Сашка

Смолы на ближних с мостом берёзах не оказалось – вероятно, мальчишки тут недавно полазили. Зина, придерживаясь края берега, направилась вглубь леса. Сашка шёл за ней, махая прутом. Вниз из-под ног его катились камешки и, булькая, тонули в воде. Так как тётка утром пресекла Сашкины вопросы, то их накопилось у него слишком много. «Почему весной на деревьях смола? Почему у воды гладкие камни? Почему пела птица, а теперь молчит?» Зине вопросы его надоели, она ускорила шаги. Сашка, махнув рукой, задержался. В одном месте на камне лежала палка. Сашка подошёл к ней и ткнул прутом. Палка зашевелилась. Зина, оглянувшись, увидела гадюку. Дико закричав, она подбежала к малышу и оттащила его в сторону. Гадюка зашипела. Зина, держа Сашкину руку, перепугавшись, спрыгнула с обрыва. Сверху что-то свалилось – то ли змея, то ли ветка, но Зина бросилась в воду, продолжая держать Сашку за руку. И не достала дна… Оба окунулись с головой. Зина плавала хорошо, поэтому вынырнула. Сашка мёртвой хваткой вцепился в неё. Обоих потащило течением. К счастью, Зина вскоре упёрлось ногами в дно. И берег в этом месте был пологим. Придя в себя и не отпуская малыша, который дрожал, Зина вышла на сушу. Лес подступил к воде; тень от прибрежных деревьев купалась в ней. Недалеко рубили дерево.

– Снимай рубаху и штаны! – стуча зубами, прикрикнула Зина.

Она помогла малышу снять рубаху, а штаны он, отвернувшись, снял сам. Отжав его тряпки, Зина потрясла их и приказала:

– Теперь оденься, на солнце досохнешь.

Своё платье Зина отжала внизу.

– Пошли быстрей, надо согреться, – Зина направила шаги к лесу, держа Сашку за руку.

Они вышли на поляну. Солнце светило ярко. Окружали поляну берёзы.

– Тут и наскребём! – обрадовано сказала Зина.

– Зина, – оправившись от испуга и согревшись, Сашка решил поговорить, – правда, что русалки на камнях сидят?

– Наверное, правда.

– Я знаю, почему: им холодно в воде, поэтому они и греются на камне.

Из леса они шли, едва передвигая ноги. Зина несла кусок бересты, на которой лежал слой прозрачной смолы. Как отполированная, она отражала лучи солнца.

– Посмотри, как красиво! – восхищённо сказала Зина.

– Смолы не видела? – буркнул Сашка.

– Эх ты, – осуждающе сказала Зина, – не любишь красоту. – И, мечтательно улыбаясь, продолжила: – А я люблю смотреть на облака и птичек.

Полины дома не было.

– Где мама? – вздохнула Зина, положив бересту на лавку.

– Сплетни собирает, – брякнул малый, но осёкся, увидев неодобрительный взгляд Зины.

– Иди, умойся, болтун, где мыло, знаешь!

Сашка, с ковшом, отправился за водой, в сени. Мимоходом посмотрев в окно, увидел приближающуюся тётку; она размахивала руками, улыбалась и что-то себе говорила.

– Милые мои! – воскликнула Полина, распахнув дверь.

Она сияла, казалась молодой, даже косынка как-то по-девичьи легла на плечи ей, волосы же её ниспадали на лоб, и она поправляла их ладошкой. Сашка хорошо знал эту ладошку – на ней отсутствовало полмизинца, но оплеухи она отвешивала отменный. Но сейчас тётка ласково обнимала его и Зину.

– Милые мои! – воскликнула. – Война кончилась!

На детей сообщение подействовало по-разному: Зина истерично засмеялась, а Сашка захлопал в ладоши и крикнул:

– Теперь много хлеба будет! И каши манной сварим!

Манная каша – его мечта, за неё он, не задумываясь, отдал бы Вовке рогатку, которая перекочевала в его карман.

Лицо у тётки было розовым, щёки сияли от капель пота, а изо рта пахло как от пьяного деда. «Сегодня она добрая!» – подумал Сашка. Но главными для него были последние её слова.

– А крупы где возьмёшь? – недоверчиво спросил он.

– Найду и крупы, и маслица, обоих накормлю, – успокоила Сашку тётка.

39

Война закончилась, но ничего не изменилось в Сашкиной жизни. Он так и обитал у тёти Поли. В солнечную погоду играл у дома. Но иногда тётя Поля накладывала в консервную банку кубики серы, которую сварила, смешав с канифолью, и он шёл к бревенчатым домам, где играли мальчишки, и один из них покупал у него серу, а после раздавал её приятелям, чтобы все жевали. А Сашка, с рублём, спешил домой, чтоб отдать деньги тёте Поле.

