Кромка

— Чем?

Вопрос был негромкий и не насмешливый. Оттого ответить на него оказалось труднее. Клим вспомнил, как на прежней работе подмастерье однажды залил плохую опару новой и потом ждал, что всё исправится. Он самого подмастерья едва не выгнал. Сейчас Клим уже тянулся к ящику, где хранилось масло.

Он убрал руку.

— Ничем.

Павел поставил миску на полку.

— Я наверх скажу.

Клим кивнул. Когда дверь закрылась, он отодвинул котёл от огня, закрепил на свободном месте чайник и сел на низкий ящик. Посадка показалась спасением, но длилась недолго: через полминуты пришлось снова подниматься к трапу.

Мизин пришёл, когда Клим уже вернулся. Помощник держался за косяк, чтобы не упасть на печь.

— Что есть готового?

— Хлеб. Сухари. Солонина, но её варить.

— Вчерашнее?

— Всё съели.

— Рыба?

Клим указал на чулан. Там была солёная рыба, пригодная для холодной еды; он сам вчера открыл маленькую бочку, проверяя. От одного воспоминания о её запахе снова подкатило к горлу.

Мизин посмотрел на него и отодвинулся от двери.

— Поднимитесь, пока я достану. Подышите. Потом вернётесь, чай сделаем вместе.

— Я могу.

— Тогда поднимитесь. Это тоже сейчас нужно.

Возражать Клим не стал. На палубе он встретил Гришу, который лежал поперёк лавки с картузом под щекой. Берг сидел рядом, придерживая раскрытую книжку. При виде Клима естественник убрал её и подвинулся.

— И вы? — спросил он.

Клим ничего не ответил.

— Если можно, я с вами посижу, — сказал Берг. — Читать уже не получается, а смотреть на горизонт Григорий мне запретил. Ему от моего спокойствия хуже.

Гриша приоткрыл глаза.

— Я не запрещал.

— Следовательно, неправильно понял.

Берг уселся удобнее, развернув плечи к ветру. Клим стоял рядом: сесть возле Гриши означало признать себя таким же беспомощным, а он всё ещё собирался вернуться к чаю. Из-за борта показалась высокая серая складка воды, проскользнула вниз. У рулевого стоял капитан, наклонившись так, чтобы расслышать сказанное. Лунёв выглядел человеком, которого ничто не может сдвинуть; только рука на поручне меняла хватку при каждом движении шхуны.

Через некоторое время капитан прошёл мимо них.

— В камбузе справляются? — спросил он Клима.

— Да.

— Уже были там?

— Пригорело. Я не успел.

— Мне сказали. Я спрашиваю, сейчас справляются?

Клим кивнул.

Лунёв задержался, глядя на Гришу, затем попросил Берга не оставлять юношу у открытого прохода: если потребуется людям, чтобы можно было сразу пройти. Естественник помог Грише пересесть. Капитан пошёл дальше, не сказав Климу ни одного слова про выдержку и жалованье.

Это немного облегчило унижение и совсем не облегчило дурноты.

* * *

Вторую половину дня Клим запомнил обрывками, но не так, как человек помнит сон: всякий раз, когда оказывался у котла, понимал, что прошёл ещё час, а еда до сих пор нужна. Мизин вытащил рыбу, Осип нарезал хлеб. Ваню отправили на камбуз чистить картошку, однако он продержался меньше Клима; после первой миски очистков Клим сам отвёл его наверх.

— Не в силах, — сказал Ваня с отчаянием. — Я зимой не болею. Никогда.

— Сейчас лето.

Ваня попробовал улыбнуться, но не смог.

Суп на ужин Клим варил, сидя возле печи. Когда требовалось поднять руку к котлу, приходилось вставать всем телом. Рыбу он не добавлял, делал картофель с луком; в конце попросил Павла попробовать вместо него. Матрос взял ложку, подождал, пока остынет, и сказал, что соли бы ещё немного.

— Есть можно? — спросил Клим.

— Можно.

— Не просто так говори.

Павел посмотрел на него без улыбки.

— Первое я вернул. Второе сам съем.

Он помог поднять готовое наверх. Клим остался возле печи, и тут голод, который казался умершим с утра, вдруг отозвался болью в животе. Он налил себе супа. Тёплая ложка прошла хорошо, вторая хуже; на третьей пришлось остановиться. Клим ел с долгими промежутками, и к концу миска совсем остыла.

