Сашка

Сашка ликовал, наблюдая, как баба собирает его в дорогу. Ему хотелось скорее отправиться в путь, туда, где растут маленькие деревья и строится очень красивый город. Сборы были скорыми. Дядя написал что-то в блокноте, потом выложил кучу бумаг и деньги. Агафья Кирилловна, склонив голову, всхлипывала. Малыш слез с табуретки и подошёл к ней; сказал:

– Не плачь, бабушка, ты ведь к нам в гости приедешь.

– Приеду… – вздохнула Агафья Кирилловна.

Сашка сел за стол и смотрел с участием на дядю, который скоро увезёт его к маме.

– Значит, так, Сашок, – сказал дядя Лёша, – едем до Красноярска, дальше поплывём на пароходе, это ещё пару суток – так?

Сашка понимающе кивнул головой.

– В Красноярске проторчим: на пароход билеты сразу не взять, – продолжил он рассуждать. – Ничего, хватит денег и на билеты, и на питание. – Ну, Сашок, одевайся, до поезда времени немного осталось.

Он отсчитал несколько новых десятирублёвок и передал Агафье Кирилловне:

– Это вам.

– Зачем? – пыталась возразить Агафья Кирилловна. – Вам нужнее в дороге.

– Ничего, я подсчитал, и нам хватит, а у вас ещё один внук на руках.

Агафья Кирилловна поблагодарила Алексея Трофимовича и вытерла мокрые от слёз глаза. «Видать, не забыла нас дочь» – подумала. Добрые мысли о непутёвой дочери были в новинку, и оттого показались особо приятными. А зять, почесав затылок, сказал:

– Жене, правда, не куплю то, что просила.

«Значит, это не её забота, а чужого человека» – подумала Агафья Кирилловна. И пронзило её сердце болью. «Куда отправляю внука? Хорошо ли подумала? Вдруг он в тягость им будет?». С тревогой проводила она меньшего внука с новоиспечённым зятем до калитки. Стояла долго, глядя им вслед. Сашка одной рукой вцепился в ручку дядиного чемодана, а другой махал бабуле. Она вернулась домой; ноги её отяжелели, на тело накатилась слабость. Недоброе предчувствие сдавило её. Если бы она знала, что уже скоро её предчувствие оправдается. Она села к столу, и подпёрла голову ладонями. Появился Вовка.

– Где был? Не попрощался с братом.

– Простился, они навстречу шли, – с обидой протянул Вовка.

– С чужим дядей внука отправила… – склонив голову, шепнула бабка.

– Не плачь, баба, – стал утешать её Вовка. – Саша едет к маме, и я бы тоже хотел глянуть на неё.

– Взглянешь ещё, внучок, – погладила ему волосы Агафья Кирилловна, думая, что если и поедет на Север, то лишь в гости, ведь в город перебрался сын Васька, и теперь старикам есть, на кого опереться.

44

Жизнь забурлила в горняцком городе. Появились на улицах машины, а на окраинах и в центре выросли школы, детские садики, поликлиники.

Василий Рязанцев связал судьбу с Одинцовой. А в родной город приехал по личной просьбе, с женой и маленьким Петей. От горкома семья получила квартиру в кирпичном доме – "сталинке".

Автобус миновал трёхэтажное здание, где располагались горком и исполком. Василий, сидя, глянул из окошка на него. Он отработал здесь полгода, но с завтрашнего будет парторгом завода. Жена об этом не знает.

Лучи солнца проникли в окно автобуса и заскользили по лицам пассажиров, заставляя их морщиться, и было не понятно, хмур человек или весел. Проехали киоск «Союзпечать». Рядом лотошница торговала пирожками. Тут же лавочки. «Хорошо придумано: взял газету и пирожок, садись, кушай и читай» – подумал Василий. В автобус вошла старушка. Василий уступил ей место. И вспомнил о матери. «Подлец я! – подумал. – Прикрываюсь делами. А мог бы наведываться к родителям почаще». Подумал он и о том, что прежде жена ему напоминала о необходимости черкнуть родным письмо, но, когда они приехали сюда, уже и она, занятая интересами семьи и собственными, поступив в институт на заочное отделение, перестала подсказывать ему, что пора сходить к родне.

