Клоун

Злата Лилина

Клоун

Клоун

Глава 1.

Февральский парк.

Февраль в городском парке был тяжёлым и серым. Снег, перемешанный с гарью из труб завода, лежал плотными глыбами, а деревья казались вылитыми из холодного чугуна. Здесь было особенно неуютно и тяжко. Карусели казались заброшенными, и порой, даже устрашающими, как и неспешное колесо обозрения. Когда-то, возможно, здесь и было красиво, мирно и тепло, но не сейчас. Именно с того момента, как в парк заехал бродячий цирк – старый шатёр, пропахший сыростью, дешёвым гримом и звериной тоской. Тут были замученные животные, странные клоуны и горькая сахарная вата.

Главным аттракционом был, как раз таки – клоун. У него были буйные кудрявые волосы, которые торчали из-под нелепой шапочки, как застывшие пружины. На лице был нарисован широкий рот – вечная, застывшая улыбка. Но эта улыбка была самой грустной в мире. Но иногда она становилась зловещей ухмылкой. Она не грела, она была похожа на шрам. Его кликали "Васей." В глазах клоуна не было света. Совсем. Они были как две глубокие пустые шахты, где давно кончился воздух, а были лишь тяжелые металлы.

Вокруг него всегда крутились дети. Они смеялись, дергали его за яркие рукава и с нетерпением ждали чуда, волшебства какого-то. Но клоун механически надувал им шарики, крутил из них собачек, но его взгляд… его взгляд был направлен поверх детских макушек. Он искоса вглядывался в каждого взрослого человека, проходящего мимо, с пронзительной, ледяной ненавистью. Это даже страшно было представить… В каждом мужчине, спешащем с работы, он видел врага. В каждой женщине, кутающейся в мех, он видел предательство. Он смотрел на их лица – чистые, гладкие или озабоченные мелкими проблемами – и его лик прорезала глубокая, как пропасть, черная морщина. Он злился на всех них и жаждал отомстить за все. Клоун ненавидел их за то, что они могут просто уйти домой. За то, что они не знают, каково это – носить на лице маску радости, когда внутри всё выжжено свинцом и усталостью.

В этот день в цирк на представление пришла Она. Она была достаточно высокой, очень красивой, нежной и хрупкой, как алая роза. После шоу они столкнулись. Она остановилась рядом и широко распахнула на него свои бездонные синие глаза. Клоун замер. Он впился взглядом в ее лицо, ища в нём привычную фальшь. Но она взмахнула ресницами, будто, бабочка, которая летала с одного цветка на другой.

Она не смеялась, как другие. Она посмотрела клоуну прямо в его пустые глаза. В этом взгляде не было жалости, в нём было узнавание. Он едва заметно кивнул, словно признавая в незнакомке родственную душу. На секунду ненависть в глазах клоуна дрогнула. Он прищурил левый глаз, словно пытаясь получше разглядеть ее сквозь тяжёлые февральские сумерки. Его нарисованная улыбка осталась прежней, но живые губы под гримом дрогнули.

– Устал? – спросила девочка тихим голосом.

Клоун ничего не ответил. Он только сильнее сжал в руках резиновый шарик, и тот лопнул с резким звуком, похожим на выстрел. Дети вскрикнули от восторга, а клоун снова надел свою маску ненависти. Но когда гостья пошла прочь, тяжело ступая по промерзшей земле, клоун еще долго смотрел ей в спину.

В тот вечер он загрустил особенно сильно. В центре его лба, прямо в межбровье, впечатался крест его невидимой службы. Он расстроился, что она ушла, и что он так и не сумел с ней заговорить.

Парк засыпал, цирк гасил огни, и только февральский ветер гудел в канатах, как головная боль, которая никогда не проходит. Она шла по хрустящему снегу, крепко сжимая маленькую ладошку брата. Ему было лет семь, а ей шестнадцать. Они быстро пошли домой, вдруг что-то изменилось в парке… Её сердце бешено заколотилось, ударяясь о рёбра, как пойманная птица. Дыхание стало сбивчивое и неровное. В груди разливалась странная, густая горечь – такая же тяжёлая, как февральское небо над городом. Февраль, и вправду ужасный месяц, мгновенно решила она и достала из кармана телефон, чтобы посмотреть на время. Она вдруг поняла с пугающей ясностью: этот цирк уедет, ослепительные огни погаснут, и она больше никогда не увидит этого клоуна. Она не увидит человека, в чьих пустых глазах отразилась её собственная усталость и скрытая боль. Ветер, до этого лишь ворчавший в ветвях, вдруг взвился безумным вихрем. Он завыл, будто, давал пощёчину. Брат вздрогнул, его пальцы разжались, и ярко-красный шарик, подаренный клоуном, выскользнул.

