Злодейка в огне своих чувст

— Виконт Валейн, — Элиза одарила его одной из своих самых ослепительных улыбок, отчасти искренней, отчасти — Кассиан не мог этого не заметить — предназначенной именно ему. — Как своевременно. Составите мне компанию?

Эдриан опустился на свободный стул рядом с ней с той лёгкостью человека, привыкшего, что ему рады везде, куда бы он ни пришёл, и тут же завязал разговор о предстоящей осенней ярмарке зелий, о последних сплетнях с побережья, о чём-то ещё столь же лёгком и необязательном — но неизменно направленном на то, чтобы заставить Элизу смеяться.

Кассиан молча наблюдал за этим поверх страниц трактата, который давно перестал читать, с выражением лица настолько нейтральным, что оно само по себе выдавало, каких усилий ему это стоило.

— Дреар, ты в порядке? — невинно поинтересовалась Элиза, поймав его взгляд. — Ты выглядишь так, будто трактат тебя разочаровал.

— Трактат превосходен, — отрезал он, вставая из-за стола резче, чем намеревался. — Чего не скажешь о компании. Прошу прощения.

Он ушёл, оставив после себя лёгкий морозный след на краю стола — деталь, которую заметила только Ровена, слишком хорошо знавшая обоих, чтобы поверить в равнодушие.

Библиотека Академии в этот час была почти пуста — большинство студентов предпочитали проводить обеденный перерыв где угодно, только не среди пыльных полок и вечной тишины. Кассиан, впрочем, находил здесь то, чего не мог найти нигде больше — покой, не требующий от него ни остроумных ответов, ни ледяной маски.

Он как раз тянулся за томом по продвинутой теории стихийных барьеров, когда заметил девушку, стоявшую у соседнего стеллажа, разглядывающую полки с явным замешательством.

— Вы что-то ищете? — спросил он, не подумав, прежде чем успел остановить себя — обычно он не заговаривал с незнакомцами первым.

Девушка обернулась — невысокая, светловолосая, с мягкими чертами лица и большими карими глазами, в которых читалось скорее любопытство, чем расчёт. Форма новенькой сидела на ней чуть неловко, будто она ещё не привыкла к ней.

— Ищу книгу по основам целительной магии для начинающих, — она смущённо улыбнулась. — Но, кажется, я заблудилась среди этих полок больше, чем среди самой Академии.

— Целительная магия — третий стеллаж отсюда, — он указал направление, а затем, повинуясь странному порыву, добавил: — Я провожу, если хотите. Библиотека здесь построена по принципу, понятному только тому, кто её проектировал — и, подозреваю, он давно умер, не оставив внятных объяснений.

Она рассмеялась — тихо, без всякого кокетства, просто потому что было забавно, — и последовала за ним между стеллажами.

— Я Мила, — представилась она, когда они нашли нужную полку. — Мила Эйвери. Первый день здесь, если вдруг не заметно по тому, как отчаянно я заблудилась.

— Кассиан Дреар, — он протянул ей нужный том, снятый с верхней полки без всякого усилия. — Не заметно. Хотя большинство студентов на твоём месте предпочли бы спросить портрет в холле — тот, что притворяется картиной, но на самом деле просто скучающий призрак бывшего библиотекаря.

— О, я его видела! Подумала, что мне показалось.

— Многим кажется. Он этим гордится.

Она снова засмеялась, устраиваясь за ближайшим столом с книгой, и Кассиан, вместо того чтобы, как обычно, вернуться к собственным делам, отчего-то задержался, опустившись на стул напротив.

Разговор завязался легко — на удивление легко для человека, привыкшего к тому, что общение требует усилий и бдительности. Мила рассказала, что поступила на целительский факультет по стипендии, что до Академии жила в маленькой деревне у побережья, где помогала местному травнику, что магия для неё — это в первую очередь способ помогать, а вовсе не власть или статус.

— А ты? — спросила она в какой-то момент, подперев подбородок рукой. — Чем ты занимаешься, когда не спасаешь потерянных первокурсниц в библиотеке?

— Обычно избегаю разговоров, — честно признался Кассиан, сам удивившись собственной откровенности. — Оказывается, не всегда успешно.

