Панас Мирный.

Гулящая

(страница 5 из 39)

скачать книгу бесплатно

   Хлопцы согласились, но неохотно.
   – Хватит, пора домой, – сказала Ивга. – Идешь, Тимофей?
   Тимофей молчал.
   – Разве Тимофею с тобой по дороге? – спросила Приська, дальняя родственница Тимофея.
   – А тебе какой дело? – заметила Ивга.
   – Я Христю провожу, – сказал Тимофей.
   – Я не хочу с тобой. Иди с Ивгой, – сказала Христя.
   – С Ивгой! – поддержали ее девчата.
   – Да, да! – загомонили хлопцы. – Тимофей проводит Ивгу, Грыцько – Марусю, Онисько – Горпыну, Федор – Христю.
   – Становись, братцы!
   И хлопцы, подойдя к своим девушкам, разошлись в разные стороны, кто – влево, кто – вправо, кто – прямо. Горпына и Христя до церкви шли вместе, а оттуда Христе оставалось еще немалое расстояние до дому. Компания разбилась, пары разошлись в разные стороны.
   Горпына и Христя идут рядом, а справа и слева – хлопцы. Онисько, небольшой, в своем длинном тулупе, чуть не волочившемся по земле, смешил девчат: то шутку ввернет, то коленце выкинет. Хохот и шутливый говор не умолкают. А Федор, понурившись, молча шагает рядом с Христей. Ему и приятно идти с ней, и вместе с тем боязно; он тоже хочет поговорить, посмешить девчат, но пока собирается, гляди, Онисько уж рассмешил их. И Федору досадно, что он такой робкий и нерешительный. Недаром отец его считает глупым. «Глупый и есть», – думает он, молча плетясь.
   Вот и церковь показалась; она чернеет в ночном сумраке. Вокруг тихо, безлюдно.
   – Страшно мне, – вздрогнув, сказала Христя. – Ты вот уже дома, Горпына, а мне еще по пустырю сколько идти. Может, ты меня проводишь?
   – Э, нет, сестричка, мне уже спать хочется. Да тебя же Федор и Онисько отведут домой.
   – Чего там Онисько, я и один! – сказал Федор.
   Девчата простились. За церковью Онисько остановился.
   – Так что, Федор, один пойдешь?
   – А что ж!
   – Так прощайте! Доброй ночи!
   – Прощайте. Спокойной ночи!
   Христя и Федор остались вдвоем. Некоторое время шли молча. Федор придумывал, что бы такое сказать Христе. Она шла молча, время от времени вздрагивая.
   – Ты прозябла, Христя? – спросил Федор.
   – И сама не знаю, что со мной, словно лихорадка трясет.
   – Если хочешь… – несмело начал Федор, – у меня кожух добрый…
   – Так ты его снимешь? А сам в рубахе останешься?
   – Я в свитке. А хочешь, полой прикрою – они у меня широкие.
   И торопливо расстегнул тулуп.
   Христя усмехнулась. Федор увидел, как у нее блеснули глаза. Его сердце екнуло. Он и не помнит, как Христя прикрылась полой и прижалась к нему.
Ему так хорошо, тепло, радостно. Оба шагают молча.
   – Что, если бы твой отец нас сейчас увидел? – смеясь, спросила Христя.
   – Христя! – и Федор притянул ее к себе.
   – Не души меня, – ласково сказала Христя.
   Федор вздрогнул.
   – Пока солнце светит, – сказал он, – пока земля стоит… пока не умру, не забуду я этого, Христя.
   Христя звонко расхохоталась.
   – Почему же? – спросила она.
   У Федора дух захватило, опалило жаром.
   – Ты смеешься, Христя… Тебе все равно, – снова заговорил он, – а я?… Отец меня ругает, глупым называет. Я сам чувствую, что сдурел. А тебе все равно, ты смеешься… Голубка моя! – тихо прошептал Федор и крепко прижал Христю к груди.
   Она чувствовала, как отчаянно билось его сердце, как жгло ей щеку его горячее дыхание.
   – Не балуй, Федор, – строго сказала она.