– Ой! – только и успел крикнуть мальчик.

Шарик не поплыл вверх. Его рвануло ветром в сторону, потащило сквозь чёрные, костлявые ветви деревьев, пока он не лопнул где-то в темноте, оставив после себя лишь звук, похожий на тихий всхлип. Братик притих, прижавшись к её пальто. Она тоже сжалась. Они ускорили шаг. Парк превратился в лабиринт из теней и замерзшего чугуна. Девушка чувствовала, как на затылке шевелятся волосы – не от холода, а от липкого, острого ощущения чужого взгляда. Казалось, сама тьма за их спинами обрела вес. Кто-то шел следом. Кто-то, кто не боялся этого ветра и не чувствовал мороза. Тяжесть в груди стала невыносимой, головная боль, как железный обруч, сдавила лоб от напряжения. Она не выдержала. Она резко остановилась и обернулась, закрывая собой брата.

Он стоял в двадцати шагах под тусклым светом умирающего фонаря.

Клоун.

Без грима он казался еще страшнее, потому что его лицо было мертвенно-бледным, почти серым, как свинец. Его кудрявые волосы намокли и свисали грязными пружинами. На нем не было куртки – только этот нелепый цирковой костюм, который теперь выглядел как погребальный саван.

Он стоял абсолютно неподвижно. Его межбровье было рассечено той самой страшной морщиной, глубокой и черной, уходящей влево, словно печать вечного проклятия. Он больше не смотрел с ненавистью. Он смотрел с жадностью, будто она была последним источником тепла в этом ледяном мире.

– Зачем вы идете за нами? – крикнула она, и её голос сорвался на ветру.

Клоун сделал шаг вперед. Свет фонаря упал на его лицо под другим углом, и она увидела, что у него на лице шрамы. Он медленно поднял руку и коснулся своего сердца. Его губы шевельнулись, произнося слова без звука, но она услышала их внутри своей головы:

«Ты видишь меня. Потому что ты – это я».

В этот миг ветер стих на одну короткую секунду, и в этой тишине она осознала, почему ей так больно. Он не был маньяком или преследователем. Он был её собственным отражением – образом того, во что превращается человек, который слишком долго несет чужую тяжесть.

Он стоял там, суровый, озабоченный, бесконечно уставший мужчина, спрятанный в теле клоуна, и в его глазах, наконец, забрезжил крохотный, болезненный огонек – не свет, а отблеск пожара, в котором сгорала его жизнь.

Она прижала брата к себе еще крепче и, не оборачиваясь больше, почти побежала к свету городских улиц, чувствуя, что он бежит за ней. Они уже вышли на центральный бульвар, где было много людей, и скрылись от его внимательного взора.

Клоун вернулся в цирк, когда февральская ночь окончательно поглотила парк. Стало зверски холодно, и в голове звучал навязчивый скрип. Скрип разочарования и боли. Скрип злости и недосказанности. Она ушла…

Он отпустил ее. Вася пробирался между фургонами, низко опустив голову, стараясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее. Его трясло – не только от холода, но и от этой встречи, которая вытянула из него остатки сил.

Дом в цирке – это был старый, обшарпанный вагончик с облупившейся краской. Внутри пахло не праздником, а кислым потом, дешёвой сигаретной гарью и чем-то металлическим, едким, от чего в горле всегда першило.

Там его ждали и остальные.

Они сидели в полумраке, не снимая грима. В свете тусклой лампочки они выглядели настоящими уродами. У одного лицо застыло в вечной гримасе ужаса, у другого – челюсть была перекошена, словно от старого удара. Это были не люди, а тени, обезображенные годами рабства. Их души были покрыты ржавчиной, а сердца – такой же копотью, как своды шахты. Они были грубыми. Они не знали сочувствия.

– Где шлялся, кудрявый? – прохрипел один из них, – хозяин искал тебя. Он сегодня особенно не в духе.