В дверях появился Никита. На большом пальце у него был срезан лоскут кожи, который он придерживал другой рукой.

— Тряпица найдётся?

Клим достал чистый лоскут из швейного свёртка.

— Обо что?

— Сахару отколоть хотел.

— Где?

Никита повёл взглядом к запертому ящику. Ключ от него был у Клима на поясе.

— Своего. Ещё на берегу взял. Ничего от вас, Клим Дмитрич, не пропало.

— Меня так не зови.

— А как звать?

— Климом.

— Вот и ладно. Давай я подержу, а ты заверни. Рукой одной не очень.

Порез оказался мелкий, но кровь шла упрямо. Клим налил воды, дал промыть, прижал чистый лоскут и обмотал палец полоской ткани. Делал это сосредоточенно, забыв на минуту и качку, и недоеденный суп. Никита рассматривал его руки.

— Хорошо ты это. Тебя бы ещё бороды брить научить, и полного человека получим.

— Сам порежу.

— Так не мне начинай. Саввич и так страшный.

Клим засмеялся и тут же пожалел: смех сдвинул что-то в животе. Никита дал ему маленький кусок сахара.

— Держи. Из-за него теперь работаю вполсилы.

— У тебя весь палец цел.

— А душа?

Он ушёл, прижимая перевязанную руку к груди с чрезмерной заботливостью. Клим положил сахар на язык. Сладость показалась странной после кислого привкуса, державшегося целый день; он сидел с закрытыми глазами, пока кусок не растаял.

Ночью качка не стихла. Сон приходил коротко, возле самого края пробуждения, и шхуна каждый раз вытягивала Клима обратно. На соседней койке Осип что-то поправлял в своём узле. Тихо, чтобы не будить, несколько раз дёрнул верёвку, потом выругался вполголоса.

— Что там? — спросил Клим.

— Завязали. Не развяжу теперь.

Клим протянул руку. Узел был тугой, стянутый ещё на берегу; пальцы плохо слушались. Они вдвоём повозились, пока Осип не принёс кусочек дерева и не поддел петлю. Внутри лежала сменная рубаха, сухие носки и та маленькая рукавица.

Осип убрал её глубже, не пряча специально, просто освобождая место.

— Это сына. Порвал на днях, я починить обещал. Перед дорогой машинально в карман сунул и так унёс. Теперь маленький подумает, продал.

— Сколько ему?

— Пять. Хитрый. Все деньги будто бы на нём одном держатся. Как дам копейку, ходит весь день, не тратит, пока сестра не увидит.

Он рассказывал ещё немного, сидя возле своей койки и расправляя рубаху. Клим слушал. Где-то над головой стучала снасть, вода тяжело проходила вдоль борта; в этом тесном помещении, пахнувшем мокрой шерстью и людьми, пятилетний мальчик с копейкой казался существом из невероятно далёкого мира.

Под утро Клим заснул крепче. Проснувшись, сперва услышал, что печь ещё не растоплена, и вскочил так резко, что ударился плечом о край койки. Осип посмотрел на него и сказал:

— Не твоя. Ты камбуз во сне уже слышишь. Ещё рано.

Клим всё-таки встал. На палубе было сыро и холодно, но вода под бортом стала ровнее. Он постоял, держась за мокрое дерево, вдохнул и подождал. Дурнота поднялась, удержалась где-то под грудью и понемногу отступила.

На камбузе он вычистил пригоревший котёл. Чёрное долго не отходило; соскрёбывая дно, Клим оставил два светлых следа на железе. В следующий раз, если бы его спросили про морскую болезнь, можно было отвечать без слова «свежо».

Глава 6. Большая скатерть

Гриша принёс скатерть к обеду. Не полотенце, не тряпку для мисок, а настоящую белую скатерть, сложенную так, что от неё ещё пахло сундуком и сухой лавандой. Он развернул угол возле камбузной двери, и Клим подумал, что юноша сходит с ума от качки дольше, чем остальные.

— Зачем?

— Николай Эдуардович сказал, сегодня за общим столом. Он просил у капитана.

— Мы каждый день едим.

— Вместе. Кто свободен. Остальным потом.