Кондуктор назвала остановку. Василий вышел из автобуса и пошёл в задумчивости по тротуару. Теперь уже не радовало его назначение, которое отнимет у него свободное время, и уж точно некогда будет ходить по гостям. Дома жена, глянув на него, спросила:

– Почему такой злой и явился рано?

– Не злой, тут другое, – Василий, обняв жену, сообщил о назначении.

Жена, услышав новость, не обрадовалась, а наоборот, спросила, справится ли он с работой. «Сидеть в кабинете – одно, а трудиться в коллективе, отвечая за план, успехи и неудачи каждого коммуниста – другое» – подумала она, но смолчала. Не стала озвучивать и другие, более тревожные для неё думы, суть которых: останется ли время у него для семьи. Василий же, обедая, думал о бабушке в автобусе.

– Зоя, как считаешь, подлец я? – спросил он.

– Ты про что, Вася?

– А вот про что, – решил он высказаться. – Я ехал в автобусе, думал о назначении, о тебе и сыне, смотрел в окно, и тут вошла седая бабушка. Я ей место уступил, а она, представь, на меня глянула, будто я совершил подвиг.

– Ну, и что? – улыбаясь, спросила жена. – После этого вспомнил о маме?

– Да, – продолжил Василий, – представь, вспомнил о ней и подумал, что давно не был у родителей. Но ведь навещать родных, интересоваться, не нужна ли им помощь, справляться о здоровье их так же естественно, как уступать место старикам. А для меня это простое дело превратилось в подвиг. Неужели я так занят?

– Чем об этом много говорить, завтра проведаем твоих, отнесём гостинцев, денег, и примем за правило – посещать их раза три-четыре в месяц, – с лаской проговорила жена.

Василий с нежностью посмотрел на супругу и сказал:

– Да, и в этом деле мне надо бы навести порядок.

Закончив обед, супруги уложили малыша спать и перебрались на диван, куда жена предусмотрительно кинула подушку. Василий, освобождённый женой от навязчивых дум, обнял её…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «Изгой»

1

Вагон качнуло, он сдвинулся с места. Сашка глянул в окно. Люди на перроне махали или руками, или шли за вагонами.

– Есть захочешь, скажи, – отвлёк малыша дядя Леша.

Сашка сморщил нос, показывая дяде, что тот ему мешает. А за окном уже плыли огороды, дома.

– Дядя Лёша! – вскрикнул Сашка – Дом наш, глянь!

– По-моему, это совсем не он.

Сашка продолжал смотреть на крохотные домики, детей, похожих на копошащихся муравьёв, на маленькую машину. Картинки сменялись, как будто он листал страницы книги с рисунками.

– Дядя Лёша, а нам долго ехать?

– Тебе уже надоело ехать?

– Нет, мне ехать нравиться.

Сашке стало жаль, что нет Вовки. Но вспомнив, как тот отлупил его, решил, что без него лучше. Зато воспоминание отвлекло его. Поезд затормозил. Сашка увидел четыре дома и маленькое здание с колоколом на стене.

– Какая маленькая станция! – воскликнул Сашка.

– Это полустанок, – рассеяно ответил дядя, погружённый в глубокие раздумья.

На него нахлынули воспоминания, какие бывают у людей, у которых нет дела, зато свободного времени хоть отбавляй. Он вспомнил, как, в Ленинградском машиностроительном институте он влюбился в студентку Машу Ярову. О, Маша! Девушка невысокого роста, блондинка. Но главная её красота – это, конечно, синие глаза с пушистыми ресницами. Он тонул в омуте их. Маша в таких случаях, улыбаясь, спрашивала: «Лёша, что с тобой?»