Хозяин цирка – тот самый злой мужчина – был их тюремщиком. Он владел их временем, их телами и даже их дыханием. Он заставлял их выходить на арену, плясать и работать на себя. Он крал людей и делал из них уродами. Он давил на них морально, придирался к каждой мелочи, вытравливая из них всё человеческое. В его присутствии они все хмурились, готовясь к новому удару или оскорблению. Вася молча прошел в свой угол и сел на жесткую койку. Он чувствовал, как в его сердце каждый день вбивали острые гвозди и иголки. Другие клоуны начали переругиваться. Один из них, самый страшный и жуткий, начал трепать ему нервы, насмехаясь над его «прогулкой» по парку. Он давил на него, пытался вызвать ответную грубость, чтобы завязалась драка – единственное развлечение в этом аду.

Клоун закрыл глаза. Перед ним всё еще стояло лицо той девушки. Она увидела его. Она читала его боль…

– Хватит… – прошептал он, и его голос был похож на скрип старого металла.

Он подошел к разбитому зеркалу. На него смотрел суровый, бесконечно грустный и печальный человек с кудрявыми волосами. В его глазах не было света, только тяжелая, как свинец, усталость. Он прищурил левый глаз, вглядываясь в свое отражение, и понял, что эта жизнь настоящий кошмар…

В вагон зашел Хозяин. Огромный, пахнущий морозом и властью мужчина.

– Завтра выступление в два раза дольше, – отрезал он, – никто не отдыхает. Кто будет ныть – останется без еды.

Клоун посмотрел на него. Ему хотелось нагрубить, послать этого мужика ко всем чертям, бросить этот цирк и бежать вслед за той девушкой… Но ноги были налиты свинцом, а голова болела так, будто внутри ворочали камни. Он снова превратился в комок, спрятав лицо в ладонях. Снаружи выл февральский ветер, унося остатки надежды. Цирк стоял посреди замерзшего парка, как памятник вечному труду и невысказанной горечи. И в каждом вагончике, в каждом «уроде» под гримом, жила та же самая суровая тишина, которая была и в его душе.

Она вернулась домой с братом. Ее звали Олеся. Она долгое время жила с отцом, потому что, у нее с мамой всегда складывались весьма непростые отношения. А родители были в разводе. Но сейчас папа был серьёзно болен, у него случился сердечный приступ и он лежал в больнице. За ним приглядывала "сиделка". Олеся жила с мамой и отчимом. Для нее настало очень непростое время. Они жили просто и скромно, когда, у ее отца был огромный, роскошный дом с прислугой и лошадьми. Она бы могла жить и одна в том доме, но ее матушка была против, решив забрать ее к себе, хотя Олеся не понимала такого рода любовь и заботу, как по ее мнению, то это чистая фальшь и лицемерие.

– Доченька, как ты? – спросила мать, внимательно взглянув на нее.

Она мгновенно опустила взгляд и промолчала, демонстративно идя в свою комнату. Мать глубоко вздохнула.

Девочка заскрежетала зубами, вспоминая ту самую встречу с клоуном. Она одновременно почувствовала симпатию к нему и отторжение, это было так трудно объяснить, она сама не могла разобраться в этом. Она легла на кровать, закрыла глаза и неподвижно лежала, и ее воображение начало рисовать удивительные картины. Олеся вспоминала своего друга лошадку "Ромбика", на котором она каталась. Она перенеслась в другой мир, мир отца, мир до его болезни. Огромный, роскошный дом, залитый ярким солнцем. Широкие поля, где она мчалась на своём Ромбике. Верный Ромбик, вороной, с белой отметиной на лбу, как звездой. Она чувствовала его горячий бок, слышала стук копыт. В этом мире не было ни обид, ни злости, ни фальшивой любви матери, ни болезненной правды. На подушке появились влажные пятна. Девочка попеременно плакала, то смеялась, представляя себе Ромбика. Смеялась над их общими проделками, плакала от безысходности, что этот мир теперь недоступен, что отец болен, а она заперта здесь, в чужой ей жизни.

***

Утро следующего дня было таким же серым и безрадостным, как и предыдущий вечер. Олеся шла в школу, таща на плече тяжёлый рюкзак. Школа – ещё одно место, где ей приходилось играть роль. Прилежная ученица, хотя на самом деле её мысли были далеко. После роскоши и свободы отцовского дома, обычная общеобразовательная школа казалась ей тесной и душной. Здесь не было индивидуальных занятий, глубоких библиотек с редкими книгами, а лишь однотипные парты и скучные лица одноклассников. Она сидела на уроках, смотря в окно на февральскую изморозь. Голова болела тупой, ноющей болью, как вчера, после встречи с клоуном. Она отчаянно пыталась сосредоточиться на словах учителя, но перед глазами постоянно маячило его серое, усталое лицо, а в ушах звенели его беззвучные слова: «Ты видишь меня. Потому что ты – это я».