   – Без тебя мне свет не мил и все ни к чему! – сказал он горячо. – Я не знаю, почему ты моему отцу не нравишься. Но кто ему по душе? Все или дурные, или враги… И родятся же такие на свете!
   Христя тяжело вздохнула… Видно, Федор в самом деле любит ее, искренне любит. Грешно было бы сказать, что он непутевый. Кроме того, он красивый и добрый, думала Христя. В эту минуту откликнулось и сердце Христи. Горячие и страстные слова Федора дошли до нее. Молча они шли еще некоторое время. Она чувствовала, как рука Федора все сильнее обвивается вокруг ее стана. И не противилась. Ее плечо прикасалось к его плечу, она чувствовала биение его сердца.
   – Так бы всегда быть с тобой, – шептал он. – И умереть так…
   Они остановились. Христя молчала.
   – Вот уж и двор твой! – грустно произнес Федор. – Господи, как быстро!
   Вздохнув, она откинула полу тулупа. Федор увидел ее побледневшее опечаленное лицо.
   – Спасибо тебе, Федор, – тихо сказала она. – Прощай! – И пошла к калитке.
   – Христя! – окликнул ее Федор.
   Она оглянулась. Федор бросился к ней:
   – Скажи хоть одно слово… Люба моя, милая моя!
   Он обнял ее и хотел поцеловать. Христя стремглав метнулась прочь и в одно мгновение очутилась за калиткой. Она сама не знала, отчего ей стало смешно.
   Раздался тихий смех.
   – Ты смеешься, Христя? Смеешься? – спрашивал Федор, весь дрожа.
   – Иди уж, – сказала Христя.
   – Господь с тобой, – промолвил Федор и, словно пьяный, побрел обратно по безлюдному пустырю.
   Жалость так переполнила сердце Христи, что даже слезы выступили на ее глазах. Она уже хотела крикнуть Федору, чтобы он вернулся, но удержалась. Опершись на калитку, она глядела, как он удаляется нетвердой поступью, все больше скрываясь в сумраке ночи. Его белый тулуп то блеснет, то растает в темноте. Вот его уже и не видно, только еле доносится скрип удаляющихся шагов по снегу.
   Потом и шаги затихли.
   Христя еще постояла, огляделась кругом, посмотрела в небо на далекие звезды… Тихо и ясно горят они. Она глубоко вздохнула и, съежившись, вошла в сени.


   Грустно проходили праздничные дни, бесконечно тянулись длинные рождественские ночи, принося и унося безрадостные думы. Одна только мысль не выходила из затуманенной Приськиной головы, шипом терзала сердце. Что, если и в самом деле отнимут у нее землю? Она и представить себе не может, что с ней будет тогда. С этой землей связаны все ее надежды, все помыслы, вся жизнь ее; без земли – голодная смерть. А Грыцько такой: уж если он что задумал, то сделает. Карпо говорит: не печальтесь, за нас мир. Да что этот мир! Сотня-другая бедноты? Что они сделают, если богатеи будут настаивать? Им что? Берите, скажут, землю, только не ждите от нас никакой помощи. До сих пор мы и тем, и другим помогали обществу, а с этого времени – моя хата с краю, ничего не знаю!.. Каждый пусть управляется, как знает. И пойдет у людей разлад, вражда. Стоит ли из-за нее, какой-то безвестной Приськи, затевать такую канитель? И общество скажет, – что нам до этой Приськи, во что нам станет помощь ей, если мы будем так за нее заступаться? Немало нас хиреет и так… Господи! Как же без земли быть? Хорошо панам: у них земли видимо-невидимо, а у нас маленький клочок, и сколько глаз на него зарится! Сколько рук тянется за ним! Каждому хочется захватить его, ибо в земле хлеборобская сила!
   Кружилась голова у Приськи от этих мыслей, и все они сводились к одной: что будет, если у нее отберут землю? Не зная, как разрешить эту мучительную загадку, она роптала на людей, роптала на Карпа: зачем он рассказал ей об этом? Еще, может, и не отнимут? Да уж лучше бы сразу отобрали: она бы тогда знала, что у нее больше нет земли… Уж тогда бы и придумала, что ей делать, как быть. А теперь – только одна мука, нежданное горе… «Ну и жизнь! Лучше в могилу лечь, чем так жить!» – говорила она не раз, ожидая со дня на день сельского схода и поглядывая в окно, не идут ли ее звать.
