Бывший муж. Ты украл мою дочь, но шейх заставил тебя за всё ответить!

Я вышла в коридор, и по стеклянной стене ползла тень пальмы, и было очень тихо.

Я принесла ей книжку. «Али-Бабу». Вечером Соня уже лежала под одеялом, но уговаривала не закрывать дверь до конца: полоска света из коридора оставляла на полу узкий золотой прямоугольник. Я села рядом и стала читать про разбойников, нарочно меняя голос на шёпот, когда они крались к пещере.

— Они что, правда думали, что никто не услышит? — спросила Соня, приоткрыв один глаз.

— Наверное, очень надеялись, — ответила я и перевернула страницу.

Она хмыкнула, подтянула одеяло к подбородку и снова закрыла глаза. К середине главы дыхание у неё выровнялось. Её тёплая рука лежала в моей, лёгкая, с тонкими косточками под кожей. Я не убирала ладонь, пока страница не перестала удерживаться сама и не сползла на одеяло.

Она заснула, не отпустив меня, а я сидела в полумраке у ночника и не могла встать. Это было счастье. Настоящее, незаконное, краденое, счастье.

— Оксана, — сказала она сквозь сон, не открывая глаз. — Ты пахнешь как мама.

Я перестала дышать. Свободной рукой поправила одеяло у её плеча, потом убрала выбившуюся прядь со лба. Соня не проснулась, только чуть повернулась к теплу моей ладони. Я осталась рядом ещё на несколько минут, пока не перестало тянуться сказать ей всё сразу.

В коридоре скрипнула половица. Я подняла голову: у стены стоял Хассан-охранник. Он не спросил, почему я задержалась, и я не спросила, сколько он слышал. Только кивнула ему и вышла. По дороге домой я поняла, что рано или поздно об этом узнают все.

Уже на следующее утро в игровой меня ждала новость, от которой весь мой краденый мир треснул по шву: Хафза, найдя меня у окна, сказала сухо, глядя мимо:

— Сегодня к обеду прилетают гости. Кузнецовы. Из Москвы.

Глава 7. Гости из прошлого

Я увидела его раньше, чем он меня, — из окна коридора, когда их машина подкатила к входу. Артём. Тёмный костюм, загар, спокойное, сытное лицо человека, который всё решил и ни о чём не жалеет. Рядом — Марина: высокая, в белом, в огромных очках, с телефоном в руке, и она не сошла с трапа, пока ассистент не подставил ей руку.

Десять лет. Я успела забыть, какой у него голос — низкий, вкрадчивый, с этими его «знаешь» на каждом втором слове. Я успела забыть, как от этого голоса у меня вечно, всегда, даже во сне, сводило что-то под сердцем.

Их приняли по высшему разряду — до третьего этажа они доехали на лифте, и в коридоре второго, где я как раз меняла капельницу чужому мальчику, разлились запах духов Марины и её голос:

— Господи, что за люди здесь работают. Оксана? — Она произнесла моё имя, как находят под диваном старый носок. — Нет, вы только посмотрите. Они и тут берут без разбора. Артём, — позвала она через плечо, — у нас тут твоя бывшая. Медсестрой.

Он вошёл. Посмотрел. Улыбнулся — спокойно, почти тепло, потому что при других он всегда улыбался тепло.

— Оксан, — сказал он. — Какими судьбами. Работаешь? Хорошо. Соня где? — И, не дожидаясь ответа, повернулся к Марине: — Доченька у них в отличных руках, ты не представляешь, какой уход, я ей годами...

— Я видела фото в интернете, — сказала Марина, пролистывая телефон. — Худая какая-то. Это у них питание такое или болезнь?

Я вытащила вату из капельницы. Мальчик под капельницей посмотрел на меня с испугом. Я положила вату обратно.

— Артём, — сказала я ровно. — Мне нужно с тобой поговорить.

— Только не здесь, — он поглядел на капельницу, на мальчика, и что-то в его лице дёрнулось. — Пойдём.

Мы вышли на маленький балкон-курительную — пустую, с жаром за стеклом. Он закрыл дверь.

— Ты быстро, — сказал он без приветствия. — Я думал, у тебя уйдёт месяц.

Он не предложил стул. Я тоже не стала садиться: за стеклом балкона раскалённый воздух дрожал над белой стеной, а внутри пахло старым дымом и его одеколоном.

— Что тебе нужно было в этой анкете? — спросила я. — Ты же знал, что я увижу её лицо.

Артём поправил манжет. Сначала один, потом другой — точно так же он делал перед судом, когда хотел выиграть время и заставить собеседника ждать.

— Я знал, что ты откажешься, — сказал он просто. — Дубай. За гранью твоей смелости. Москва — это твой потолок, Оксан. Ты всю жизнь летала низко.

Я посмотрела на дверь. За ней оставался медблок, капельница и мальчик, которому я обещала вернуться. Нельзя было задерживаться. Нельзя было и уходить, не услышав ответа.

— Она живёт в ста метрах от меня.

— Она живёт там, где я решил. — Он провёл ладонью по перилам, задержал взгляд на ногтях. — И если ты думаешь, что раз она рядом, то можно что-то поменять, я тебя разочарую. Договор. Опека. Твоя история с диагнозом. Всё это никуда не делось и работает на меня, как десять лет назад.

Я шагнула к двери. Он не двинулся, но назвал меня по имени — и я остановилась.

— Ты тронешь Соню — и я уничтожу тебя, — продолжил он. — Тебя и этого твоего шейха. Думаешь, он железный? За эти годы я понял: все железные продаются. Просто у каждого своя цена.