После уроков, вернувшись домой, Олеся увидела мать, хлопочущую на кухне. Запах дешёвой еды раздражал.

– Доченька, я приготовила обед, – сказала мать с натянутой улыбкой, – садись, покушай.

– Я не голодна, – резко ответила Олеся, проходя мимо. Ей претил даже вид этой скромной стряпни.

– Олеся! – голос матери стал строже, – ты, что себе позволяешь? Я старалась, готовила.

– Что я?! – Олеся развернулась, и в её глазах вспыхнул тот же гнев, который она видела во взгляде клоуна, – ты, по-твоему, стараешься? Это ты стараешься? Забрать меня из дома, где у меня было всё, в эту конуру? Почему я не могу жить у отца? У него большой дом, там сиделка, она бы присмотрела!

– Что ты такое говоришь! – мать побледнела, – у отца теперь не дом, а больница! А ты несовершеннолетняя! Тебе нужна семья, нужен присмотр! Или ты хочешь, чтобы тебя к чужим людям отдали?

– Присмотр? – Олеся горько рассмеялась, – но это не присмотр! Это тюрьма, или ты совсем не понимаешь? И это не семья! Семья была у меня с папой! А у тебя… – она сделала широкий жест рукой, обводя комнату, где жил отчим, – у тебя своя семья! И я не обязана тут быть!

– Да как ты смеешь! – мать шагнула к ней, её глаза наполнились слезами, но в них горел и гнев, – я твоя мать! Я забочусь о тебе! Твой отец всегда потакал тебе во всём, вот ты и выросла…

– Потакал?! Он любил меня! – голос Олеси дрожал, – а ты меня никогда не любила! Ты только притворяешься! Ты всегда хотела денег отца, а теперь, когда их нет, тебе нужна просто бесплатная прислуга! Это всё лицемерие!

Пощёчина была звонкой и неожиданной. Олеся отшатнулась, прижимая ладонь к жгучей щеке. Глаза матери были полны боли и отчаяния.

– Замолчи! – прошептала она, – ты не понимаешь, что говоришь!

Олеся не выдержала. Она выскочила из квартиры, захлопнув дверь так сильно, что зазвенели стёкла. Она бежала по лестнице, не разбирая дороги, чувствуя, как ее сердце начало разрываться от боли и несправедливости, и явного гнева, а в глазах встаёт та же самая пустота, что и у клоуна. Она бежала от дома, от матери, от этой жизни, но куда – не знала. Она просто бежала, куда-то в холодный, серый февраль, туда, где, как ей казалось, только и могла быть настоящая свобода…

Олеся бежала. Слёзы жгли щёки, но ей было уже всё равно. Она не разбирала дороги, только чувствовала, как ноги несут её прочь от этого дома, от матери, от этой фальшивой жизни. Она неслась туда, где была хоть какая-то доля правды – в парк. Там, среди серых деревьев и обледенелых аллей, она снова увидела знакомый шатёр цирка. Она замерла, увидев его. Вдруг неожиданно вновь завыл ветер.

И он стоял там. Клоун.

Он был один, по-прежнему в своём клоунском костюме, но уже без грима. Его лицо было бледным, как воск, а глубокая морщина между бровей казалась ещё темнее. Он стоял, прислонившись к потрёпанному фургону, и смотрел куда-то вдаль, в серое февральское небо. Олеся подошла к нему, её сердце все ещё колотилось, но теперь в нём была не только горечь, но и странное, нежное чувство. Он поднял на неё взгляд, и в его пустых глазах мелькнуло удивление, затем узнавание.

– Ты… – прошептал он, его голос был хриплым, как шелест сухого листа.

– Я… – ответила Олеся, чувствуя, как уходит прежний гнев, а вместо него остаётся лишь какая-то необъяснимая печаль, – мне так жаль.

Он слабо улыбнулся. На этот раз улыбка была ещё более грустной, но она не казалась ему чужой.

– Здесь не за что жалеть, – сказал он, это моя жизнь.

Они подошли друг к другу, и Олеся, не задумываясь, коснулась его широкой руки. Его кожа оказалась особенно холодной, но под ней чувствовалась дрожь.