   Прошла неделя. Наступил новый год. Что он принесет ей? Сердце ее тревожно билось.
   На третий день с утра забежал Карпо и сказал ей, что после водосвятия будет сход.
   – Может, и о вашем деле разговор будет. Выходите после обеда, – добавил он.
   Идти или не идти? – думала Приська. Если не будут о ней говорить – скажут, зачем пришла. А не пойти – могут решить без нее. Если она там будет – все же хоть слово за себя замолвит.
   Не находя себе места от тревоги, металась Приська по хате, не зная, как ей поступить. Она припоминала все сны, которые видела после того, как услышала это проклятое известие. К добру они или к беде?… Да и сны ее были как жизнь – страшные и безотрадные: все покойники снились, новые беды мерещились… Что они предвещают? Не разгадает она, не почувствует наболевшим сердцем.
   Наступил день схода. Христя и обед раньше сварила, чтобы мать не запоздала. Глядя на нее, Христя и сама взгрустнула, но не знала, чем ее утешить. Приська ничего не ела. До еды ли, когда, может, с завтрашнего дня останешься без куска хлеба? Проглотила она одну ложку каши, да и та застряла… С тем и встала из-за стола.

   Шумно было на площади перед волостью, где собрались крестьяне. Старшина, заседатели, писарь, староста стояли на крыльце и молча глядели на море шапок, колыхавшееся вокруг. Люди сходились кучками, шумно спорили и снова расходились. Одни кричали: «Не хотим так! Отчего такая несправедливость на свете?» Другие размахивали руками и громко кричали: «Не будет по-вашему!» Каждый выкрикивал свое, и на площади стоял такой шум, что трудно было разобрать, кто чего хочет, кто чью сторону держит. Увидя группу женщин, стоявших в стороне, Приська направилась к ним. Это были Хвеська Лазорчищина, Крылына Чопивна, Горпына Ткалева, Марья Бубырка – все свои, старые знакомые.
   Приська поздоровалась с ними.
   – Здорово! И ты пришла посмотреть? – спросила Марья Бубырка, дородная румяная молодица.
   – Нашла диво, – сказала Приська. – Не мне, старухе, зря ходить на диво глядеть – дело привело.
   – Какое же у тебя дело?
   Приська рассказала. Молодицы переглянулись.
   – А мы вот поглядеть пришли, – в шутливом тоне начала Марья. – Ткалиха – как ее мужа будут старшиной выбирать; Хвеська – с жалобой на своего, – пускай его на целую неделю в холодную посадят, чтобы знал, как жене бока трепать; Чопивна – жаловаться на хлопцев за то, что ее пятилетнюю дочку до сих пор никто не сватает.
   Женщины дружно рассмеялись. Приська только подумала: «Молодые, здоровые, живут в довольстве… Отчего им не смеяться?» И, тяжело вздохнув, отошла от них.
   Она заметила Здора, который что-то горячо говорил собравшейся вокруг него большой группе людей, видела, как Грыцько Супруненко, сдвинув шапку на затылок, шмыгает в толпе; встретившись с Перепелицей, крикнул: «Гляди же!», потом с Васютой: «А вы поддержите!», затем с Кибцем, с Маленьким… Он носился, как муха, и каждому встречному бросал короткую фразу. Люди молчали, кивали в ответ головами, – ладно, мол! – и шли дальше.
   «Это, видно, обо мне речь идет; знать, про мою землю Грыцько замышляет. Господи! Ну и дурной человек этот Грыцько. Что ему моя земля? У самого столько – еще людям сдает в аренду, так нет – и на мою зарится. И откуда такое лихо берется, и уродится же такой лютый!» – Приська готова зарыдать.
   – Ну что, наговорились? – крикнул с крыльца старшина. – Кончайте разговоры; еще дела много впереди, а уже поздно.
   Толпившиеся ближе к крыльцу что-то хором прокричали, Приська не разобрала слов.
   – Так как же, за Омельком оставить? – спросил старшина.
