Пастухи пустоты

Он показал пальцем на стену, будто там оставалось то переставленное окно.

— Знаете, что я подумал, когда нас оторвало? Не про смерть. Что она будет сердиться из-за кухни. Скажет: опять ты разрешил что-то переделать без меня.

Тимофей не стал утешать его. Ракитин посмотрел на часы.

— Ульяна вас выгонит через минуту. Спросите, что ещё нужно.

— Вы видели, куда ушла «Тавра»?

Капитан повернул голову.

— Хотите вернуть?

— Хочу понять, что с ней.

— Для этого надо приблизиться.

— Да.

Ракитин встал. Сделал два шага к стене, взял со складной полки браслет и передал Тимофею. На нём была сохранена короткая запись с дальнего наружного датчика. В кадре тёмное тело уходило в сторону, медленно раскрывая лопасти. Вдоль спины тянулась светлая полоса. «Тавра» была жива.

Тимофей почувствовал облегчение и тут же постыдился его перед человеком, потерявшим дом.

Ракитин заметил.

— Я тоже обрадовался, — сказал он. — А потом разозлился, что обрадовался. Не тратьте время.

* * *

Лада выслушала предложение найти «Тавру», не перебивая. Тимофей показал направление, приблизительный ход, запись отделённого слоя. Если удастся подойти, можно будет увидеть, что находится под старым покровом. Это помогло бы понять, чего ждать от «Нарты».

— Сколько времени? — спросила капитан.

— Если она продолжает местный ход — полсуток. Если ушла переходом, не найдём.

— А потом?

— Осмотр с расстояния. Малая проба, если…

Лада подняла руку.

— У меня Данила, которому нужен хороший хирург. И ещё двое, которых Ульяна пока держит на обезболивании. Нам надо на шестой узел.

— Если с нашей произойдёт то же самое, мы до шестого не дойдём.

— Поэтому Никон готовит отделение жилых секций. Поэтому я согласилась потратить время на твою правую лопасть. Но искать в пустоте другой корабль, который может уже уйти, я сейчас не буду.

Тимофей ощутил знакомое раздражение: важное было близко, почти в руках, а его опять отодвигали ради того, что можно сделать позже. Затем он представил Данилу на матрасе, с правой рукой под чужими полотенцами. Для него «позже» тоже означало потерю.

— Хорошо, — сказал он.

Лада посмотрела внимательнее, ожидая продолжения.

— Я согласен. Отправим поисковый маяк по её следу. Если увидит, запись останется для того, кто сюда придёт.

— Маяк можно.

Она повернулась к Зое. Кормчая вывела рассчитанную линию на шестой узел. Нужное направление лежало далеко от того, куда ушла «Тавра».

Люди умели готовить ходока к переходу: задавать положение тела, последовательность раскрытия чувствительных складок, момент последнего сигнала. Из множества возможных естественных выходов животное обычно выбирало тот, к которому его подводили. Это работало так долго, что слово «обычно» почти исчезло из капитанских разговоров.

Теперь оно вернулось.

Зоя дала слабый направляющий сигнал. «Нарта» развернулась к выбранной линии, удержала её и снова начала уходить в сторону.

Кормчая не стала поправлять второй раз. Посмотрела на Ладу.

— Она хочет туда же.

На схеме расходились две тонкие черты. Одна вела к людям, которые могли помочь Даниле. Другая — вслед за живым кораблём с сорванной спиной.

Глава 6. Тёплая каюта

К вечеру на «Нарте» стало тесно не только в проходах. Разговоры тоже перестали помещаться там, где начинались. В столовой спорили о воде и заканчивали потерянным домом; возле умывальника спрашивали, когда будет шестой узел, и вдруг вспоминали человека, оставшегося ждать на другом конце пути.

Тимофей узнал, что у тихой женщины из соседней каюты через девять дней заканчивается срок временного ухода за отцом. Что двое пассажиров везут деталь для единственного рабочего подъёмника на своей станции. Что Нина Арефьева оставила соседке ключи от квартиры и теперь больше всего беспокоится о незакрытом балконе, хотя балкон находился внутри жилого купола и дождь туда никогда не попадал.