– Почему? – спросила она тихо, – почему ты такой… такой грустный?

Клоун взглянул на неё, и в его глазах впервые мелькнул проблеск чего-то живого.

– Я пришел сюда, когда был молод. Хотел смешить. Делать мир ярче, – начал он, его голос стал чуть твёрже, – но наш хозяин… он не любит, когда кто-то светится. Он сам потух давно. Он забрал у нас всё. Волю. Радость. Лица наши. Он бил нас, травил, ломал. Он крадёт людей и делает из нас рабов.

Он дотронулся до своего лба.

– Он изуродовал нас. Сделал такими, чтобы мы боялись. Чтобы не могли уйти. Пожалуйста… – его голос дрогнул, – ты молодая. Ты можешь. Сообщи полиции. Расскажи про нас. Про то, что он делает. Помоги нам…

В его глазах появилась мольба, такая искренняя и отчаянная, что у Олеси перехватило дыхание. Она кивнула, чувствуя, как её собственная жизнь, такая сложная и несправедливая, вдруг обрела новый смысл. Она вспомнила отца, дом, Ромбика, мать… И вдруг поняла, что все эти несправедливости – ничто по сравнению с тем, что творится здесь.

– Я… я сообщу, – прошептала она, и в этот момент её сердце наполнилось решимостью.

Они стояли так, плечом к плечу, в молчании, которое было красноречивее любых слов. Вдруг, откуда ни возьмись, воздух наполнился рычанием. Из-за тенистого угла шатра выскочил мужчина. Огромный, как гора, с лицом, которое казалось высеченным из камня. Хозяин цирка. Он увидел их. В его глазах вспыхнула первобытная ярость.

– Ах ты, мелкая крыса! – прорычал он, не глядя на клоуна, – думала, сбежишь?

Он размахнулся. Олеся не успела даже испугаться. Тяжёлый кулак ударил её по голове. Мир померк, и последнее, что она почувствовала – это холод. Клоун застыл. Его тело, казалось, окаменело, но потом, в один миг, он бросился вперед, пытаясь защитить её. Но было поздно. Хозяин, с свирепой улыбкой, ударил и его. Удар пришелся точно по лбу. Мир Васи рухнул в ещё большую темноту.

Когда сознание медленно возвращалось, Олеся ощутила, что её куда-то несут. В нос ударил всё тот же едкий запах. Она попыталась двинуться, но тело не слушалось. Она была в машине, в темноте. Рядом кто-то тяжело дышал. Казалось, это тот самый клоун, но голос, который прохрипел: «Лежи смирно», был низким и чужим. Это был не клоун. Это был хозяин. Он не убил ее. Он ее тоже похитил. Олеся чувствовала, как внутри поднимается новый, леденящий страх. Страх перед неизвестностью, перед этой железной волей, которая вот так просто, в один миг, перечеркнула всё. Она вспомнила лицо клоуна, его просьбу о помощи, его доверие… И поняла, что её борьба только начинается. Она была заперта в темноте, в плену у того, кто превратил её друга в нечто, искаженное ненавистью и страхом.

***

Галина стояла у окна, нервно теребя край халата. С тех пор, как Олег, её бывший муж, попал в больницу, она настояла на том, чтобы приглядывать за дочерью. Ей было сложно с ней справляться, но она была уверена, что это правильное и верное решение. Обычно Олеся, хоть и убегала из дома в слезах, но всегда возвращалась домой к ночи. Но сегодня её не было.

Время текло медленно, наполняя квартиру тревогой. Уже стемнело, а ее всё не было. Галина бродила из комнаты в комнату, поглядывая на часы. Каждый шорох за дверью заставлял её сердце подпрыгивать.

– Где же ты, доченька? – шептала она, обращаясь то ли к пустоте, то ли к невидимой силе.

Она позвонила Олесе на телефон. Гудки шли, но никто не отвечал. Сердце Галины сжалось. Она решила позвонить бывшему мужу.

– Олег, Олег, где ты? – в отчаянии прошептала Галина.

Но никто не отвечал тоже.

Вспомнив, что у Олега была хорошая, хотя и дорогая, сиделка, Галина решила попробовать позвонить и ей. Номер той женщины, к счастью, был записан.

– Алло? – ответил женский голос.

