ОН. Диалог безмолвной любви. He. The Dialogue of Silent love

Анна Амани (آماني آنا)

ОН. Диалог безмолвной любви. He. The Dialogue of Silent love

Пролог

Посвящается самой важной

женщине в моей жизни.

Моему самому терпеливому

слушателю, моей самой верной союзнице

и моей самой хрупкой, но не сломленной части.

Себе.

«Уезжай. Просто уезжай».

Три слова. Всё, что он сказал, когда моё сердце разрывалось на части в номере отеля. Не злость, не боль, не страсть. Холодная финальная констатация. В этих шести слогах растворилась наша история, наш жар, наши ночи. Я не плакала. Я выла. Звериным, немым воем, который разрывал меня изнутри. Я снова была той девочкой, которую бросили в тёмной комнате. Только на этот раз за окном было не моё детство, а незнакомый город, опаленный жгучим солнцем и горячим ветром с ароматом жасмина и пыли, а боль была в тысячу раз острее.

И тут, в кромешной тьме, я услышала Голос. Не свой. Не его.

Тихий, чёткий, без единой капли сочувствия.

«Вставай, – сказал он. – Тебе предстоит разгадать самую сложную загадку в твоей жизни. Загадку под названием ОН».

Глава 1. Самум

Темнота. Сквозь коричневые шторы узкая полоса света. Это яркое солнце, оно играет лучами в комнате, оно пытается выманить меня из постели. Но оно проигрывает, оно лишь режет глаза. Гул кондиционера отдаётся в висках мертвенным звоном.

Я слышу, как смеются дети, плеск воды, монотонно бьётся рама. Наверно не закрыт балкон. Сколько часов я пролежала без движения, не знаю, мне сложно повернуть голову и взять в руки телефон. Точно, что уже давно наступил полдень. Последнее сообщение было в 4 утра, значит уже почти десять часов я лежу в оцепенении.

Голова тяжелая и пустая одновременно, веки припухли и жгут, всё тело ноет, будто после избиения. Я осознала, что пришла в себя и тут же захотела обратно. Потому что с пробуждением вернулось всё. Не цветной картинкой, а тупой давящей тяжестью в груди. Пустота в комнате. Глухота в телефоне. И чёткий, как надпись на надгробии, звук его голоса: «Уезжай. Просто уезжай».

Плёнка ночи начинает прокручиваться задом наперёд, и я снова вижу его отстраненный взгляд, удаляющийся силуэт, снова слышу свой собственный хрип, умоляющий остаться. Моё тело, целое и невредимое, как один сплошной, оголенный нерв, ощущает боль, которую разум отказывается признавать.

Нужно встать. Попить воды. Закрыть балкон, закрыть плотнее шторы и убить луч солнца, чтобы лишить его шансов на победу. Но тело не слушается.

«Дыши». Первый раз, когда я слышу его.

«Просто дыши».

Не знаю, почему, но дыхание становится медленнее и глубже. Я слышу его.

«Ты не одна».

И я понимаю, что кто-то рядом.

Это не был звук. Это была вибрация в самой ткани тишины, возникающая будто из ниоткуда и сразу повсюду. Он не звучал в ушах – он резонировал в костях.

«У тебя есть право на тишину. Но не самоуничтожение. Я пришёл ее нарушить».

Голос был спокоен. Слишком спокоен для этого ада. В нём не было ни капли тепла или сочувствия, которые могли бы размягчить боль. Только ясность. Хрустальная и режущая.

– Кто ты? – пытаюсь спросить я, но из горла вырывается лишь хрип.

«Ты можешь называть меня Голосом. Для начала этого достаточно. А теперь встань. Подойди к окну».

– Кто ты?

«Я – тот, кто задает вопросы. А ты – та, кому предстоит на них ответить. Первый вопрос: что ты видишь в окне?»