Его раздумьям помешал Сашка, попросивший есть. Алексей Трофимович достал из сумки масло, булки и колбасу. После трапезы предложил малышу уснуть. Поезд остановился на станции. Надев пиджак, Алексей Трофимович, глянув на Сашку, который уже лёг на полку, вышел из купе. Оставшись один, Сашка заволновался. Паровоз свистнул. Вагон дёрнулся. Потом дёрнулся он ещё раз, и у Сашки заколотилось быстро сердце. Такого волнения он в жизни не испытывал. Он глянул в окно, но перрон закрыли товарные вагоны. Сашка собрался было пустить слезу, но вошёл дядя, в руке держа бутылку вина.

– Испугался? – присаживаясь, спросил он. – Зря – я не маленький, чтобы отстать. Вообще я думал, что ты спишь.

Сашка с благодарностью посмотрел на дядю, пальчики рук его дрожали.

– Да ничего не случилось, – продолжил успокаивать его дядя. – Всё хорошо, ложись, спи.

– Не хочу спать.

Скачков вынул из сумки стакан и плеснул в него немного вина.

– Выпей, – подмигнул. – Уснёшь сразу.

Малыш понюхал.

– Это вино? Оно сладкое?

– Должно быть.

Малыш глотнул и ещё немного покушал; после этого уснул.

Тук-тук, так-так стучали колёса. За окном темнело. Алексей Трофимович пил вино, глядя в окошко. На небе не было звёздочек; но вот блеснула одна. «Так и в жизни, – думал он. – Счастье у человека одно, и его не так-то просто найти – свою звездочку среди других, но если даже она и отыщется, то её могут закрыть тучи». Он выпил остаток вина и стал думать, что его звездочка погасла. А так всё было хорошо: на последнем курсе института он подумывал о свадьбе…

Хорошо или плохо, но он познакомился с Ксюшей, в ней увидев внешнее сходство с Машей. За это и полюбил, хотя простой, не романтической любовью. Может, она его спасла, когда ему приходилось видеть, как достойные люди и разное отребье хлебали одну баланду и зубы выплёвывали, заболев цингой. Он положил голову на стол, опустевшая бутылка скатилась на пол, стукнув. Но Скачков этого не слышал: он спал.

2

В тридцать девятом году его арестовали на нелегальном студенческом собрании и отправили с группою студентов этапом на строительство заполярного города металлургии, Норильска. В деле у заключённых значился порт Дудинка, металлургический комбинат. Поместили осужденных в тесный трюм баржи. Тридцать шесть арестантов, молодёжь, повидавшая мало в жизни. Правда, были с ними ещё – профессор, бойкий в свои лета, и преподаватель иностранного языка.

Плыли, плыли, и наконец-то, услышали, что впереди Карские ворота. Значит, до порта Дудинка недалеко. Так представляли себе дорогу молодые заключённые.

В те дни Скачков старался меньше думать о том, что его ожидает, перебивал тревожные мысли воспоминаниями о студенчестве и, конечно, о глазах Маши. «Ради них он выживет, пусть и тяжёлыми будут испытания» – укреплял он себя этой мыслью. Минуло с тех пор уже немало времени, но он в снах, похожих на кошмар, всё видит минуты ареста, дни заключения, допросы. И часто вспоминает слова девушки: «Лёша, помни, ты в моём сердце…». Эти слова были ему светом и в камере, и в хаосе этапов и пересылок, заглушали стук каблуков часовых.

Жизнь и на свободе не баловала его: мама умерла, когда было ему девять лет; умер и отец, правда, позже. Доучивал его старший брат, окончивший Вуз и работающий на различных стройках. Есть у него и сестра, но она с мужем куда-то уехала. Текущие события были стремительны, сестра и брат, которого переводили со стройки на стройку, вряд ли знают что-нибудь о нём, и узнают ли?