— Она же любит проветривать, — объясняла Нина. — Раскроет, уйдёт и забудет. А там у меня листья.

Семён пытался напомнить, что листья переживали и худшее. Нина ответила, что он-то дома не поливает.

Варя сидела на полу возле Арининых футляров и делала перегородку для Нели. Марта дала ей два зажима, но предупредила, что ими нельзя крепить ткань к горячему светильнику. Девочка выбрала поручень и теперь очень гордилась тем, что у взрослого человека появилась собственная стена благодаря ей.

Неля лежала на боку, отвернувшись от зала. Из-под одеяла выглядывала одна босая ступня. Варя всё время поправляла нижний край ткани, чтобы ступню не было видно.

— Ей нужно поспать, — тихо сказала Арина.

— Я знаю. Поэтому и закрываю.

Тимофей остановился возле них. Хотел спросить, достаточно ли воздуха за перегородкой, но увидел широкий просвет сверху и промолчал. Марта уже подумала об этом.

Ровен позвал его в столовую. Лада собиралась поговорить с пассажирами. Не со всеми сразу: те, кто хотел услышать сам, пришли; остальные могли включить местный канал у себя. Капитан стояла возле раздаточной, а Родион демонстративно продолжал резать хлеб, словно она всего лишь задерживала очередь.

— Сейчас мы готовим возвращение к шестому узлу, — сказала Лада. — Поведение ходока изменилось. На привычные сигналы он отвечает, но не удерживает нужное направление. До следующей попытки мы проверим возможность отделить жилые секции. В случае необходимости они смогут жить самостоятельно.

— Сколько? — спросил мужчина у двери.

— При нынешнем числе людей — достаточно, чтобы дождаться помощи в обитаемой системе. Поэтому нам нужно сначала попасть в такую систему. Здесь я не стану отделять вас и уходить.

Мужчина нахмурился.

— Это не ответ на вопрос «сколько».

Лада кивнула.

— Основной запас рассчитан на двадцать четыре дня при умеренном расходе. Есть аварийный. Я не считаю его ещё одним обычным отпуском. Вода и воздух возвращаются в оборот, но еда, лекарства и исправность оборудования не бесконечны. Сегодня вечером вы получите понятную памятку, что меняется в быту.

Тимофей посмотрел на Марту. Та стояла у дальней стены и слушала, скрестив руки. Двадцать четыре дня были её расчётом, сделанным после приёма спасённых. Если кто-нибудь сейчас предложит пожертвовать душем ради дополнительного месяца, она, вероятно, укусит его.

— А если корабль нас не повезёт? — спросила Арина.

— Будем искать другой способ выйти к станции. Мы уже отправили сообщения на оставленные маяки и будем передавать всем, кого встретим.

— Вы сказали «вернуться», — заметила женщина с больным отцом. — Мы там ещё не были.

Лада на секунду замолчала.

— Да. Для вас это будет прибытие. Для нашего рейса — возвращение на линию. Срок я сейчас назвать не могу.

Никто не закричал. От этого было тяжелее. Люди смотрели на неё и молча сравнивали её неопределённость со своей, уже имеющей дату, адрес и чужое лицо.

Родион поставил на раздаточную тарелку с хлебом.

— Кто не ел, берите сейчас, — сказал он. — До неизвестного срока ужин ждать не будет.

Тимофей ожидал, что кто-нибудь рассердится на шутку. Но несколько человек подошли. Разговор распался на маленькие группы. Лада осталась у стены и отвечала каждому отдельно, не обещая больше, чем сказала всем.

* * *

Данила не спал. Он лежал в медицинском отсеке и учился открывать коробочку левой рукой. Коробочка выскальзывала. Парень сердился, поднимал её с одеяла и начинал снова.

— Помочь? — спросил Тимофей.

— Если бы я хотел, я бы нажал вызов.

— Понял.

Он сел у соседней койки. Двух других раненых Ульяна разместила в отдельных нишах; один спал, второй слушал что-то в наушнике и смотрел на стену. Здесь пахло чистой тканью и лекарствами.