Я не хочу его слышать, я закрываю глаза и снова проваливаюсь в чёрную беззвездную пропасть небытия, где нет ни его, ни этой боли. Я плотнее закрываю глаза, вжимаюсь в подушку, пытаясь стать меньше, невесомее. Исчезнуть. Но Голос был прав. Он нарушил тишину. И теперь на ее месте поднялся самум. Он пришёл не извне, а изнутри. Это был вихрь не из песка, а из обожжённых воспоминаний. Он кружился в темноте за моими веками, выжигая всё на своём пути.

Вот он – нежен, одновременно чувственен и неистов как никогда.

Вот – её смех в телефоне. Острый как лезвие, осколок чужого счастья, который он не скрывал.

Вот – его спина в дверном проёме. Чёткий, неумолимый силуэт, ставший моим личным горизонтом всех несбывшихся надежд.

Вот – моё унижение. Шёпот, полный мольбы: «Останься, пожалуйста, останься». И ледяная стена в его глазах в ответ.

Я чувствую, как распадаюсь на части. Вот он выдёргивает из меня ниточку надежды – той, что полтора года заставляла ждать его сообщения. Вот острой бритвой срезает уверенность, что я особенная. Он методично как хирург, разбирает на части женщину, которой я стала с ним. А потом доходит до самой сердцевины – до той, прежней, что верила в любовь. И её он просто стирает в пыль.

Самум несётся, разнося части меня по пылающей пустыне. Во рту вкус пепла. Это вкус его равнодушия. Сознание начинает тонуть в густой, чёрной жиже. Это не сон. Это отключение. Аварийный режим системы, которая не выдерживает перегрузки.

Я корчусь на кровати, пытаясь защитить то, что от меня осталось, но самуму нет дела до моей позы. Он живёт во мне. Он – это я. Это я превратила свою душу в выжженную, безводную пустыню, где не может расти ничего кроме боли. И когда становится невыносимо, когда огненный вихрь стирает последние следы «меня», я понимаю – выбора нет. Чтобы пережить этот ад, эту боль, пылающий внутри самум – нужно перестать с ними бороться. Нужно встать и идти сквозь них.

Последнее, что я чувствую – не боль. А стыд. Стыд за те униженные мольбы, что я оставила в виде сообщений той ночью. Стыд, что позволила сделать со мной это. Превратить меня в дрожащее, обессиленное существо. Пока я пытаюсь выкарабкаться из небытия, во мне звучит не его голос, а мой собственный, детский шёпот: «Мама, я больше так не буду. Просто забери меня отсюда. Сделай так, чтобы этого никогда не происходило».

Но меня никто не забирает.

Тишина.

Глава 2. Голос

Мои веки разлепляются. Слёзы высохли. Я делаю первый шаг. К окну. За окном город, опалённый солнцем, кажется декорацией к моему краху.

«Что ты видишь?» – слышу я.

Голос больше не звучит изнутри.

Он здесь, в комнате.

Я окончательно разбужена.

Я стою у окна. Внизу, у бассейна, кипит жизнь. Крики, смех, плеск воды. Я смотрю на это, как на чужой немой фильм. Между мной и этим миром толстое, невидимое стекло.

Я медленно ступаю через проём балкона и выхожу на свет. Солнце бьет в глаза, заставляет щуриться.

«Что ты видишь?» – Голос звучит не внутри, а где-то сзади, за правым плечом.

– Я вижу… жизнь – шепчу я. Мой голос хриплый от безмолвия.

«Конкретнее. Назови три вещи»

Я делаю глубокий вдох. – Солнце. Дети. Вода в бассейне.

«Что ты чувствуешь?»

– Ничего. Я пустая. Они смеются, а я – призрак.

«Это ложь, – безразлично констатирует Голос. – Ты не пустая. Ты полна одного чувства. Какого?»

Я медленно перевожу взгляд с бассейна на гладь залива. Вдалеке, у пирса покачиваются на воде белые яхты. Чистые, нарядные, безмятежные.