— Похоже, я особенный случай, — она улыбнулась без всякого намёка на то, что видела в этом что-то большее — просто дружелюбно, просто искренне.

И именно это — отсутствие всякого расчёта в её взгляде, полное отсутствие того голода, с которым на него обычно смотрели, будь то восхищение или охота, — заставило Кассиана почувствовать нечто, чего он не испытывал уже очень давно: облегчение. Ему не нужно было ничего доказывать, ни от чего защищаться, ни просчитывать, что стоит за следующей фразой собеседницы. Мила просто хотела поговорить — не получить что-то взамен.

Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не смотрит на часы, ожидая, когда разговор закончится.

— Мне пора возвращаться на занятия, — сказала она наконец, неохотно поднимаясь и прижимая книгу к груди. — Но, может быть… если ты опять окажешься здесь в это же время…

— Окажусь, — ответил он прежде, чем успел обдумать это как следует.

Она улыбнулась — тепло, без всякой задней мысли — и направилась к выходу, а Кассиан остался за столом, глядя ей вслед с выражением, которое сам не смог бы толком объяснить, если бы кто-то спросил.

Впервые за долгое время лёд внутри него казался не защитой, а просто холодом — и, что удивительнее всего, ему не хотелось его сохранять.

Глава 4

Следующая неделя незаметно превратилась в череду совпадений, которые, если бы кто-то спросил Кассиана напрямую, он бы отказался называть совпадениями хоть сколько-нибудь честно.

Началось с библиотеки — он снова оказался там в тот же час, что и накануне, убеждая себя, что просто закончил очередной трактат по теории барьеров и ему нужна новая литература. Мила уже сидела за тем же столом, обложенная учебниками по целительной магии, и, завидев его, просияла так, будто его появление было самой естественной вещью на свете.

— Ты пришёл, — она подвинула стул напротив себя, даже не спрашивая, останется ли он. — Я почти боялась, что вчера мне показалось.

— Мне тоже так показалось, — признался Кассиан, усаживаясь. — Но, видимо, у меня закончились трактаты по барьерам быстрее, чем я рассчитывал.

— Какое удачное совпадение, — в её глазах плясали смешинки, но без всякого намёка на кокетство — просто искренняя, тёплая ирония.

Они проговорили почти час — о том, как устроена целительная магия в сравнении со стихийной, о деревне у побережья, где выросла Мила, о её мечте когда-нибудь открыть лечебницу для тех, кто не может позволить себе дорогих целителей. Кассиан поймал себя на том, что рассказывает о вещах, которыми обычно не делился ни с кем — о давлении отцовского имени, о постоянном ощущении, что весь мир ждёт от него безупречности и холодного расчёта в каждом решении.

— Звучит одиноко, — тихо заметила Мила, без жалости в голосе, просто с пониманием.

— Я привык, — он пожал плечами, но что-то в том, как она это сказала, задело его глубже, чем он готов был признать.

На следующий день они снова столкнулись — на этот раз в теплице Академии, куда Мила пришла собирать травы для практического занятия, а Кассиан, как оказалось, часто заходил туда просто для тишины, среди зелени и влажного воздуха, напоминавших ему, по его собственным словам, «что не всё в этом мире состоит изо льда и расчёта».

— Ты не поможешь мне отличить полынь горькую от полыни обыкновенной? — Мила протянула ему две почти неотличимые веточки с виноватой улыбкой. — Профессор Гринвуд сказал, что это «элементарно», но, кажется, я безнадёжна в травологии.

— Ты не безнадёжна, — он взял веточки, разглядывая их с преувеличенной серьёзностью. — Ты просто пока не знаешь, на что смотреть. Вот здесь, видишь — листья чуть более серебристые снизу…

Он показал ей, их пальцы на мгновение соприкоснулись над стеблем растения, и оба немного смутились — не от притяжения, а от неожиданной лёгкости момента, лишённого всякого напряжения, к которому Кассиан привык в общении с противоположным полом.

— Спасибо, — Мила забрала веточку, аккуратно откладывая её в корзину. — Знаешь, ты совсем не такой, каким тебя описывают.

— А каким меня описывают?

— Холодным. Неприступным. Кем-то, кто смотрит на всех сверху вниз, — она склонила голову, изучая его с той же непринуждённостью, с которой изучала бы новое растение. — А ты просто… тихий. Это разные вещи.