   – За Омельком! За Омельком!
   – Пусть только за это ведро водки поставит! – послышались выкрики.
   – С какой стати? – возразил Омелько Тхир, державший конную станцию при волости.
   – А как же? Разве ты мало денег с людей дерешь?
   – А разгон какой? Это тебе не Свинарская волость, куда становой раза три в год заглянет; а у нас, куда ни едет, все через Марьяновку. Вот и готовь ему тройку лошадей. В прошлом году пару загнали – вот тебе и заработок! – жаловался Омелько.
   Приська только сейчас поняла, что речь идет о конной станции. Чтобы лучше расслышать, она приблизилась к крыльцу волостного правления.
   – Так все согласны? За Омельком? – в третий раз спрашивает старшина.
   – Все! Все… За ним!
   – Ну, а теперь поговорим о наделах. Кое-кто из хозяев помер, у других большие недоимки… Что станешь делать, как общество рассудит?
   – О ком же? Про кого речь идет?
   – А вот… Прочитайте, Денис Петрович, – обратился старшина к писарю. Тот начал читать, а старшина вслед за ним громко выкрикивал фамилии.
   – Кобыла Назар! Иван Швец! Данило Вернигора! Василь Воля! Филипп Притыка…
   Приська вся затряслась, услышав имя мужа. Дрожь пробежала по всему телу, и она, сама не зная отчего и кому, низко поклонилась.
   Люди, услышав выкрики старшины, начали подходить к крыльцу. Кто-то больно толкнул Приську.
   – И чего тут эта баба затесалась? – спросил рыжеусый молодой человек, торопливо пробираясь вперед.
   Приська отошла в сторону и настороженно прислушалась. Толпа шумела, клокотала, слышались шутки, смех. «Чего это они хохочут? – думала Приська. – Думают ли они о том, что сейчас решается судьба многих людей? Что у них жизнь отнимают? Должно быть, нет. Не смеялись бы так, если бы подумали об этом».
   Потом Приська слышала возгласы старшины и крики людей: «Отобрать! Не надо! Дать ему на год отсрочку, а не справится – тогда и отобрать». Или: «Дети у него малые, принять его недоимку на счет общества».
   Но вот старшина крикнул:
   – Ну, а за Филиппа Притыку?
   – За Филиппа? – спросило несколько голосов.
   Приська словно приросла к земле.
   – Отобрать! – первым крикнул Грыцько Супруненко; за ним другой, третий.
   У Приськи потемнело в глазах.
   – Подожди отбирать! – слышит Приська голос Карпа. – Это дело надо разобрать.
   Поднялся шум, крик. Слов не разобрать, только сквозь гул изредка до слуха Приськи долетают отдельные возгласы: «А дочка? А сама?» И вдруг слышит: «Врешь! Богатеи только о себе думают, а другие пусть с голоду пухнут и подыхают!»
   Еще пуще зашумели, такой гам поднялся, что уж ничего нельзя было разобрать. Люди снова разбрелись. И каждая группа шумела, словно старалась перекричать соседей. Карпо метался от одних к другим и неустанно кричал:
   – Поддержите, братцы! Что это такое? Из-за этих чертовых мироедов скоро бедному человеку и дыхнуть нельзя будет. Как так можно? Где такое видано? Вы бы поглядели на нее… да вот и она! – И Карпо, схватив Приську за рукав, потащил ее к Супруненко. – Вот она какая гладкая! Вот какая здоровая! – напустился Карпо на Грыцько. – Гляди! Глядите, люди добрые: вот она! Сможет она сама работать?
   – У нее дочка молодая! – в свою очередь кричит Грыцько. – Пусть дочку внаймы отдаст. Другие нанимаются, а она не может.
   – У ней одна дочка. Если она уйдет, некому будет и в хате хозяйничать! – настаивает Карпо.
   – Да тише! Такое завели – разобрать ничего нельзя! – сердито крикнул старшина.
   Толпа постепенно угомонилась.
   – Ну, как же с землей: за вдовой останется?
   – За ней! За ней! – закричало большинство.
   Грыцько, багровый, как рак, махнул рукой и отошел в сторону. Но сразу же вернулся.
