышей партия хотя бы окажется в одном месте, и можно будет не пускать туда никого. Она перебрала эти доводы, пытаясь отделить пригодные для решения от тех, за которыми пряталось желание увидеть заполненный склад.

— Один проход сначала, — сказала она, вернувшись. — Отдельная выгрузка. Смотрим, что выходит, как идёт. Нижний край пока оставляем целиком, для осмотра. Солому с этого поля никуда не возим. Всё, что снимем, в малый склад. Никакого фуража, никакой выдачи работникам.

Борис спросил про зерноочистку. Нина ответила: после обычной партии, раздельно, с уборкой линии до и после. Назвала, кто будет за этим следить. Ефим кивал слишком быстро.

— И это не ответ, можно ли его есть, — добавила она.

— Я услышал.

— Скажите ещё раз сами.

Он посмотрел на неё с недовольством. Потом сказал:

— До решения не выдаём и не используем. Убираем на хранение отдельно.