Никто и никогда не делал для него подобной разницы прежде — не оправдывал его сдержанность, а просто принимал её как часть характера, не требуя ничего взамен.

К концу недели их встречи в библиотеке или теплице стали почти ежедневными — не по договорённости, а по какому-то негласному, обоюдному притяжению, которое оба, кажется, боялись назвать вслух. Они обсуждали книги, магическую теорию, забавные случаи из академической жизни; Мила рассказывала истории о деревенских суевериях, заставлявшие Кассиана — редкость для него — по-настоящему смеяться, не просто усмехаться уголком губ.

— Знаешь, ты первая, кто заставляет меня забыть, который час, — признался он однажды вечером, когда библиотекарь уже начал многозначительно позвякивать связкой ключей, намекая на скорое закрытие.

— Это потому что я невыносимо болтливая, — рассмеялась Мила, собирая книги. — Мама всегда говорила, что я могу заговорить даже камень.

— Мне нравится, когда ты заговариваешь, — сказал он тихо, и, кажется, сам удивился собственной откровенности не меньше, чем она.

Элиза, разумеется, не могла не заметить перемен — Академия была слишком тесным местом, чтобы что-то долго оставалось в тайне, особенно когда речь шла о человеке, за которым она следила почти неосознанно, ловя каждое его движение боковым зрением на каждом совместном занятии.

Сначала это были обрывки разговоров — кто-то упомянул, что видел герцога Дреара смеющимся в библиотеке (немыслимо само по себе), потом кто-то другой рассказал, что он помогал новенькой стипендиатке с травологией в теплице, задержавшись там на добрый час.

— Смеющимся? — переспросила Элиза за завтраком, стараясь, чтобы голос прозвучал равнодушно, и не слишком в этом преуспев. — Дреар? В библиотеке?

— Так говорят, — Ровена намазывала джем на тост, старательно не глядя на подругу. — С той новенькой. Милой, кажется.

— Как трогательно, — процедила Элиза, хотя вилка в её руке сжалась чуть сильнее необходимого. — Полагаю, у неё какой-то особый талант смешить людей.

— Или, может, ей просто не нужно ничего доказывать, чтобы он захотел с ней разговаривать, — заметила Ровена, и в её голосе была не издёвка, а нечто более похожее на осторожную заботу — попытку сказать подруге правду до того, как та узнает её более болезненным способом.

Элиза промолчала, но остаток завтрака прошёл в напряжённой тишине, а после она отправилась на занятия с тем особым, ледяным спокойствием, которое Ровена за десять лет дружбы научилась распознавать как самое опасное её состояние — куда опаснее любой открытой вспышки гнева.

В коридоре ей на пути попался Тоби — тот самый стипендиат, чью карьеру она разрушила неделей ранее ложным обвинением, — и, не найдя иного повода, Элиза выместила на нём раздражение, которому не могла найти иного адресата:

— Всё ещё здесь? — бросила она, проходя мимо. — Удивительно, что тебя ещё не отчислили за некомпетентность. Или ты специально цепляешься за место, которое давно должно принадлежать кому-то более достойному?

Юноша, и без того подавленный после потери стипендиальных баллов, лишь опустил голову и поспешил прочь, а Элиза, глядя ему вслед, впервые за долгое время не почувствовала привычного удовлетворения от собственной жестокости — только смутное, неприятное ощущение, природу которого она отказывалась признавать даже самой себе.

Глава 5

Всё началось с обеда в академической столовой — шумном, многолюдном зале, где длинные деревянные столы ломились от подносов с едой, а гул голосов сотен студентов сливался почти в осязаемую стену звука.

Элиза заметила их сразу, едва переступив порог — Кассиан и Мила сидели рядом за одним из столов, склонившись над каким-то учебником, и о чём-то тихо переговаривались, время от времени смеясь. Что-то в груди у Элизы сжалось привычным уже, знакомым узлом, и, не успев толком осознать собственные намерения, она направилась прямо к их столу, поднос в руках.

— Какая трогательная картина, — произнесла она, останавливаясь позади Милы. — Целительница и её персональный ледник. Прямо-таки достойно баллады.