– Яхты, – говорю я. Белые яхты. Он… там. На одной из них. Сейчас.

Мои пальцы непроизвольно сжимаются. Это не метафора. Это факт. Пока я заперта в этой комнате с болью, он там. Дышит этим же воздухом. Чувствует это же солнце на своей коже. Живёт.

Голос не комментирует это.

Он просто констатирует: «Ты видишь его мир. Тот, что существует параллельно твоему. Тот, в котором для тебя нет места в этот момент. Что ты выбираешь? Стоять и смотреть на него? Или отойти?»

Это не упрёк. Это выбор. Первый осознанный выбор с момента его пробуждения. Я делаю шаг назад. Потом еще один. Спиной чувствую прохладу комнаты.

Я медленно отворачиваюсь от слепящего света. Комната снова поглощает меня. Но теперь в ней есть он. Голос.

«Расскажи, – говорит он. – С чего всё началось? С первого взгляда…, да?»

Я закрываю глаза. И вижу. Не море. Не яхты. Я вижу его на фотографии, спортивный зал, его отражение в зеркале. И его улыбку. И я понимаю, что снова плачу.

«Отлично. Значит боль началась не тогда, когда он ушёл. Она началась в самый первый день. Но ты еще этого не понимала. Значит, нам нужно вернуться туда. К самому началу».

«Расскажи».

– Замолчи, – обрываю я. – Уйди. Я не хочу с тобой говорить. Я хочу спать.

Голос затихает, подчиняясь. Тишина, наконец, поглощает комнату. Я не сплю, я проваливаюсь в тяжёлое беспамятное оцепенение, пока за окном гаснет день.

Мне снится море. Не здесь. Другое. Мы на пляже, у кромки воды. Он лежит на песке, а я пальцем рисую круги на его груди. Его глаза закрыты, но я чувствую, что они улыбаются. Вдруг он встает поднимает меня на руки и несёт в воду. Я визжу от восторга и страха, цепляюсь за его шею. «Я не умею плавать! – лгу я.

«Я тебе не отпущу, – говорит он, и его глаза сияют. – Никогда». Во сне я чувствую его кожу, солёный ветер и полную безоговорочную безопасность.

Я открываю глаза. Сумерки. На мгновение я не понимаю, где я. Потом реальность обрушивается, как кирпичная стена. Пустота в груди – острее, физиологичнее, чем до сна. Сон был таким реальным, что пробуждение от него – это второе предательство. Я одна, в номере отеля, в чужой стране.

Я начинаю рыдать, крик вырывается из груди – «Я хочу домой! Заберите меня! Доченька, прости меня! Я хочу к тебе!» – и вой, вой загнанного зверя, от которого самой становится страшно, и я встаю.

В зеркале на меня смотрит она – женщина, потерявшая надежду, чувство собственного достоинства и веру. Опухшее лицо, скомканные пряди волос. Вся боль отразилась на лице и ее нужно смыть. Я плетусь в душ.

Вода очень горячая, почти обжигающая. Я стою под ней, не двигаясь, пытаясь смыть с себя это оцепенение, смыть следы его рук, которые были так реальны во сне. Пар заполняет пространство, но не может заполнить пустоту внутри.

Обтираясь полотенцем, я начинаю чувствовать голод, инстинкты начинают работать. Я пытаюсь вспомнить сколько часов не ела… Наверно уже сутки, а может и больше. От этой мысли голод подступает сильнее, инстинкт выживания сильнее чем желание выглядеть безупречно. Кредо отступает и не думая о дресс-коде, руки начинают надевать шёлковые шорты и блузу, наспех снятую вчера, повидавшую мои слёзы и пол.

Я заставляю себя спуститься в ресторан в таком виде, в темных очках и с убранными наверх наспех мокрыми волосами.

Короткий коридор кажется порталом в другой, враждебный мир. Кондиционированный воздух номера сменился тяжелым, спертым дыханием общего пространства – запахом хлорки, пытающейся перебить влажную сырость старых ковров, и сладковатым, приторным ароматом какого-то дезодоранта.