Данила наконец открыл крышку. Внутри оказались маленькие металлические фигурки, закреплённые в мягких гнёздах. Он выбрал одну — кривоватую птицу — и поставил на столик.

— Это вы делаете?

— Делал. Из обрезков. Алёна ругалась, что я хороший металл перевожу.

Он потянулся к следующей фигурке, но остановился. Тимофей смотрел на птицу. Одно крыло было чуть короче другого; из-за этого она казалась живой и недовольной.

— Почему «делал»?

Данила поднял глаза.

— Не начинайте. Ульяна уже сказала, что надо дождаться хирурга. Я дождусь. Можно мне пока не изображать уверенность?

Тимофей опустил взгляд.

— Можно.

Некоторое время они молчали. Из-за перегородки донёсся тихий кашель. Данила закрыл коробочку, на этот раз с первой попытки.

— Она жива? — спросил он.

— «Тавра»?

Парень кивнул.

— На последней записи — да.

— Я на ней вырос. Не с рождения, с пяти лет. Мы сначала с отцом на грузовой жили, потом он устроился к Ракитину. Я маленький думал, что все дома так устроены. Снизу живое, сверху комнаты. Когда увидел Землю, долго не понимал, почему там ничего не надо крепить.

— Ты был на Земле?

— Один раз. В Мурманске. У тётки. Там лестницы дурацкие. И улица всё время дальше, чем кажется.

Тимофей улыбнулся. Он помнил собственное первое возвращение после долгого рейса: как остановился посреди обычного тротуара, потому что люди шли со всех сторон и никто не пользовался поручнями.

— Я всё равно хочу ещё, — сказал Данила. — Только теперь, наверное, в больницу сначала.

— Сначала на шестой. Там есть нужное оборудование.

— Все говорят «на шестой», как будто он уже за дверью.

— Он далеко.

Парень посмотрел на него внимательнее.

— Спасибо, что не сказали «совсем скоро».

Когда Тимофей поднялся, Данила подвинул птицу к краю столика.

— Возьмите. Чтобы у вас хоть кто-то летал куда надо.

Тимофей взял фигурку и осторожно убрал в карман.

* * *

Его каюту отдали двум спасённым. Тимофей сам предложил это утром, а теперь обнаружил, что совершенно забыл решить, где будет спать.

В лечебном блоке осталась откидная полка, но Филипп уже занял её, свернувшись на боку с прижатой к груди курткой. Тимофей выключил верхний свет и вышел. В общем зале было слишком много дыхания, шороха и незнакомых ног. Он постоял у входа, посмотрел на свободное кресло рядом с Нелиной перегородкой и вдруг почувствовал, что не может туда лечь. Не потому, что ему было неудобно; он просто не хотел ещё несколько часов быть видимым.

Марта встретила его у перехода.

— Ты почему всё ещё ходишь?

— Ищу, где перестать.

— У Лады есть диван.

— Лада знает, что ты им распоряжаешься?

— Лада сама сказала отправить тебя туда, когда начнёшь мешаться.

Тимофей посмотрел на неё.

— Так и сказала?

— Почти. В её варианте ты был более уважаемый.

Капитанская каюта находилась в жилой секции, но ближе к оси, поэтому вес здесь был меньше. Лада сидела за столом и читала сообщения. На диване лежали чистая простыня и подушка. Тимофей остановился в дверях.

— Марта распорядилась.

— Вижу. Закрой, пожалуйста. В коридоре спорят о полотенцах.

Он закрыл дверь. В каюте было тепло, почти жарко. На полке стояла чашка с отколотым краем; рядом — узкая деревянная коробка, потемневшая от прикосновений. Ничего специально капитанского, кроме второго экрана и закрытого шкафа связи.

— У тебя баня, — сказал Тимофей.

— У меня нормальная температура. Ты привык к своему холодильнику.

— Там ткань хранится.

— Вот и не притворяйся тканью хотя бы ночью.

Она закончила строку, погасила экран и откинулась на спинку.

— Ты ответил сестре?

— Родион уже всем сообщил?

— Он беспокоится, что тебя не примут на Земле и придётся кормить дальше.

