Измена мужа. Ты бросил меня в пустыне, но её хозяин поставил тебя на колени!

Я командовала его людьми. В его дворе. На его земле. И он — позволял.

Когда всё закончилось, он подошёл сам. Близко — на ту дистанцию, на которой в пустыне разговаривают только двое. Я всё ещё держала мокрые полотенца; вода с них капала на пыль у сапог. Халид посмотрел сначала на них, потом на меня.

— Ты дала мне сегодня урок, гид, — сказал он тихо. — Я умею приказывать. Ты умеешь делать так, что люди хотят выполнить. Это дороже.

Я перехватила полотенца поудобнее, чтобы они не сползли на землю. После горячей комнаты ткань уже остывала, а от ладоней тянуло лекарственной солью.

— Это не урок. Это ремесло. Двадцать лет.

— Двадцать лет, — повторил он, будто пробуя вес. — И тебя выкинули на эту землю за один вечер.

Я подняла глаза. Он произнёс это без жалости, но в голосе всё равно задело то место, которое я с утра старалась не трогать: будто мою работу можно было отменить чужой подписью.

— Выкидывают не меня. Бумажку с моим именем. Разберёмся — увидим разницу.

Он чуть наклонил голову — та самая честная буква «уважаю» на языке этой земли. На миг задержался, словно собирался ответить, но вместо этого повернулся к своим и коротко распорядился убрать пустые кувшины. Я осталась посреди двора с мокрыми полотенцами. Только когда он отошёл, поняла, что всё ещё сжимаю ткань так крепко, что занемели пальцы. Я разжала их и выдохнула: где-то внутри меня встало на место то, что было сломано в аэропорту чужим равнодушным голосом.

Вечером Асма оставила у моей двери тёплую лепёшку — уже привычно, уже ритуал, — но сегодня на лепёшке лежал сложенный вчетверо листок. Внутри корявым, буква к букве, почерком было выведено: «Доченька. Ты сегодня спасла старика и научила моих глупых мальчиков. За это тебе от меня — хлеб и слово: ты в этом доме не гостья. Гостья уходит. Дом — остаётся. Асма».

Я сидела на пороге своей комнаты, ела лепёшку и, честно вам скажу, плакала — тихо, в два ручья, не вытирая. Не от горя. От того, что чужая женщина в чужой пустыне назвала меня доченькой — за один день, за старика и за мокрые полотенца. Двадцать лет работы, три года брака — и вот: хлеб и слово.

Я допила чай, сложила листок в карман — туда, где раньше лежало обручальное кольцо, — и вышла во двор проветриться.

И тогда я увидела небо.

На севере, там, где вчера шли джипы, горизонт стоял цвета песка — не закатного, не золотого: сухого, мутного, поднятого. Стена песка, ровная, как проведённая линейкой, от края до края земли.

Идрис тоже смотрел туда. Он сказал тихо, не оборачиваясь:

— Буран будет к ночи. И он большой.

Глава 6. Буран

К восьми вечера звёзды исчезли. Небо стало низким, жёлтым, и ветер сменился — шёл теперь не с востока, а со всех сторон сразу, и в нём, кроме песка, было что-то ещё: сухое электричество, от которого волосы дыбились под платком.

На ферме знали, что делать: животные уже были загнаны в загоны, окна заколочены ставнями изнутри, Асма разносила по комнатам воду и свечи. Люди Халида двигались молча, привычно, как солдаты по тревоге.

А я стояла посреди двора и слушала — не ветер, землю. И мне не нравилось то, что я слышала.

— Идрис! — Я поймала его за рукав. — Гость в восточном флигеле — там щель под дверью в палец. И у меня в гостевом доме восемь человек, из них двое старых и один ребёнок. Где ваш расчёт на эту ночь? Где места укрытия, где связь между домами, где вода на случай, если нас отрежет?

Идрис посмотрел на меня как на ненормальную.

— Гид, это не твой буран. Это наш. Мы каждую весну их встречаем.

— Тогда почему у вас канистры с водой стоят во дворе?!

Он обернулся. Канистры стояли во дворе. Двое парней как раз волокли к ним брезент.

— Хозяин велел подготовить... — начал Идрис и осёкся. — Пойди скажи ему сам. Он в конюшне.

Халид был в конюшне, у последнего денника, где верблюдица вот уже вторые сутки не вставала — тяжёлые роды. Он стоял на коленях в соломе, и когда я вошла, он даже не поднял головы. Я никогда не видела его таким: без властности, без фасада, просто человек, который борется за жизнь, которая ему не обязана быть благодарной.

— У тебя беда, — сказал он, не оборачиваясь. Я услыхала. Сквозь вой.

— У нас у всех беда через два часа. Идрис готовит укрытие по старой схеме — водой во дворе, группами по домам. Так нельзя. Слушай меня.

Теперь он обернулся. Солома на руках, в глазах — усталость и что-то ещё, мгновенное, как искра.

— Говори.

— Старая схема не работает, когда буран стеной, а в группе дети и старики. Разрывать группу по разным домам — потеряешь контроль: в темноте не увидишь, кто дошёл, кто упал. Все — в один дом, самый крепкий, тот, что у колодца, со сводчатым потолком, он в вашей же деревне таким строился. Вода, еда, свечи — туда, заранее. Люди переходят цепочкой, связаны верёвкой, я иду первой, замыкает самый сильный. И главное: выходить надо сейчас, пока видимость есть. Через час ты не сможешь послать человека через двор.

Он выслушал всё — не перебивая, чего я от него никак не ожидала. Потом поднялся, отряхнул руки о штаны — жест настолько хозяйский, что я чуть не улыбнулась, — и крикнул что-то в темноту. Прибежали трое.

И дальше было самое странное за все мои двадцать лет. Халид отдал приказы — и всё, что он приказал, было моим планом, слово в слово. Воду — в дом у колодца. Людей — цепочкой, верёвкой. Первая — гид.