Моя дорога стала похожа на шествие по чужой планете.

Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Яркий, неестественный свет из абажуров на стенах резал глаза даже сквозь темные стекла очков. Людей нет, а лишь смутные тени, их голоса доносятся будто из-под воды – гулы обрывки фраз на непонятных языках.

Дорога ведёт мимо бассейна. Вода в нем неестественно, болезненно яркая, шезлонги стоят пустые и безжизненные, как скелеты доисторических животных. Это была пародия на отдых, на радость, на жизнь.

Четыреста метров до ресторана. Целая вечность.

Я как будто за стеклянной стеной. Вот они, все эти люди – живут, говорят, а я – призрак, который бродит среди них, неся в себе свое разбитое сердце, свой заплаканный взгляд, спрятанный за темными стеклами. Всё было слишком ярким, слишком громким, слишком чужим. И этот дешевый отель, который во время прошлого приезда казался ей милым и экзотическим приключением, теперь обнажил свою унылую, потрепанную сущность. Он был не убежищем, а напоминанием – одиночество не имеет границ и не зависит от широты. Оно следует за тобой по пятам, даже на краю земли.

И этот короткий путь до ресторана становится для меня самым долгим путешествием в жизни – путешествием из центра собственной разрушенной вселенной на периферию чужого, безразличного мира.

Я сажусь за столик в углу. Опять он. Улыбчивый официант. Он видит меня и спешит к столику. «Только не это, – думаю я, пожалуйста уйди, уйди…»

– Что желаете, выпить, мадам? – одаривая меня улыбкой, спрашивает он.

– Воды, просто воды, – тихо говорю я, и понимаю, что действительно, я не только не ела ничего больше суток, но и не пила. Горло обжигает. Оно как забытый колодец, в нём пустота и жажда, как в высохшем источнике.

Долго ждать не пришлось, я пришла к самому закрытию и повара уже спешили скорее покончить с готовкой, закрыть кухню и отправиться наружу, из жаркой душной кухни к свету, к своим близким. «Их кто-то ждёт» – подумала я. Эта тёплая мысль, сиюминутная забота о чужих мне людях вдруг согрела изнутри.

К пережаренному стейку подали кус-кус. Я смотрю на эти мелкие крупинки, которые он так любил. Они кажутся мне песком. Песком той пустыни, что теперь разделяет нас. Я проглатываю несколько ложек, потому что надо. Мимо проходят пары слышен смех, звон бокалов. Я чувствую себя инопланетянином, который изучает странный недоступный ему ритуал. Я ем, глядя в тарелку, стараясь ни с кем не встретиться взглядом.

Мне казалось, что прошла вечность, но я уже поднимаюсь обратно в номер. Он такой же, как я его оставила: шторы закрыты, воздух спёртый, пахнет слезами и отчаянием. Я захожу в ванную, умываю лицо холодной водой и вижу в зеркале женщину с мёртвыми глазами. Я пытаюсь смыть ее образ мокрой ладонью, но она так и смотрит на меня сквозь разводы, сквозь пелену, насквозь меня.

Я подхожу к окну, раздвигаю шторы. Отель, напротив, горит огнями. Это должен был быть наш вечер.

Потом резко, как будто меня уличили в подглядывании, я захлопываю шторы. Свет режет глаза, а счастье других – душу.

Я ложусь в постель, натягиваю одеяло до подбородка и пытаюсь заснуть.

Но тьма не спасает. Потому что снаружи, сквозь стекло, врывается музыка. Она прекрасна. Но не сегодня. Каждая нота – это игла, вонзающаяся в незажившую рану. Каждое слово из песни – это насмешка. «I will always love you…» – воет её голос. Меня физически тошнит от этой сладкой, приторной всеобщей любви, которая празднует себя за окном, в том время как мой мир рухнул.