И снова собрался он к мальчикам, но Зина предложила ему порыбачить. Они спустились к воде, которая отражало небо и солнце, и на берегу наковыряли много червей. Сашка хорошо знал, куда закидывать леску, и к полудню в ведёрке их плескалось десятка три карасей.

Тётя воскликнула «ой-ой-ой», и отправилась варить уху. Плотно пообедав, Сашка пошёл погулять. У пекарни стояла повозка, рядом с ней мерин щипал траву. Перешагнув через оглобли, Сашка подошёл к животному. Малышу было жаль его, которого конюх бил кнутом. Он подошёл к нему и погладил ему ноздри. Фыркнув, мерин опустил голову. Тогда Сашка стал чесать коню живот, потом вытащил из его гривы колючки. Но на хвосте колючек было больше, и Сашка стал чистить коню хвост. Не поднимая головы, мерин толкнул его копытом. Сашка упал, попискивая и сгибаясь калачом. Зина, увидевшая это, подбежала к нему, заохала, а Сашка стонал и глотал ртом воздух.

Через час в телеге тётка везла малого в больницу. Телега постукивала по ухабистой дороге, вместо хлеба в будке сидела тётка Полина и племянник – на коленях её. Возчик со злостью бил мерина, перекидывая из рук в руки кнут. Сашка, придя в себя, увидел плывущие мимо кустарники и деревья.

– Тётя Поля, – спросил. – Мы к бабе?

– К бабе, – сказала Полина.

Сашке стало жаль Зину, которая останется теперь одна.

– Я знаю, – шепнул он, – ты меня не позовёшь к себе погостить.

Полина промолчала, глядя на убегающую дорогу.

– А мне скучно будет без Зины, – продолжил малыш. – Привези её.

– Привезу, – ответила тётка.

Она подумала о сестре. «Может, и в живых нет, в розыски надо бы подать, а то помрёт сын, а мать знать не будет».

40

Сашка выздоровел. Из больницы домой забрала его Агафья Кирилловна. Теперь он носился от избы Рязанцевых до избы Ерёминых, потом обратно. И везде находил дела: то надо украсть у деда Ерёмина сапожные гвоздики, то стащить у тётки Василисы горсть сухой малины или кусок сахару. Особенно трудно было воровать сахар: бабка прятала его в сундуке, под тряпками. Василисины хлопоты были внуку на руку: лишь отлучится она, как он взлетит на полати, развяжет мешочек с малиной, спрячет горсть-другую за пазуху и, спрыгнув, сидит смирно. Василиса, зайдя в дом, внимательно оглядывала внука, грозила ему кулаком, но физиономия у того выражала целомудрие.

Огород бабкин был засажен плотно: тут и три грядки моркови, и стебли расцветающих бобов, и побеги гороха, и, у забора, кустики картофеля. Близ окна избы возвышался тополь, от него вечером ложилась тень на грядки, где лежали в навозе прорастающие семена огурцов. Василиса утром обычно оглядывала огород, радовалась ему и представляла, каким он будет осенью. «Здесь подсажу цветы» – мечтала.

Но не так радовали молодые побеги внуков. Однажды, в подходящее время, когда бабка хлопотала по дому, они оглядывали критически грядки.

– Поживиться нечем, – сказал Сашка.

– Дурак, не выросло ничего, – ответил Вовка. – Хотя морковку поискать можно…

Задачка была определена, и братья взялись за дело: стали выдёргивать овощ, с намерением похрустеть. Но попадались лишь тонкие ниточки, и братья с презрением возвращали их обратно в землю. Таким образом, были пройдены все три морковные грядки. Урожай собрали скудный – всего семь морковок с мизинец. В дырку в заборе пролез Вовкин приятель; он присел на землю и угощался овощем, предложенный ему Вовкой. Он и заметил Еремеиху, которая метнулась к ним. Мальчишки кинулись к лестнице, прислоненной к крыше, а Василиса заорала:

– Ефим, глянь, огород погубили!