3

Сашка проснулся. Дядя, стоя с полотенцем на шее, предложил ему умыться. Мыться Сашка не любил. Поняв это, дядя сказал, что ходить грязным плохо. Сашке пришлось согласиться. Но туалет оказался занятым. Мимо прошли два мужика – высокий и низкий. Низкий улыбался, чтобы, как решил Сашка, окружающие увидели его зубы.

– Дядя Лёша, – сказал он, – видел, какие зубы?

– Золотые.

– А почему у тебя не такие?

– Мне не нужно.

– А я, когда вырасту, у меня будут такие, как у дяди, чтобы сверкали на солнышке.

Дядя Лёша промолчал. Из туалета вышла тётя. День в купе прошёл быстро. В купе вошли молодая женщина и девочка с курчавыми волосами. Волосы у девочки вылезли из-под шапочки, делая её красивой, похожей на Зину. Сашка смотрел на пассажиров, но больше на девочку. Но когда она сняла шапочку, на неё смотреть стало не интересно. Сашка уставился в окно, обрызганное каплями.

Потом дядя собрал вещи и помог одеться Сашке. Он взял чемодан, сумку, они выбрались из купе. В коридоре толпились пассажиры, все с вещами. Поезд остановился.

Серый вокзал показался малышу большим. Внутри его толпились люди. Чтоб не отстать и не потеряться, Сашка держался за ручку чемодана. Покидали вокзал в противоположные двери. Сашка удивился и сказал:

– Батюшки, проходной двор!

Так говорила бабушка, когда они с Вовкой входили в двери, а выбирались в окно, чтобы попасть в огород.

– Город Красноярск, – оглядываясь по сторонам, сказал дядя Лёша.

Таких высоких зданий Сашка ещё не видел. Он взирал на них из автобуса, когда они ехали по широкой улице, которой, казалось, конца не будет. За окном сыпал дождь, по тротуару катились, как мячики, жёлтые листья. От большой улицы отделялись кривые улочки, по бокам которых стояли одноэтажные дома, такие, как в городе, где жил Сашка. Далеко, около горизонта, стояла белая башенка. Когда вышли из автобуса, Сашка показал дяде на неё. Дядя сказал:

– Это часовня.

Они остановились у кирпичного дома. Отсюда хорошо была видна часовня. Дождь престал моросить, небо вдали превратилось в голубоватый просвет. Часовня, освещённая до шпиля, выглядела так, словно её нарисовали. Алексей Трофимович смотрел задумчиво на контраст полутьмы и света у горизонта и на часовню.

– А что мы стоим? – очнулся он. – Пойдём в гостиницу.

В гостинице им дали ключи от комнаты с высоким окном и розовыми шторами. В ней стояли три кровати, стол и три стула; к кроватям примыкала тумбочка, накрытая салфеткой, на тумбочке стеклом блестели графин и стаканы.

– Ну вот, – сказал дядя Лёша, присев на стул, – здесь отдохнём, чтобы продолжить путь. Хотел тебя на самолёте прокатить, но дешевле будет на пароходе.

Сашка был согласен плыть и на пароходе, лишь бы скорей попасть туда, где растут маленькие деревья. Они спустились на первый этаж, в столовую. Кушаний дядя взял много, а сам налегал на пиво. Сашка плотно наелся и начал пощипывать живот. Но дядя продолжил угощать его:

– Кушай, дружочек, кушай, съешь котлету и колбасу, а картошку отодвинь.

Малыш старался, но ничего уже не лезло в рот. Заметив это, дядя поднялся. Но не мог Сашка оставить на тарелке такую сочную котлету. Он запихал её в карман. В раздевалке тётя подала дяде Лёше плащ, а Сашке пальто, местами прошитое нитками. У пальто был хорош только воротник, который Сашка поднимал в дождь, но и у него торчала шерсть во все стороны.

Дядя повёл малыша в дом, где стояли за стёклами не живые тёти и дяди в красивой одежде. Это был магазин, на прилавках которого лежали рулоны разного материала. Здесь продавалась и детская одежда. Дядя велел примерить Сашке коричневое пальто. Сашка с радостью оделся и посмотрел на дядю. Но дядя ему предложил примерить пальто чёрного цвета.