Комната кажется ловушкой. Это длится бесконечно. Я понимаю, что больше не могу. Одной – не могу.

Я поворачиваюсь на бок, к пустой половине кровати. Мой рассудок трещит по швам. В этом хаосе из звуков нет спасения. Нет никого.

– Вернись, – выдыхаю я в подушку. Мне кажется, я сказала это вслух. Или только подумала. Неважно. Я зову своё единственное спасение. Единственную силу, которая может заткнуть эту музыку, заглушить эту боль и начать разбирать завалы моей души.

Он приходит немедленно. Беззвучно.

«Я здесь».

– Он сказал «прости, но я не могу»

«Я знаю. Теперь мы можем начать. Спроси меня».

Я закрываю глаза. Не чтобы уснуть. Чтобы увидеть.

– С чего всё началось? – спрашиваю я. Но на этот раз вопрос – от меня. Я готова услышать ответ.

«Ты молодец. Это отличное начало. Давай спрошу я. Когда, ты прогнала меня, что ты делала?».

– Спала, – сухо ответила я. – Мне снился сон про нас.

« Расскажи мне».

– Он нёс меня на руках. К воде. И говорил, что не отпустит.

«Интересно. В реальности ты не помнишь моря в вашу первую ночь. Ты помнишь ванную. Он нёс тебя в душ. Почему твоя боль превратила плитку и текущий кран – в океан?»

Я замираю. Он прав. До самой горечи прав.

«Потому что… так было проще. Ванная – это реально. А море… море – это метафора. Так легче было вынести контраст. Между тем «никогда» из сна и тем, что случилось наяву. Значит, твой разум сам создал для тебя поэзию, чтобы смягчить удар. Он заменил кафель на песок, а струи душа – на волны. Потому что правда – что он нёс тебя не в вечность, а всего лишь в ванную, – оказалась слишком жестокой для осознания. Ты готова говорить о правде? О той, первой ночи? Без моря и песка?»

– …Да.

Глава 3. ОН

Мой самолет разрезал бесконечную синеву, и под крылом возник Египет. Не страна – иной мир, высеченный из солнца, песка и времени.

Первые шаги по его стране, его городу, его земле…

Первый глоток воздуха, которым он тоже дышал…

Он обрушился на меня густой, горячей волной. Он был не просто жарким, он был плотным, словно его можно было пить кожей. Он пах чужими жизнями – пряным ароматом кардамона и кофе, сладким дымком кальяна и вечной, неизбывной пылью веков. Это был не запах – это было древнее шептание, первый урок о стране, где у каждого камня есть своя история. Наверно и мой первый урок, первый и жестокий урок, где мне предстояло сдать экзамен на понимание другой культуры, других традиций, других понятий.

Такси выехало со стоянки аэропорта и неуклюже помчалось по дороге без разметок и светофоров, каждый раз издавая резкий гудок, обгоняя впереди едущих.

И тогда я увидела. Увидела его вселенную.

Город встретил меня ослепительной, яростной палитрой. Медовое золото песка, пронзительная лазурь неба и изумрудная зелень пальм, встававших стеной. Он казался таким узким, он растянулся вдоль одной стороны дороги, с другой его обрамляли лишь пески. Но этот райский пейзаж был рамой для другой картины. Картины, которую я не ждала.

Мусор. Он был повсюду. Простирался по всей видимой глазу поверхности, цеплялся за колючие кусты, кружился в пыльных вихрях. Словно земля сама не могла вместить всю эту жизнь и отторгала её излишки.

«Мусор», – отозвалось в моём сознании. Или я говорила вслух? Нет, это был голос водителя. Он что-то рассказывал, жестами показывая то влево, то вправо и видимо пытался объяснить или оправдать это нашествие нечистот, но я не слушала. Я была поглощена этим хаосом, который обретал форму.