Берг затеял обед после двух ясных суток. Шхуна уже вышла из Белого моря, погода смягчилась, и возле борта снова можно было стоять без постоянной борьбы с собственным животом. Работа шла, к качке понемногу привыкли даже береговые, а естественник получил первые северные записи. По этому поводу он намеревался угостить людей вином из своего дорожного запаса и дать к чаю варенье.

Клим вчера услышал про варенье, решил, что его надо выдать в конце обычного обеда, и только сейчас узнал о скатерти. Суп у него был готов, рыбу он успел запечь; всё рассчитывалось на привычную выдачу, когда люди подходили по очереди.

— Кто столы ставит?

— Ефим и Семён.

— А миски кто понесёт?

— Я могу.

Клим посмотрел на Гришу. Тот держал скатерть на вытянутых руках, чтобы край не касался пола, и очень старался быть полезным.

— Тогда положи чистое. Не сюда. На койку свою. И с двумя мисками зараз по трапу не ходи.

— Я теперь умею.

— С одной тоже умеешь?

Гриша фыркнул и понёс скатерть вниз. Клим приподнял крышку котла. Обед внезапно стал труднее, хотя в нём не появилось ни одной новой картофелины.

Ели на палубе, в стороне от работы со снастями. Ефим устроил два щита на низких опорах и закрепил их так, что при толчке они двигались вместе с судном. Для мисок проложили тонкие рейки. Скатерть покрыла всё, скрыв и полезное приспособление, и две плохо подогнанные доски; Саввич при виде белой ткани долго молчал, потом велел не ставить на неё сапоги.

— Кто ж на стол сапоги? — удивился Ваня.

— А ты уже приглядываешься, как сесть.

Ваня отвёл ногу от опоры и выбрал место с краю.

Капитан не менял вахты ради обеда. Мизин оставался у кормы, Павел стоял на руле; им еду Клим отнёс прежде других, чтобы потом не отвлекаться. Помощник принял миску и пожелал общему столу долгой жизни. Павел попросил отложить ему кусок с рыбьей головой: кто-нибудь обязательно решит, будто старшим следует самое большое, а ему голова нравится.

Когда Клим вернулся, Берг уже разливал вино понемногу по кружкам. Естественник снял потёртую рабочую куртку и надел жилет; у Веденина на воротнике появился чистый белый краешек. Матросы оделись кто как, только Осип долго вытирал руки, прежде чем сесть.

— Я не задержу, — сказал Берг, когда Клим поставил котёл. — Хотел поблагодарить капитана и всех вас. На берегу мы договаривались о работе. Теперь видно, сколько в ней зависит от заботы, которую никаким условием не оговоришь.

Клим подумал о мокрых мешках. Их действительно заменили; сухая мука лежала теперь отдельно от принятой раньше, и он успел проверить все горловины.

— Мы ждём от этого лета многого, — продолжал Берг. — Надеюсь, и для каждого из вас дорога окажется доброй.

Он приподнял кружку. Лунёв ответил, матросы последовали его примеру. Клим, наливавший суп, не успел взять свою; когда выпрямился, уже все отпили. Никита подвинул ему кружку.

— Тебе ещё дадут. Не торопись, а то для головы пусто.

— Я сперва раздам.

— Мы тебе пока запах оставим.

Берг хотел сказать ещё что-то, но Саввич уже взял хлеб. Естественник улыбнулся и сел, и обед начался без дальнейших речей.

Клим стоял у котла, пока все не получили, затем принялся раскладывать рыбу. Одну жаровню он поднял слишком поздно: из неё потекло на скатерть. Гриша сунул под край тряпку. На белом появилось широкое золотистое пятно, и оба некоторое время смотрели на него в молчании.

— Вот теперь наша, — сказал Семён. — А то из чужого дома.

Берг рассмеялся с явным облегчением. Скатерть принадлежала его сестре; он забрал её, полагая, что в дороге человеку полезно иногда видеть привычные вещи. Теперь Семён разглаживал угол так бережно, будто на материи спал ребёнок.

Клим сел последним. С краю, где ему оставили место, было видно две руки капитана на столе, Бергову книгу в кожаном переплёте и Никитин перевязанный палец. Лунёв ел быстро, выбирая из рыбы кости заранее, до того как поднести кусок ко рту. Берг, напротив, успевал забыть ложку в миске, задав кому-нибудь вопрос.