– Вот это пойдёт, – сказал.

Они вышли из магазина. Но направились не к гостинице, а в автобусе поехали на окраину города. Потом шли по улочкам, отыскивая сухие места, но ноги всё равно находили лужу и грязь. Дядя сказал, что они идут к приятелю его отца.

Ноги у малыша промокли, ботинки отяжелели, но он старался не отстать от дяди. Наконец подошли к дому с забором, с боку ворот стояла лавочка. Сашка сел на неё, так как устал. Но дядя вошёл в ограду, и пришлось Сашке подниматься. Перед крыльцом с перилами, выкрашенными в зелёную краску, лежала толь. Сашка вытер об неё ноги и за дядей прошёл в сени. В нос ему ударил запах кваса. На лавке стояли два ведра, на гвозде висело коромысло, а под лавкой торчало корыто, в которое Сашка засунул старое пальто.

Они вошли в избу. Сашка увидел, как какой-то высокий дядя обнял дядю Лёшу, говоря:

– Вот так встреча! Надо же, где свидеться нам довелось.

Рядом с ними стоял дед; он сжимал и разжимал кулак, который был не меньше Сашкиной головы. Но лицо у деда было доброе. Белая борода его дрожала, он морщил мясистый нос и покачивал головой. Дядя Лёша назвал другого дядю Эдиком. Они были похожи друг на друга, только подбородок у дяди Лёши был с ямочкой.

– Что стоим, пошли к столу, – как из бочки, прогудел дед.

Все направились в другую комнату. Сашка, постояв, сел на порог. Но, вспомнив, что на нём новое пальто, поднялся. Из комнаты донеслись разговор и смех, дед будил кого-то:

– Вставай, глянь, кто пожаловал!

– Лёшенька! – женский голос. – Подойди ближе, голубчик.

– Вот те раз! – пробасил дед. – Сама поднимайся!

Койка скрипнула, по полу прошлёпали босые ноги. «Наверное, обнимаются» – подумал Сашка. В подтверждение услышал чмоканье. «Ну вот, ещё и целуются».

– Я не один пришёл, тётя Настя, – сказал дядя Лёша.

– С кем же? – женский голос.

– Сына везу на Север.

– Сына? – хором спросили.

– Да. Сейчас расскажу… Саша, иди сюда! – позвал дядя.

Сашке не хотелось идти туда, где все, кроме него, были свои.

– У меня ботинки грязные, – отозвался он.

Толстая тётя, в халате с цветочками, вышла из комнаты.

– Боже мой, такой милый мальчик, а в грязных ботинках! – всплеснула она руками.

Прошло какое-то время. Сашка сидел за столом, на котором пыхтел самовар. Ноги ему согревали тапочки. Тётя положила Сашке на тарелку ватрушки, налила чаю в чашку, забелив молоком. Сашка выпил чай, но тётя попросила его съесть ватрушку. Тогда Сашка, глянув на дядю Лёшу, сказал:

– У меня ещё с того живот полный.

Котлета в его кармане развалилась, карман прилип к боку. «Дела идут хорошо, если бы не котлета» – подумал он. Пришёл дед и выставил на стол полдюжины бутылок.

– Куда столько зелья? – спросила тётя.

– Отмечать будем! – потёр ладони дед.

После чая Сашку потянуло на сон. Приметив это, тётя его повела в соседнюю комнату, где стояла кровать с расправленной постелью. Едва коснувшись подушки, он уснул.

4

Далеко порою забрасывает людей судьба. Иногда так намотает по свету человека, оторвав от родных, что многое стирается у него из памяти. Многое, но не главное.

Эдуард Трофимович, выпив стакан вина, руку положил на плечо брата и, избрав поучительный тон, сказал:

– Лёша, желаю тебе, как твой старший брат, добра. Оставь свой Север – что ты в нём хорошего нашёл?