Тимофей сел на край дивана. Достал из кармана металлическую птицу, поставил на стол. Лада посмотрела на неровные крылья.

— Данила?

— Да.

Она осторожно повернула фигурку к свету.

— У него хороший глаз.

— Он сейчас не хочет слышать про будущее.

— Значит, не будем говорить про будущее.

Лада сняла браслет и положила в деревянную коробку. Тимофей заметил внутри ещё одну вещь — маленькую красную пуговицу.

— От формы? — спросил он.

— От пальто. Мать пришила запасную, когда я уезжала учиться. Потом пальто потерялось, а пуговица осталась. Я иногда думаю, что это единственная вещь, которую мне удалось сохранить по инструкции.

— Браслет тоже от неё?

— Нет. Купила сама. На день рождения, который все забыли.

— Я тоже?

— Тебя тогда ещё не было на «Нарте». Можешь не мучиться.

Он улыбнулся. Лада закрыла коробку.

— Ты правда собираешься надолго домой?

— Собирался на полгода.

— Почему в прошедшем времени?

Тимофей посмотрел на птицу. Она стояла криво, но не падала.

— Потому что уже придумываю, что нужно сделать после рейса. Отвезти пробы. Найти Еву. Проверить старые случаи. У меня каждый отпуск сначала состоит из дел, которые займут совсем немного времени.

— А потом кончается.

— Иногда даже не начинается.

Лада встала, налила воды в две чашки и поставила одну рядом с ним.

— Я однажды прожила на станции четыре месяца, — сказала она. — Сняла комнату с большим окном. Думала, буду смотреть на людей и отдыхать от расписания. Через неделю знала, в какое время сосед выносит мусор. Через две начала сердиться, когда он опаздывал.

Тимофей засмеялся.

— Вернулась в рейс?

— Нет. Переехала в другой дом. Там окно выходило на стену, и пришлось искать занятие.

— Нашла?

— Научилась плохо рисовать. Очень освобождает. Сразу видно, что никто не погибнет от твоей работы.

Она достала из нижнего ящика тонкую папку. На первом листе был нарисован стул. У стула имелись четыре ноги, но стоять он мог бы только в невесомости.

Тимофей взял лист обеими руками.

— Смелая конструкция.

— Я же предупредила.

Следующий рисунок изображал женщину у окна. Лица почти не было, зато плечи и положение головы получились так точно, что Тимофей перестал улыбаться. Женщина ждала, не глядя наружу.

— Это кто?

— Соседка. Пока не заметила, что я рисую. Потом начала позировать, и всё испортила.

Лада убрала папку, не дожидаясь похвалы. Тимофей вдруг понял, что впервые за много лет находится в её каюте без поломки, совещания или необходимости что-нибудь подписать. Он знал, как она отдаёт распоряжения во время потери связи. Не знал, что она хранит плохо нарисованный стул.

— Запиши Наде сейчас, — сказала Лада. — Я пойду к Зое. Диван твой до утра. Только птицу не урони, Марта не любит металл в решётках.

Она вышла. Тимофей остался в тёплой тишине, держа чашку двумя ладонями.

* * *

Первые две записи он стёр. В одной слишком бодро рассказывал о музыке. В другой начал с задержки и услышал собственный служебный голос, которым обычно сообщал неприятные вещи владельцам кораблей.

На третьей просто сказал:

— Надь, привет. Я посмотрел вашу запись. Мама всё ещё ставит чайник так, что ручка смотрит к стене. Передай ей, я помню и без напоминаний.

Он подождал, хотя ответить было некому.

— У нас задержка. Пришлось принять людей с другого корабля. Сейчас все, кого нашли живыми, у нас; везём к врачам. Мой отпуск из-за этого, наверное, начнётся позже. Но я его не отменяю. Напиши, что у вас сломалось дома. Только не говори «ничего». Я всё равно узнаю по приезде.

Тимофей посмотрел на маленькую птицу у края стола.

— И пришли море. Не красивое. Обычное, возле дороги. Чтобы машины было слышно.

Он отправил запись в очередь Ильясу и больше не пересматривал.