Сначала он расспрашивал Саввича о прежних рейсах. Боцман отвечал коротко; Никита вмешался и рассказал, как однажды Саввич прятал от попутных людей новый котёл, потому что боялся, что украдут. Утром котёл так и не нашли.

— Нашли, — возразил Саввич.

— После выхода.

— Всё равно нашли.

— А где?

Боцман посмотрел на Берга, потом на Клима.

— В старом. Один в другой вошёл. Чего там рассказывать.

Все засмеялись. Клим смеялся вместе с ними, хотя ещё вчера мог бы сам поставить котлы один в другой и пропустить, что ищет именно их. Гриша попытался добавить свою историю, но в начале ему не хватило слов, а на середине Никита задал вопрос, который превратил всё в небылицу. Юноша покраснел и замолчал. Веденин, сидевший рядом, вернул ему разговор негромко:

— Вы сказали, это было у училища. А в какой день?

Гриша договорил. История оказалась совсем небольшая: мальчишки разыграли учителя, а тот, догадавшись, не стал их наказывать. Пока Гриша говорил, Веденин слушал без улыбки; потом спросил ещё о ком-то из знакомых. Клим заметил, что землемер умеет так сидеть за столом, что рядом с ним люди перестают оправдываться за собственные слова.

Берг достал карту. Лунёв тут же отодвинул свою кружку подальше. Клим хотел отнести посуду, но капитан попросил пока не трогать стол.

На карте Новая Земля выглядела огромной и изломанной. До этого Клим представлял её островом, к которому придут, поработают вдоль берега, а после повернут домой. Теперь он увидел, что острова два, а между ними идёт узкая щель. Берг назвал её Маточкиным Шаром и указал места, где бывали другие суда.

— Мы же здесь пойдём, — сказал он, ведя пальцем по западной стороне. — Сначала дадим Артемию Львовичу его участки, затем посмотрим, насколько удастся продвинуться. В Крестовой меня особенно интересуют...

Лунёв положил рядом с его пальцем ложку, не касаясь карты.

— Если берег будет открыт.

— Разумеется.

— Это к слову «пойдём». Берег сначала посмотрим.

Берг убрал руку.

— Василий Андреевич, я уже научился не распоряжаться парусами. Устройством моей фразы вы тоже намерены заведовать?

Капитан посмотрел на него, и Клим ожидал, что хороший обед сейчас кончится. Но Лунёв усмехнулся.

— Когда по фразе начинают вещи укладывать — да.

Естественник обвёл взглядом сидящих и признал:

— Хорошо. Если берег будет открыт, я попрошу зайти в Крестовую.

Клим смотрел на палец, снова приблизившийся к одному месту. Капитан спросил у Осипа о снастях, разговор распался. Он продолжал видеть узкую щель между островами и наконец наклонился к Веденину:

— А там живут?

— Где?

Клим показал.

— В Маточкином? Да. У западного входа есть становище. Не везде люди. На карте расстояния обманчивые, если глаз не привык.

— Я вижу, что далеко.

— Я вам другое хотел сказать. Между двумя чёрточками может быть работа на целый день. И место, где удобнее подойти с воды, с суши может быть недоступно.

Землемер произнёс это без наставительности. Он сложил край карты, чтобы освободить место для хлеба, и спросил, правда ли Клим собирается открыть пекарню.

— Уже все знают? — спросил Клим.

— Мы очень близко живём.

— Собираюсь.

— Мне нравится запах утром. Я терпеть не могу рано вставать, но когда приходится, хорошо бы идти мимо пекарни.

Клим рассказал, как пахнет первый хлеб, когда вынимаешь его из печи, и как меняется запах, пока корка остывает. Он заговорил охотнее, чем намеревался; Берг прислушался, затем спросил, правда ли хлеб ещё немного печётся, когда уже вынут.

— Он доходит, — объяснил Клим. — Если сейчас разрезать, всё иначе. Подождать надо.

— Как человеку после дороги, — сказал Гриша.

Никита собрался ответить, но Берг попросил передать варенье, и Гришина мысль осталась цела.