   – Ну, хорошо. Земля, говорите, за нею останется. А подати кто будет платить? А выкупные кто отдаст?
   – Подати, известно, на счет общества, а выкупные сама платить будет, – сказал Карпо.
   – Вишь, лихоманка его матери! – заорал Грыцько. – И землю отдай, да еще подати за нее плати.
   – Не грозись, лихоманка не разбирает, на кого напасть. Как бы тебя не тряхнула, – говорит Карпо.
   – Да где же это видано? Как можно? И землю отдай, и подати плати.
   – Правду говорит Грыцько, – сказал кто-то. – Если землю берет, пускай и подати платит.
   – Люди добрые! – крикнул Карпо. – Постойте! Подождите!.. Как же это так? Притыка платил только за одну душу: он один значился в ревизском списке. Кабы у него был сын – другое дело, а то он один. Теперь он умер – кто же, как не общество, должно за него платить?
   – Врешь! Не умер, а околел! – крикнул Грыцько.
   – Не умер Данила, болячка его задушила! – сказал кто-то из толпы.
   Послышался хохот. Грыцько не унимался:
   – Все на общество и на общество. А это же мы и есть. Кому придется платить, как не нам? – лез он из кожи вон, стараясь донять Приську не мытьем, так катаньем.
   Толпа начала склоняться в сторону Грыцько.
   – Да погодите! – снова кричит Карпо. – Она же по закону не должна платить податей. Где это видано, чтобы вдова платила подати за умершего мужа? Откуда ей взять?
   – А земля? А земля? – орет Грыцько.
   – Что ж земля? За землю выкупные надо вносить. Ну, она и будет их платить, а подати с какой стати?
   – Правильно! – заревела толпа. – Подати – на общество, а выкупные – кто землей владеет.
   – Писать? – спрашивает старшина.
   – Пишите! – шумит толпа.
   Грыцько в сердцах плюнул, поскреб затылок и отошел прочь. Лицо у него было злое, багровое; огонь в колючих глазах погас, они глядели мрачно, словно говорили: ну, теперь все прахом пойдет, если голодранцы начнут верховодить в общественных делах. Побежденный и раздосадованный, покинул он сход. Ни одна его надежда не сбылась, ни одна мысль не веселила. Мрачный как туча возвращался он домой.
   Зато Карпо был несказанно рад. Он весело говорил то одному, то другому:
   – А что, взял? Вертел, вертел хвостом, чертов Загнибида, да и довертелся! Так им и надо, аспидам-мироедам! Спасибо вам, люди добрые, что поддержали.
   – Теперь с тебя магарыч, Карпо! – шутя сказал ему высокий усач.
   – С тебя! С тебя! – послышались выкрики.
   – Вот это дело! Один кислицы ел, а сосед оскомину набил. Кто землей будет владеть, а другому за него магарыч ставить, – вставил Гудзенко, всем известный трезвенник.
   – Что? – крикнул Карпо. – Можно за это и магарыч поставить. Двугривенный есть в кармане… пойдем!
   – Ну и добряк же этот Карпо! Последним поделится… Идем, идем, – сказал усач, очевидно, склонный к зеленому змию.
   Человек пять отделились от толпы и направились в шинок, стоявший тут же на площади.
   Карпо снова повстречал Приську, которая от волнения растерялась и не знала, куда ей идти.
   – Вы еще и сейчас тут топчетесь? – сказал он. – Идите, тетка, домой. Ваше дело пошло на лад. Благодаря обществу земля осталась за вами. Идите домой.
   – Спасибо вам, люди добрые! – тихо промолвила Приська, низко поклонившись людям. – А тебе, Карпо, наибольшее спасибо.
   – Не за что. Бога благодарите. Идите домой и, если увидите Одарку, скажите ей, что я, может, задержусь.
   Приська, еще раз поблагодарив людей, побрела домой.