Свет в каюте потускнел. На запястье пришло короткое сообщение от Лады: «Спи. До утра ничего не делаем». Тимофей лёг на диван, который оказался короче, чем выглядел. Пришлось согнуть ноги. Подушка пахла чистой тканью; за стеной кто-то прошёл и негромко засмеялся.

Он думал, что не уснёт, но следующее, что увидел, было утро.

Лада сидела за столом в той же куртке. Перед ней лежала старая схема возвратного устройства. Тимофей приподнялся на локте.

— Ты вообще спала?

— Четыре часа. Потом Зоя пришла.

— Что с «Нартой»?

— То же самое. Слабые сигналы принимает, направление теряет. Есть способ усилить ответ. Она пользовалась им на другом корабле.

Тимофей сел. На схеме был широкий контактный пояс, охватывающий переднюю часть тела. Такие устройства называли горнами, хотя в пустоту они не издавали ни звука. Они передавали колебания прямо в ткани ходока, вызывая сильный, давно изученный ответ.

— Где Зоя?

— Ждёт нас. Я хотела, чтобы ты сначала выспался.

Он посмотрел на часы, потом на свою птицу. Лада положила рядом с ней чистую рубашку из его отданной каюты.

Тимофей надел рубашку и пошёл за Ладой к кормчей.

Глава 7. Приказ домой

Ровен сдавал Зое ночную вахту. Увидев капитана и врача, он поднял с соседнего кресла ноги, потянулся и сказал, что за последние два часа «Нарта» была самым воспитанным существом на корабле. Потом добавил уже серьёзно:

— Пока её ни о чём не просишь.

Зоя открыла запись той «Нарты», которую они знали прежде. На ней ходок плавно менял положение передних лопастей вслед за сигнальными площадками. Каждый слабый толчок получал ответ, а цепочка ответов складывалась в нужное направление.

— С горном иначе, — сказала кормчая. — Он заставляет переднюю часть закрыться и уйти от раздражителя. Мы ставим раздражитель с нужной стороны. Потом, когда она удержала положение, возвращаемся на обычное ведение.

Тимофей знал устройство. Ему доводилось лечить следы после его применения, но работать с ним самому не приходилось.

— Ты когда использовала?

— На «Лексе». Три года назад. У неё отказала боковая складка возле дробильного пояса. Нас разворачивало к камням. Слабый сигнал терялся, а этот прошёл.

— Что было потом?

— Вышли. Две недели стояли на лечении. Врач ругался. Я тоже ругалась. Все были живы.

Она показала не красивую схему, а старую наружную запись. По боку «Лексы» тянулись широкие тусклые полосы. Человеческие модули стояли ровно, и возле одного крошечного шлюза двигались два человека в скафандрах.

— У «Нарты» пояс есть, — сказала Лада. — Старая комплектация. Часть контактов не использовалась с последнего большого ремонта. Никон проверяет.

Тимофей посмотрел на живые показатели. Белая сетка росла медленно, но за ночь стала заметна на второй передней опоре. Он ещё не знал, ослабляет ли она крепление или просто появляется рядом. Ему хотелось получить хотя бы сутки чистого наблюдения. За сутки тело могло показать больше, чем за все их торопливые пробы.

За те же сутки Данилина рука могла потерять то, что хирург ещё сумел бы сохранить.

— Я хочу смотреть каждый контакт отдельно, — сказал он. — И сначала один короткий ответ, пока мы не готовимся складываться.

Лада кивнула.

— Что заставит тебя остановить?

Он назвал несколько признаков, которые можно было увидеть вовремя: уход жидкости под опорой, длительное сдавление новой ткани, смещение старой пластины. Не отсутствие знакомого ритма само по себе — ритм уже однажды пропадал и вернулся.

Зоя записала его условия рядом со своими. Потом повернула экран к капитану.

— Если начали уход и надо остановить, говорим одно слово. Не объясняем сначала.

— «Стоп», — сказала Лада. — Скажет любой из вас — останавливаем. Потом спорим.

Тимофей кивнул. На этот раз ему было важно услышать, что его сомнение не придётся превращать в убедительную речь прежде, чем оно получит силу.