Угощение было вишнёвое, густое, с редкими целыми ягодами. Каждый старался поймать ягоду кончиком ложки, притворяясь, что хочет одного сиропа. Ваня получил две, растерялся и предложил одну Саввичу. Тот велел есть, пока не отобрали.

К концу обеда капитан поднялся и пошёл сменить помощника. Мизин пришёл на освободившееся место, посмотрел на пятно, на карту, на банку с вареньем и сказал, что застал самое существенное. Клим принёс ему горячего чая. Рыбью голову, которую просил Павел, отложил отдельно — пришлось отнимать у Никиты уже с тарелки, под общий смех. Сам Павел увидел эту голову позже и сказал, что теперь она гораздо вкуснее.

* * *

Скатерть мыли вдвоём, Клим и Гриша. Пятно не выходило. На ветру мокрая ткань хлопала так, что удержать её можно было только за два угла. Гриша намочил рукава и вывернул манжеты; Клим хотел велеть ему переодеться, но решил сначала докончить.

— Сестра его будет сердиться? — спросил Гриша.

— Чья?

— Николая Эдуардовича.

— На него, может.

— Всё-таки я её принёс.

Клим посмотрел на юношу. Тот тёр щёткой совсем чистое место, отдаляясь от пятна, и всё сильнее сжимал ткань.

— Скатерть на стол кладут, — сказал Клим. — Ты её куда-нибудь ещё постелил?

— Нет.

— Тогда хорош её драть. Уже мылом пахнет.

Они прополоскали ткань и понесли сушить. Берг, встретив их, сначала удивился, потом сам стал выбирать место, где не полетит угольная пыль. Пришлось снова просить боцмана. Саввич долго возился с верёвкой, хотя мог бы сразу указать, где привязать; в результате белое полотнище висело ровно, чуть наискось к ветру.

Клим вернулся на камбуз. Миски были вымыты, котёл пуст, на новой полке лежала одна вишня. Её оставили на чистой деревянной дощечке Ефима, накрыв опрокинутой кружкой. Клим поднял кружку и увидел рядом крошечную лужицу сиропа.

Он не знал, кто сохранил ему ягоду. Съел её медленно, долго держа косточку за щекой, потом вынес косточку наверх.

Белая скатерть светилась над палубой. Под нею, пригибаясь, проходили люди; она никого не могла заслонить от ветра и всё же на короткое время делала шхуну похожей на дом, в котором собрались гости и не торопятся расходиться.

Глава 7. Дома без улицы

Первый белый клочок показался Климу парусом. Он висел низко над водой, не двигался вместе с нею и то пропадал, то возникал снова. Клим решил, что впереди судно, и сказал об этом Осипу. Матрос посмотрел, прикрыв глаза ладонью.

— Снег.

— Где?

— На берегу. Землю ещё не видишь, а его видно.

Клим долго смотрел в указанное место. Потом под белым проступило серое, словно на чистой ткани проявилась влажная полоса. Земля поднималась из воды не сразу: сперва отдельными пятнами, затем длинной тяжёлой спиной. Над нею ходили облака, и невозможно было понять, где кончается камень и начинается небо.

На юге шхуна будто бы всё время куда-то шла. Здесь, возле огромного неподвижного берега, её ход перестал чувствоваться. Снасти пели, под носом шумела вода, а серый выступ впереди оставался на месте. Когда Клим спустился к печи, приготовил чай и вернулся, он обнаружил тот же выступ чуть левее. Это было первое северное расстояние, которое он прожил сам.

В Малые Кармакулы пришли не с разгону. Капитан долго смотрел на берег, велел держать лот наготове, потом отправил к обитаемому месту лодку. Клим остался на судне и сердился на собственное нетерпение: хочется ступить на землю, словно она уже вся обещает отдых. На палубе было холодно, хотя солнце светило ярко. Белые пятна на склонах не таяли у него на глазах и не собирались.

Когда лодка вернулась, Мизин объявил, кто пойдёт первым. Учёные, двое матросов с грузом и капитан. Клим попросился тоже.

— Что вам на берегу? — спросил помощник.

— Спросить, чего из свежего купить. И вообще посмотреть.

— Тогда во второй раз. Нам воду брать, поможете.

Он расстроился на минуту, затем ушёл за тарой. Воду приходилось везти на судно: рядом со шхуной её было сколько угодно, пить от этого больше не становилось. Клим принёс чистые бочонки, проверил, как сидят пробки. В одной разбухшее дерево держало так крепко, что он начал поддевать ножом; Саввич отобрал нож и принёс деревянную выбойку.