– Эдик, – возразил Алексей Трофимович, – о чём ты? Ведь ничего не знаешь. Послушай…

– Нет! – перебил его Эдуард Трофимович. – Послушай меня, а потом уж расскажешь.

Алексей Трофимович устремил взгляд на брата.

– Конечно, не знаю, с кем ты, но… Одним словом, – махнул рукой Эдуард Трофимович, – был я в Ленинграде и встретил там Машу. – Он хитро улыбнулся.

У Алексея Трофимовича загорелся румянец на щеках, глаза засияли от желания узнать подробности.

– Где ты её встретил? – глухим голосом спросил он.

– В нашем Управлении, – ответил брат, улыбаясь. – Она стала умолять сообщить, где ты. И сказала, что понять не может, почему исчез ты, а ещё сказала, что жалеет, что не нашла тебя.

– И что ты ответил ей?

– Ну что я мог ответить? Я ничего не знал о тебе. Так и сказал. Она рыдать… Я на это сказал, что пора тебя забыть… Эх, Лёшка, Лёшка, меня бы такая женщина полюбила, птицей бы улетел к ней.

– И что дальше, брат?

– Дальше? Да она после этих слов моих так посмотрела на меня… И знаешь, что сказала? Что не забывала тебя никогда.

Алексей Трофимович, туманно глядя перед собой, сказал:

– У меня другая женщина… Мать этого ребёнка. – Произнося это, он мыслями был в Ленинграде. – Она мне выжить помогла, понимаешь? – Говорил, а мыслями был в Ленинграде.

– Конечно, всегда надо оставаться человеком…– согласился брат. – Но у тебя с Машей любовь…

– Эх, брат… – ответил Алексей Трофимович, скривив губы. – Что ты ещё сказал ей?

– Что я мог ещё сказать? – уже нехотя сказал Эдуард Трофимович. – Что ты исчез…

– Я исчез? Да меня арестовали… Теперь ты послушай. Арестовали, короче, и отправили на Север. Не успел дать весточку. Арестовали по политической статье, точнее, за мальчишество… – Он умолк, налил вина, выпил, и продолжил: – Представь, двести километров гнали нас по тундре… На тридцать шесть арестантов десять конвоиров. Шли под дулами автоматов, не веря, что будет конец пути.

Опьяневшему, ему хотелось говорить и говорить о тяжести лишений.

– Что здесь скажешь? – продолжил. – Только то, что плохого у меня много, а хорошего нет… Хотя, когда домик первый отстроили и перешли в него из дырявых палаток, конечно, радовались, пусть и был он из старых досок и продувался всеми ветрами. Потом проложили железную дорогу до Дудинки, поезда стали ходить. Я там остался – сначала стрелочником, обходчиком, потом старшим диспетчером станции. Теперь начальствую на станции второго Норильска. Зэков и сейчас везут. А жена моя, Ксения Семёновна, на Север сама приехала. Познакомились, поженились… Она призналась, что у неё два мальчика, пока живут у мамы. Я решил одного привезти на Север. Паренёк хороший. Эх, жизнь…– Он вздохнул, и, помолчав, продолжил. – Меня освободили, но без разрешения выезжать на Большую землю мне нельзя. Вот так, брат. Отпустили съездить за мальчиком.

– Это несправедливо, – пробасил дед, хмуря брови. – Тебя освободили, так чего? Что наверху глядят? Раз пятьдесят восьмая, так это на всю жизнь? И конца доброго человеку не увидеть?

– Будет конец извращенцам! – сжимая кулак, проговорил Эдуард Трофимович. – Придут люди, которые мракобесие осудят…

– Свершились бы думы твои! – выдохнул старик, наполняя вином стакан. – Лексей, ты мальчиком бренчал на гитаре, – на стенке вон висит, лет десять на ней не играли, ну-ка спробуй.