– Здравствуйте. Это Галина, бывшая жена Олега. Я звоню узнать, как он… И где Олеся? Она должна была быть у меня, но…

– Олеся? – женщина задумалась, – нет, девочка не заходила. Олег вечером был очень вялый, почти не спал. И я не слышала, чтобы к нему кто-то приходил.

Галина почувствовала, как холодеют руки. Ни у отца, ни дома. И телефон Олеси не отвечает. Воображение, всегда подпитываемое их непростыми отношениями, рисовало самые мрачные картины. Что, если Олеся опять сбежала? Или, что хуже, что-то случилось?

– Спасибо, – выдавила Галя, – если она появится, скажи ей, пожалуйста, что я очень беспокоюсь.

Она положила трубку. В квартире стало совсем тихо, только тикали часы на стене, отсчитывая минуты беспокойства. Галина посмотрела на фотографию Олега – молодого, улыбающегося. Рядом с ним, маленькая, с двумя хвостиками, стояла Олеся.

– Где же ты, девочка моя? – снова повторила она, и в этот раз в её голосе звучала не просто тревога, а крик материнской души, потерявшей свою дочь в надвигающейся темноте. Сердце Галины сжималось от неотвратимого предчувствия беды. Она зашла в комнату к маленькому Данилу и легла рядом с ним, крепко прижавшись к нему. Еще и ее муж Вадим уехал в командировку по работе.

Глава 2.

Представление.

Когда Олеся открыла глаза, мир качнулся и опустился обратно в серую, туманную реальность. Она лежала на холодном, грязном полу, закованная в наручники, в огромном фургоне, который трясло на ухабах. Голова болела нестерпимо, там, где ударил Хозяин, на ощупь была липкая рана. Она заплакала, сжалась в комок, прислонив руки к голове, пытаясь унять пульсирующую боль и ужас.

Напротив неё, в другой клетке, сидел он. Клоун. Его лицо было всё таким же бледным и измученным. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни ненависти, ни злости, лишь бездонная печаль.

– Это всё из-за меня, – прошептал он, и его голос был полон отчаяния.

– Как тебя зовут? – спросила Олеся, пытаясь вдохнуть хоть каплю реальности в этот кошмар.

– Вася, – ответил он.

– Я Олеся, – представилась она.

Фургон продолжал трястись, укачивая их в этом движущемся аду. Цирк ехал уже в другой город. Картины за окном мелькали, размытые туманом и метелью, создавая ощущение полной нереальности, иллюзии и фрустрации. Светлые волосы Олеси нежно рассыпались по её тоненьким плечам, но в её глазах не было нежности, лишь ужас и трепет. Это было место, словно, из самых странных и тревожных снов. И тут, откуда-то из темноты фургона, раздалась дребезжащая музыкальная шкатулка. Она играла жуткую, тревожную мелодию, которая, казалось, специально была создана, чтобы свести с ума.

Олеся закрыла глаза, пытаясь прийти в себя, но лишь глубже погружалась в игривое безумие цирка. К ней, насколько позволяли прутья клетки, приблизился Вася. Он прислонился к ней, его дыхание было горячим.

– Прости меня, – виновато сказал он.

– За что? – спросила Олеся, открывая глаза и глядя ему прямо в душу, – ты ни в чем не виноват.

– Ты правда так думаешь? – Он улыбнулся уголками губ, и эта улыбка была удивительно чистой, несмотря на всю его измождённость.

Олеся кивнула.

– Мы сбежим отсюда, – уверенно произнесла она. Эти слова прозвучали не как надежда, а как приказ.

Вася вздрогнул. На его лице, изуродованном жизнью, впервые за долгое время появилась настоящая, пусть и мимолётная, радость. Он смотрел на неё с восхищением, как на спасение.

Когда фургон наконец остановился, Олеся поняла, что они приехали. Метель утихла, но город был погружён в тот же серый февральский туман. Открылись двери фургона, и их грубо вытащили на холод. Она увидела других. Других клоунов. Они стояли вокруг, словно армия теней, их обезображенные гримасой лица были обращены к ней. Они были такими же изуродованными, как и Вася, но в их глазах не было печали – только тупая покорность и злость. Но когда их взгляды упали на Олесю, что-то изменилось. Как по команде, их злые, пустые глаза расширились. Углы их нарисованных улыбок приподнялись чуть выше, чем обычно. Они смотрели на неё – на её светлые волосы, на её тонкие плечи, на её решительные, хоть и испуганные глаза – с чем-то похожим на… благоговение.