Мила подняла глаза, вежливо, но настороженно улыбнувшись, а Кассиан лишь скрестил руки на груди с выражением человека, приготовившегося к очередной перепалке.

— Элиза, — произнёс он предупреждающе.

— Что, я даже пошутить не могу? — она пожала плечами с деланым безразличием, и в этот момент — то ли от неловкого движения, то ли от чего-то куда менее случайного — поднос в её руках накренился, и содержимое тарелки — соус, кусочки жаркого, что-то ещё непонятное — обрушилось Миле на колени и подол форменного платья.

Мила ахнула, вскакивая со скамьи, беспомощно оглядывая испачканную одежду, а за соседними столами тут же раздались смешки — сначала неуверенные, потом всё более откровенные, по мере того как история облитого платья разлеталась по залу быстрее, чем распространяется огонь по сухой траве.

— Ой, — Элиза прижала ладонь к губам с выражением наигранного ужаса, в котором не было ни капли раскаяния. — Какая я неловкая. Впрочем, — она окинула испачканное платье оценивающим взглядом, — оно теперь выглядит даже интереснее, чем прежде. Почти как настоящая форма, а не благотворительная подачка.

Смех вокруг стал громче, кто-то за соседним столом откровенно захохотал, и Мила, вспыхнув до корней волос, поспешно принялась промакивать платье салфеткой, не поднимая глаз, явно борясь со слезами унижения.

— Хватит, — голос Кассиана прозвучал тихо, но так, что смех вокруг мгновенно стих. Он поднялся, одним движением снял свой форменный сюртук и протянул его Миле, чтобы прикрыть испачканное платье, а затем повернулся к Элизе с выражением, от которого у неё внутри всё похолодело — не от гнева даже, а от чего-то более разрушительного. Разочарования. — Ты только что унизила человека, который не сделал тебе ничего плохого, перед половиной Академии. Ради чего? Ради того, чтобы почувствовать себя лучше на пять минут?

— Это была случайность…

— Прекрати, — оборвал он резко. — Прекрати лгать хотя бы себе, если не мне.

Он вывел Милу из зала, придерживая за плечи, что-то тихо говоря ей на ходу, а Элиза осталась стоять посреди столовой, под перекрёстными взглядами студентов, с пустым подносом в руках и странным, незнакомым ощущением где-то в груди — стыдом, который она отказывалась признавать таковым.

Три дня после этого Кассиан не разговаривал с ней вовсе — не отвечал на её обычные колкости, не задерживался взглядом дольше необходимого, проходил мимо с той демонстративной вежливой отстранённостью, которая ранила больнее любого прямого оскорбления. Элиза убеждала себя, что ей всё равно, повторяла это как заклинание между занятиями, перед сном, глядя в зеркало — но пустота, поселившаяся где-то под рёбрами, никак не желала слушать доводы рассудка.

На четвёртый день она нашла его в одном из внутренних двориков Академии — безлюдном месте между библиотекой и восточным крылом, куда студенты заглядывали редко, предпочитая более людные тропы. Кассиан сидел на каменной скамье с книгой, но, судя по неподвижному взгляду, устремлённому в одну точку страницы, читал он её уже давно, не продвинувшись ни на строчку.

— Всё ещё дуешься? — она остановилась перед ним, скрестив руки на груди, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — Как по-детски с твоей стороны.

Он поднял глаза — медленно, будто через силу — и в них не было привычной сдержанной иронии, только холод, куда более настоящий, чем тот, что он обычно демонстрировал напоказ.

— По-детски, — повторил он с горьким смешком. — Ты толкаешь ни в чём не повинную девушку в коридоре, потому что не можешь смириться с тем, что кто-то рядом со мной не пресмыкается перед тобой, и называешь по-детским моё нежелание с тобой разговаривать?

— Я уже сказала — это было случайно.

— Ты никогда ничего не делаешь случайно, Элиза. Это, пожалуй, единственное, в чём тебе нет равных — просчитывать каждое движение так, чтобы оно причиняло максимум боли при минимуме усилий.

Слова ударили точнее, чем он, вероятно, рассчитывал — она почувствовала, как что-то внутри неё сжалось, но вместо того, чтобы отступить, шагнула ближе, будто нападение было единственным известным ей способом защиты.