Алексей Трофимович стал настраивать гитару, и она запела, словно плохое настроение сменила на хорошее.

– Давай-ка ту, которую любил твой батя, – попросил дед.

Алексей Трофимович заиграл старую мелодию.

– Трофим Трофимович говаривал, что они пели её с Федей Шаляпиным и другом Тришкой, – изрёк дед, вылив остаток вина в стакан. – Помню, скажет твой родитель: «Тришка, запевай!» Тот и начинал драть глотку, да так драл, что стаканы со стола на пол падали. И где только не певали – на гулянках, дома, и церковного прихода не избежали. Но всегда говорили: «когда для себя поёшь, горло не болит». А эту песню всегда пели. – Он прищурил глаз, вспоминая слова. – Её звали шаляпинской, она отцу твоему особенно нравилась. Раз ей соседских поросят так напужали, что они поносили неделю.

Сашка проснулся от баса деда, которым тот пытался попадать в такт музыке: «Бим-бом, бим-бом, слышен стук кандальный…». «Бим-бом, бим-бом, – к нему присоединился тенор Алексея Трофимовича, – слышно там и тут, нашего товарища на каторгу ведут…». Сашке стало жаль товарища, которого на каторгу повели, у него заслезились глаза; ему стало жалко и себя, потому что он тоже поехал далеко, где нет ни бабушки, ни Вовки.

5

Солнце светило ярко, словно не прошло лето, но прохладный ветер у реки всё же подсказывал, что настала осень. К полудню тучи нависли полосой у горизонта.

Обогнав Скачковых, Сашка направился к реке, чтобы глянуть, на чём предстоит им плыть.

– Дядя Лёша, а почему нет парохода? – спросил он, обернувшись.

– Так вон он, курс прямо к нам держит, – ответил дядя, всматриваясь вдаль, где с правой стороны, между баржами, показался плавучий дом.

Прозвучал гудок.

– Как причалит – посадка начнётся, – сказал Эдуард, глянув на часы.

«Что-то они грустные», – подумал Сашка, глядя на дядю Алёшу с братом. А ему хотелось поговорить с кем-нибудь из них о пароходе, о веренице барж, о качающемся на волнах понтонном мосте, разъединённом посредине. Но дяди увлечённо разговаривали. Сашка подался к воде.

– Далеко не ходи, скоро посадка, – предупредил его дядя Лёша.

А Сашка и не собирался далеко уходить от плоских камешков, которые валялись на берегу. Он стал их пускать над водою так, что они скользили. Этому он научился, когда жил у тёти Поли. Увлёкшись, Сашка не увидел, как подошли к нему три мальчика. Один из них был выше других. Его глаза уставились на Сашку из-под козырька офицерской фуражки. Растянув в улыбке большой рот, он задал вопрос:

– И ты на пароходе поплывёшь?

Сашка закивал и спросил:

– И вы?

– Да, да! – на разные голоса ответили пацаны.

– Я с брательником, а эти с матерью, – пояснил большеротый.

Двое мальчишек были похожи друг на друга – оба с хитрыми рожицами и утиными носами.

– Далеко плывёте? – спросил Сашка.

– Далеко, – ответил большеротый. – До Туруханска – это до половины Енисея. А ты?

– Не знаю… – смутился Ерёмин.

– Эх ты… – прищурил глаза один из братьев.

Сашка увидел, что губа верхняя у него раздвоена. «Двухгубый, – подумал он, – а вякает». Он посмотрел на дядю, который стоял с братом у причала.

– Дядя Лёша! – закричал Сашка. – Мы с тобой докуда поплывём?

– До самого конца, нам на поезде ещё трястись, Саня, – приложив руку ко рту, ответил дядя Лёша.

– Слыхали? – гордо сказал Сашка.

– Да… – позавидовал двухгубый. – Это на Север.

Сашка, удовлетворённый разговором, швырнул гальку.

– Всего два блина съел, – с издёвкой протянул большеротый. – Смотри…