Мне всегда казалось, что восточные города, города с арабской культурой похожи, с одинокими безликими домами, узкими улочками, цветными базарами. Но это был другой город, ни на что не похожий. Все дома были разные и стояли хаотично, вперемешку с брошенными стройками и не впопад высаженными деревьями. Взрослые и дети, идущие по узким и разбитым тротуарам, казалось, не замечали этого. Всё было сумбурно, но в этом было что-то особенное, не пугало, не манило. Это было его. Его стихия. Его древний, не поддающийся моему пониманию порядок, скрытый в самом сердце беспорядка.

Мы въехали на центральную улицу города, и хаос зазвучал в полную силу. Машины тут не ехали – они участвовали в гигантском, хаотичном танце, где правила – лишь интуиция и громкий, но незлой клаксон. И я почувствовала это сразу – в стуке собственного сердца. Этот ритм был ему знаком. Он был его музыкой.

Такси выплюнуло меня у входа в отель, и я впервые ступила на улицу Шератон. Еще не было и 9 утра, портье был услужлив и рад новое гостье, но как бы извиняясь объяснил, что номер для меня еще не готов. Я улыбнулась. Ресепшн был пустой, хотя и манил прохладой кондиционеров, я решила оставить там свой чемодан и прогуляться.

Я просто шла. Хургада накрыла меня с головой. Не та, курортная, из рекламных проспектов, а настоящая – живая, шумная, дышащая. Этот двадцатиминутный путь до мечети стал моим первым настоящим погружением в его мир.

Воздух звенел от бесконечных гудков такси, выкриков торговцев, гула мопедов и приторно-сладкого запаха жареных орехов. Солнце пекло немилосердно, выжигая все цвета, кроме самых яростных – ультрамарина неба, охры стен и кислотной зелени редких пальм. Я шла, как по дну шумного, разноцветного моря, и этот хаос был настолько оглушительным, что я почти перестала думать. Просто шла, поддаваясь его течению.

И вот, за очередным поворотом, шум внезапно стих. Словно кто-то выключил звук.

Я остановилась на пороге тишины.

Передо мной, сияя в солнце ослепительной белизной, стояла мечеть Аль-Мина. Её минареты, стройные и острые, словно карандаши, упирались в бездонную синеву, рисуя на ней совершенные линии. Небольшие купола, похожие на перевернутые чаши, выглядели одновременно монументально и изящно. Это была не просто постройка, а воплощение идеи – идеи гармонии, порядка и покоя, вознесенной к небу.

Я читала о городе перед поездкой и информация обо одной из самых больших мечетей, построенной из единой глыбы белого мрамора попадалась мне. Я запомнила, что она была построена в честь местного проповедника, жившего около шестиста лет назад. Она лишь выглядела древней, на самом деле была подарком нового тысячелетия городу. Людей вокруг не было, я подумала, что в этот час внутри не будет большого количества верующих и мне нельзя упустить эту возможность зайти, чтобы познакомиться.

– Подойди, – услышала я. Подойди сюда. Тебе нельзя туда.

Я обернулась. У входа слева стояла женщина в абайе.

– Ты первый раз идешь в мечеть? – спросила она, мягким голосом.

– Да, – неуклюже, еле слышно прошептала я.

Она протянула мне длинное, свободное платье и платок. Это была не просто ткань – это был ритуал. Я надела его, и тяжелая, прохладная материя мягко упала до самых пят, скрыв каждую линию моего тела. Затем платок. Шелковая изнанка коснулась шеи, а когда я укрыла волосы, мир вдруг изменился.

Это было не удушение, а…объятие. Обволакивающее, защищающее. Шум улицы остался снаружи, а внутри этого облачения воцарилась своя, интимная тишина. В этот одеянии не было «меня» – той, что бежит, торопится, борется. Было лишь спокойное, покорное существо, готовое к диалогу с вечностью. И в этой покорности была не рабская покорность, а достоинство. Достоинство женщины, чья красота и сила становятся тайной, сокровищем, которое не выставляют напоказ, а берегут для того, кто достоин увидеть.