— А ты, значит, святой? — её голос дрожал от с трудом сдерживаемой ярости. — Стоишь тут с видом оскорблённой добродетели, а сам избегал меня, притворяясь, что не замечаешь, как я на тебя смотрю, только чтобы теперь читать мне морали о жестокости? Лицемер.

— Я не притворялся, — он тоже поднялся, книга упала на скамью забытой. — Я честно пытался не обращать на тебя внимания, потому что каждый раз, когда я это делаю, происходит именно то, что случилось три дня назад — кто-то невинный страдает от твоего эгоизма.

— Мой эгоизм? — она рассмеялась, коротко и зло, хотя в глазах уже блестело что-то подозрительно похожее на слёзы, которые она скорее умерла бы, чем позволила пролиться. — Ты хоть представляешь, каково это — годами смотреть, как ты отталкиваешь меня раз за разом, а потом видеть, как ты улыбаешься кому-то другому той улыбкой, которую я никогда не получала? Ты хоть на секунду задумывался, что я чувствую?

— Ты чувствуешь только то, что теряешь то, что считала своей собственностью! — его голос тоже повысился, впервые за всё время их знакомства утратив привычную ледяную ровность. — Я никогда не был твоим, Элиза! Я никогда не давал тебе повода думать, что…

— Тогда почему ты смотришь на меня так? — перебила она, шагнув почти вплотную, её голос сорвался на полушёпот, полный отчаянной, беззащитной злости. — Почему каждый раз, когда я рядом, твои глаза говорят совсем другое, чем твой рот? Почему ты держишь эту дистанцию с таким усилием, будто боишься, что если хоть на секунду её ослабишь…

— Замолчи, — его голос был уже не холодным, а низким, почти рычащим.

— Или что? — она вскинула подбородок, глаза её теперь блестели откровенно, вызывающе, огонь и боль сплетались в них так тесно, что было не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. — Что ты сделаешь, Дреар? Заморозишь меня? Заморозь — хуже, чем сейчас, уже не будет. Ты трус, прячущийся за своим льдом, потому что…

Договорить она не успела.

Его руки взметнулись быстрее, чем она успела среагировать, и сомкнулись на её плечах — не нежно, а с той силой, что граничила с болью, силой человека, окончательно потерявшего контроль. Он рывком притянул её к себе, и в следующее мгновение его губы накрыли её, обрывая слова на полуслове — грубо, требовательно, будто единственным способом заставить её замолчать было именно это.

Элиза замерла на долю секунды от неожиданности, а затем, вопреки собственной гордости, вопреки всему разумному, ответила на поцелуй с той же яростной жадностью, вцепившись пальцами в ткань его рубашки, будто боялась, что он исчезнет, если она его отпустит. Воздух между ними трещал от напряжения, что копилось неделями, годами — и в этом поцелуе не было ни капли нежности, только два человека, слишком долго притворявшиеся равнодушными друг к другу.

Кассиан отстранился так же резко, как и начал, тяжело дыша, с выражением настоящего ужаса в глазах — ужаса перед самим собой.

— Нет, — прошептал он, отступая на шаг, затем ещё на один, будто расстояние могло стереть то, что только что произошло. — Нет, этого не должно было…

— Кассиан… — она шагнула к нему, растерянная, всё ещё чувствуя вкус его губ, но он вскинул ладонь, останавливая её резким, почти отчаянным жестом.

— Не подходи, — его голос дрожал, ледяная броня осыпалась на глазах, обнажая что-то дикое и испуганное под ней. — Ни ко мне. Ни к Миле. Держись от нас обоих подальше, Элиза, потому что я не… — он замолчал, сжав челюсти. — Я не хочу тебя видеть и слышать!

Он развернулся и ушёл быстрым шагом, почти бегством, ни разу не оглянувшись, оставив её одну посреди дворика, с бешено колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё горели от его прикосновения.

Элиза медленно опустилась на ту же каменную скамью, где мгновение назад стоял он, и, вопреки собственной воле, коснулась губ кончиками пальцев, будто пытаясь удержать это ощущение чуть дольше.

Впервые за долгое время она не знала, что за странное, головокружительное чувство поднимается в её груди — было ли это победой или поражением, она сказать не могла.