К берегу Клим пошёл в большой шлюпке. На её дне лежали пустые бочонки и два мешка, которые передал Берг. Саввич управлялся с рулём; Осип и Семён гребли. Клим тоже получил весло, но сначала оно у него больше тормозило, чем двигало лодку. Семён повернулся и показал, когда поднимать лопасть из воды. С третьей попытки Клим стал попадать в общий ход. Руки сразу заболели возле плеч, зато берег начал приближаться.

Дома стояли отдельно, без понятной улицы. Возле одного сохли шкуры, у другого громоздились бочки и тёмные обломки дерева. Дальше виднелась церковь; рядом с жильём Клим различил небольшую будку на опорах, которую Берг потом назвал метеорологической. Собаки, заметив лодку, подняли лай. Их оказалось больше, чем людей, вышедших к воде.

На берегу ждал коренастый человек в выцветшей рубахе, надетой поверх шерстяной. Усы у него свисали к подбородку. Он придержал нос лодки, пока Семён выбирался с верёвкой, затем помог перенести первый бочонок выше.

— Повар? — спросил он Клима.

— Откуда знаете?

— Ваш учёный уже спрашивал, нельзя ли вас в баню пустить. Говорит, человек без мытья несчастный.

Клим невольно потрогал шею. После болезни он мылся, как все, понемногу, и давно перестал замечать, сколько соли остаётся на коже. Оттого, что Берг заговорил о нём с чужими людьми, стало неловко.

— Андрей Терентьевич, — представился хозяин. — Бочонки сюда. От ручья донесёте сами или своих ещё позвать?

— Сами.

Воду набирали медленно. Ручей бежал по камням, подмывая края снега; возле удобного места дно было в мелкой мути, и приходилось наполнять посуду выше, стоя на скользких плитах. Клим первым сунул туда сапог, понял, что вода сейчас перельётся через голенище, и отступил. Осип показал другую опору. Они работали вдвоём, пока Семён с Саввичем относили наполненное к лодке.

Один бочонок Клим поднял неловко. Вода внутри качнулась, обод ударил по ноге. Он зашипел и поставил тяжесть на камень. Осип, не дожидаясь просьбы, подошёл с другой стороны.

— Бери за нижний. Я верх придержу.

Понесли вместе. Удобства не прибавилось: шаги у них были разные, ручка врезалась в ладонь, но по крайней мере бочонок больше не бился о ногу. Возле лодки Клим обнаружил на штанине мокрое пятно и понюхал рукав: одежда и без того пахла сыростью, мокрый берег уже не мог её испортить.

Андрей Терентьевич позвал его в дом после второго рейса за водой. Там было тепло, и тепло сразу сделало Клима сонным. У печи стояла женщина, старше Пелагеи, с плотно повязанным платком. Она нарезала рыбу и, услышав про повара, спросила, не достанут ли на шхуне муки: своей оставалось немного, парохода пока ждали.

— Продать вам? — спросил Клим.

— Если лишняя.

Он едва не ответил, что лишней нет. Муки они действительно брали много, но теперь каждый береговой мешок уже был для него частью кладовой, которую он принял и хотел вернуть капитану целой.

— Спрошу, — сказал он. — Я сам не распоряжаюсь.

Женщина кивнула. Не стала расспрашивать, что он там готовит и сколько у них едоков. Повернулась к печи и достала сковороду. На столе лежали чистый нож, деревянная миска с солью, полотенце; всё было простое и на своих местах. Клим смотрел, как она переворачивает рыбу одним уверенным движением, и понимал, что в этом доме никому не требуются ни его знания духовки, ни даже его одобрение.

— Зинаида, — сказала женщина, не оглядываясь. — Чего на пороге стоишь? Если есть будешь, садись. Если спешишь, так в платок заверну.

Клим сел.

Рыба была свежая, нежная возле костей и хрустящая по краям. Он ел с хлебом, который у хозяйки оставался чёрствым, мелко резанным. Андрей Терентьевич сел напротив, потом достал принесённый с судна мешочек чая. Клим узнал собственную завязку. Значит, Мизин успел договориться ещё до него.