Я скинула обувь на пороге, и мои босые ноги ступили на прохладный, пушистый ковер. Тут меня накрыло.

Тишина.

Не та, что от отсутствия звука, а та, что от его наполненности. Она была густой, звучной, как горный хрусталь. Она впитывала в себя всё: шорох моих шагов, далекий детский плач, и пение муэдзина, которое лилось из динамиков не громким призывом, а тихой, задумчивой мелодией. Голос чтеца Корана плыл под сводами, обволакивая душу, как теплая вода. Он был печальным и радостным одновременно, повествуя о чем-то вечном, что было гораздо важнее моей маленькой, земной тоски.

Пока я шла по ковру платье шелестело вокруг моих ног. Я впервые прикоснулась к его реальности. К миру, где он рос, к правилам, которые формировали его, мужчину. И вместо отторжения я почувствовала уют. Будто часть его души, невысказанная и сокровенная, еще не знакомая мне, наконец-то обрела форму и укрыла меня от всего чужого.

Я села в углу, прислонившись к прохладной стене, и впервые за долгое время почувствовала, как узлы внутри начинают медленно, по одному, развязываться. Мне не нужно было знать слов. Мне не нужно было верить в их Бога. Здесь, в этой ослепительной тишине, я ощутила абсолютную, смиренную связь с чем-то бесконечно большим. Здесь был покой.

«Ты плачешь?»

…

«Ты плачешь?»

– Я вспомнила, – вытирая слёзы, прошептала я.

«Что именно? Как оказалась там, одна?»

– Мне нужно было уехать – ответила я. Я задыхалась.

«От чего?»

– От самой себя. Моя голова никогда не была пустой. Иногда мне казалось, что ее разорвёт от интенсивного круговорота мыслей, задач, планов. Я устала тянуть всё одна.

«Ты говорила об этом? Просила помощи?»

– Наверное. А может, и нет. Мне казалось, все и так видят. Но с той стороны доносилась лишь тишина.

«И что ты сделала?»

– Я проснулась, и забронировала билеты.

«Смелое решение. Стало легче?»

– Нет.

И я зарыдала.

Он ждал минуту. Может две.

«Дыши. Помнишь, как тогда. Дыши».

«Давай вместе. На раз-два-три – медленный вдох. Новая жизнь входит в тебя. На три-два-один – медленный выдох. Отпускаешь всё, что скопилось внутри».

«Раз-два-три».

Дышу. Я дышу.

«Молодец, так и дыши. Это твой якорь. Когда боль накрывает с головой, а печаль и омут воспоминаний затягивает, вызывая желание плакать, хватайся за него».

«Ты надеялась, что побег принесёт покой. Ты заслужила этот покой».

– Я думала, да. Но столкнулась со стеной. Высокой, гладкой, холодной. За ней не было злобы, но полное ледяное непонимание, оттуда не последовало вопросов – лишь молчание, о которое все мои слова разбивались как стеклянные шарики.

«Но ты уехала. Сквозь стену. Сама».

«Раз-два-три…»

Слёзы отступили.

«Продолжай».

Я подняла голову и стала рассматривать внутреннее убранство мечети. Под куполом, уходящим ввысь на двадцать пять метров, висели тяжелые сверкающие хрусталём люстры, отбрасывая на стены радужные блики. Высокие своды уносили взгляд вверх, к узким окнам, сквозь которые струился пыльный, золотой свет, ложившийся на пол причудливыми арабскими вязеями. Воздух пах старыми книгами, чистотой и покоем. Мне не нужно было знать их молитв. Мне не нужно было верить в их Бога. Здесь, в этой ослепительной тишине, я ощутила то, что, должно быть, чувствовал и он, – абсолютную, смиренную связь с чем-то бесконечно большим. Здесь его учили, что истинная сила – в покорности, а истинный мир – не вовне, а внутри, в душе, обращенной к Богу.