   Вечерело. Солнце, весь день закрытое тучами, к вечеру выбилось из неволи и, опускаясь к горизонту, обливало все село багряным светом. Казалось, все вокруг пламенело. По небу плыли разорванные тучи, черные и темно-зеленые, предвечерний воздух был прозрачен и свеж. Мороз крепчал. Из села доносились женские голоса, а на площади все еще стоял неугомонный гул. Было грустно Приське в этот зимний вечер. Она не замечала окружающей красоты; ее склоненную голову осаждали думы. Они не были горькими на этот раз; если бы Приська не разучилась радоваться, они, может, и были бы радостными, но теперь только окрашены легкой грустью. Она думала о земле, из-за которой пережила столько тревог, которую хотели отнять у нее злые люди… И вот земля эта – снова ее. Боже, вознагради Карпа! Это он отстоял ее. Свет, видно, не без добрых людей… не без добрых людей, – шептала она. На глазах выступили слезы.
   Уже около самого двора она остановилась перевести дух. Солнце садилось; его огненный, багровый глаз ярко искрился. «И оно радуется доброму делу», – подумала Приська.
   – Ох, и уморилась я, – сказала она, войдя в хату, и тяжело опустилась на лавку. Она с трудом дышала от усталости.
   Христя тревожно взглянула на мать; по лицу старалась угадать, хорошую ли она весть принесла, или дурную. Сердце у нее болело от мучительных сомнений.
   – Дайте, я хоть помогу вам тулуп снять, – сказала Христя, заметив, что мать собирается раздеться.
   – Помоги, доченька… Ох, и уморилась я… Нет сил! Кто же с землей управится, если к лету не поправлюсь.
   – А земля за нами осталась? – робко спросила Христя.
   – О-ох! Благодаря хорошим людям – за нами, доченька, – сказала Приська, прислонившись к печи.
   Христя перекрестилась.
   – Слава Богу! Слава Богу! – шептала она.
   – Как ни кричал Грыцько, как ни ярился, как ни угрожал обществу, а не вышло по его… Спасибо Карпу… Чуть не забыла. Сбегай, дочка, к Одарке, скажи ей: Карпо просил передать, чтобы она не ждала его – может, задержится. Вот голова дурная, пока шла – забыла. Ох, какой же он человек хороший, спасибо ему! – говорила Приська, не замечая, что дочери уже нет в хате. Христя быстро вернулась.
   – Одарка спрашивала, где же Карпо? А я говорю – не знаю, – сказала Христя.
   – На радости в шинок пошли. Спасибо им!
   – Еще спрашивала Одарка про землю. А как узнала, аж запрыгала от радости.
   – Господи! И за что это люди так добры к нам? – говорила Приська. – Учись у них, дочка… они лучше, чем родные. Пошли им, Господи, всего, чего они только хотят! И не приведи Боже, чтобы люди были такие, как этот Грыцько: кажется, съели бы друг друга. И уродится же такой злой и бездушный! Хоть бы сам нужду терпел, а то добра у него – на десятерых хватит. Так нет, всего ему мало, на сухую корку чужого хлеба позарился. Зато же и проучили его!.. Он – слово, а Карпо ему – десять… И общество не его послушалось, а Карпа. Как туча, домой ушел Грыцько, – рассказывала Приська, грея на печи свои посиневшие руки.
   Слушая рассказ матери, Христя думала: вот и попадись такому в невестки – все кишки тебе вымотает… будет грызть, пока со свету не сживет. А ну его вместе с богатством! Чего ж этот Федор к ней ластится? Что ему нужно? Господь с ним! Он хоть и хороший хлопец, да что поделаешь с таким отцом?
   Вдруг Христя услышала шорох в сенях. Она бросилась к двери и на пороге столкнулась с… Федором.
   – Здравствуйте! – сказал он, входя в хату.
   – Кто там? – спросила с печи Приська. – Зажги огонь, Христя, ничего не видно.
   – Да это я… Федор.
   «Федор! С чего бы это?» – подумала Приська.
   – Зажги огонь! – повторила она.
   – Сейчас.
   Маленькая плошка тускло осветила хату и Федора, все еще топтавшегося у порога.
   – Что же ты стоишь, Федор? – спросила Приська. – Садись! Что скажешь хорошего?
   Федор растерянно оглянулся.
   – Да я к вам… – отрывисто и робко начал он. Голос его дрожал, как порванная струна: видно, ему трудно было говорить.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39

Поделиться ссылкой на выделенное