* * *

Пока готовили наружную работу, Ильяс запустил поисковый маяк по сохранённой линии «Тавры». Маленький аппарат ушёл от фермы, раскрыл обзорные плечи и начал долгий разгон. Если живой корабль ещё оставался в системе, маяк мог найти его след. Тимофей посмотрел, как гаснет ближняя отметка, и вернулся к своим людям.

Блоки питания пояса достали из тёмного корпуса под передней фермой. Его основные части давно стояли на своих местах; нужно было восстановить соединения и заменить три поверхностных контакта. Никон выслал маленькие рабочие аппараты на нижнюю сторону тела, а сам вышел к верхним узлам с Мартой.

Она оставила в жилой секции Олега, выдав ему список проверок человеческого воздуха. Олег прочитал список, указал на один пункт и возмутился:

— Я знаю, где у нас запасные фильтры.

— Прекрасно. Тогда найдёшь быстрее, — ответила Марта и закрыла шлюз.

Тимофей смотрел на их работу через наружную камеру. Маленькие фигурки людей двигались над живой поверхностью. Под ними начиналась складка, в которой мог бы исчезнуть весь общий зал вместе с креслами, ложками и Ариниными чашами.

За годы он перестал чувствовать размер «Нарты». Знал длину, площадь, массу, расход питательной смеси; всё это было привычной величиной в привычной работе. Теперь чужая оторванная кожа вернула ему меру. Они жили на существе, которое при достаточном изменении формы могло даже не заметить, что человеческие комнаты больше к нему не прикреплены.

Никон вынул старый контакт. Под ним покров был темнее и толще, чем по краям. Техник повернул деталь к камере.

— Здесь чисто.

— Не ставь новый на то же пятно, — сказал Тимофей. — Сдвинь к свободному краю.

— Тогда провод короткий.

— Есть удлинение?

Никон посмотрел на Марту. Она открыла боковой карман сумки и подняла небольшой свёрток.

— Я всё ещё умею читать ваш список, — сказала она.

Работа заняла почти весь день. Дважды один из нижних аппаратов терял сцепление; его приходилось возвращать по страховочному тросу и менять положение. Зоя держала «Нарту» в местном дрейфе, не заставляя поворачиваться. Иногда сине-зелёный свет проходил по внутренней стороне лопасти и освещал нижние камеры так ярко, что они убавляли чувствительность.

Филипп принёс Тимофею еду в закрытой коробке. Врач съел половину, не отрываясь от показателей. Помощник молча забрал экран из-под его ладони и передвинул на другую сторону стола.

— Что?

— Родион сказал дождаться, пока вы закончите.

Тимофей хотел возразить, но во рту у него был кусок хлеба. Филипп воспользовался этим преимуществом и сел рядом.

Они поели, наблюдая за наружной работой на большом экране. Марта, закончив свой участок, попыталась снять с перчатки липкий кусок защитной прокладки. Он переходил с пальца на палец. Никон протянул ей пустой чехол, и она наконец затолкала прокладку внутрь. Оба выглядели маленькими, раздражёнными и очень человеческими.

— Мы ведь всё равно её заставляем, — сказал Филипп.

Тимофей проглотил хлеб.

— Да.

— А если она знает, куда ей надо?

— Тогда ей не повезло с нами.

Помощник опустил глаза.

Тимофей пожалел о резкости.

— Ты можешь быть против, — сказал он. — И всё равно помогать сделать это без лишнего вреда. Одно другому не мешает.

Филипп снова посмотрел на экран.

— Я не умею быть против того, что нужно.

— Я тоже не очень.

* * *

К первому испытанию все наружные рабочие вернулись. Никон подтвердил по именам Марту и себя, затем убрал аппараты с нижней стороны. Инна держала челнок готовым, но не выходила из гнезда. Жилые секции проверили на самостоятельное питание. Пассажиры ещё могли ходить; перехода пока не было в расписании ближайших минут.

Зоя попросила тишины.

Слабый предварительный сигнал прошёл незаметно для людей. На схеме засветился один участок пояса. Передняя лопасть подалась внутрь, остановилась и вернулась.

— Есть местный ответ, — сказал Тимофей. — Под опорой без сдвига.