Ефим потопал к лестнице, в руке держа голенище. Но Вовка, как кошка, забрался по ступенькам на крышу, за ним – и его дружок. Только Сашка прыгал у лестницы, потому что отсутствовала нижняя перекладина. И подбежавший дед голенищем сбил его на землю. Ещё миг, и он начнёт, как думал Сашка, бить его сапогами. Он видел злую физиономию Ефима, и слышал наверху стук листового железа под босыми ногами. Получив удар под зад, он свалился, но вскочил и побежал по огороду. За ним, прерывисто дыша, топал дед. «Через забор не перелезть, – мелькнуло в Сашкиной голове, – надо петлять». Продираясь сквозь колючие кусты малины, он чуть не попал в яму с водой, доской старой прикрытую. Перепрыгнув через доску, он завалился, и приготовился к побоям. И тут услышал, как что-то треснуло, потом булькнуло. Сашка, посмотрев, понял и заорал:

– Деда тонет!

На крыше засмеялись. Подбежала к яме Василиса и наклонила к колодцу ветвь куста малины:

– Держи, старик! Саня, принеси верёвку! Она в сарайчике… – закричала.

Сашка сбегал за верёвкой. Из ямы – колодца для полива – показалась голова Ефима. Рыкнув, он уставился на внука. Сашка отбежал и прокричал:

– Знал бы, что злой вылезешь, не принёс бы верёвку.

– Сгинь! – заревел Ефим.

– Булькал бы в колодце! – добавил Сашка и дал дёру.

– Вовка! – закричала из-за забора Агафья Кирилловна. – Быстро домой, куда забрался!

– А ты, ведьма, – завопила Василиса, – выродков придержи, чуть Ефима не утопили!

– Тебя бы утопить за язык, – ответила Агафья Кирилловна, чувствуя на душе камень от слов сватьи, намекающие на дочь Ксению.

– Ведьма! – не унималась Василиса.

Агафья Кирилловна на это слово не обиделась. О её способностях ворожить узнали на улице с того дня, когда у соседки исчезла корова. Агафья Кирилловна спросила соседку – когда корова пропала. Узнав и подумав, сказала: «Погадаю на зеркале». «Спробуй, милая, в долгу не останусь, только сыщи корову» – со слезами на глазах просила женщина. «Сыщу, если она в посёлке». Вечером она забралась в подпол. А на другой день сама пошла к соседке. «Ну что?» – с дрожью в голосе встретила её та. «Гришка Оставкин в сарае держит, в милицию заявляй, а то зарежет». И правда, через три двора от потерпевшей милиция нашла корову. Бурёнка, естественно, отправилась в сарай, есть сено, а Гришка – в тюрьму хлебать баланду.

Вовка с Сашкой помнят, как бабка попросила их вести себя тише, а сама забралась в подпол. Через приоткрытую дверцу мальчишки видели, как бабка зажгла свечку, потом присела на табурет и что-то стала шептать над стаканом с водой. Сашка смотрел с испугом сверху, вытаращив глазёнки. Глянув на него, Вовка захохотал. Бабушка поднялась по лестнице и прикрыла подпол. Тогда братья стали бить по полу кулаками. Крышка открылась, Агафья Кирилловна вылезла из подпола, поливая внуков бранью. На лбу её красовалась шишка. Бабка прислонила ко лбу смоченную в воде тряпку, продолжая ругать внуков.

41

Дед Семён один раз сказал жене:

– Шахта забрала у меня здоровье, а ты, ведьма, – при этом показал пальцем на Агафью Кирилловну, – измотала мне все нервы.

– Бесстыжий! – подключилась охотно к разговору Агафья Кирилловна.

Иногда их перепалки заканчивались дракой, но это было давно, теперь Семёна покинули силы. Жизнь под одной крышею с «врагами», как в гневе он называл супругу и внуков, родила в душе его неприязнь к родне. И нередко после очередной ссоры он размышлял, как ему старой отомстить. «Ну, погоди, не останусь в долгу, случай бы представился». Но случай всё не представлялся.

Был он бережливым всегда – и когда копейку зарабатывал, горбатясь на господ, и после революции, работая в забое, где деньги давались взамен утраты здоровья. Со временем бережливость его перешла в подобие болезни. Оставив шахту, но имея запас купюр, он почувствовал беспомощность, так как прекратилась зарплата. Потом война, когда не доставало еды, зато появились в доме дополнительные рты в виде внуков. И чтоб выжить в то нелёгкое время, когда простые продукты стали роскошью, Семёну приходилось доставать деньги из заначки, и теперь у него мало что осталось. Однако ему хотелось доказать окружающим, что не «пропащий» он человек, как говорила жена.

После поисков лёгкой работы он составил договор с совхозом на охрану картофельного поля, что простиралось у кладбища. Засунув в рюкзак полушубок, дырявые валенки, в тряпицу завернув краюху хлеба, соль, он отправился со двора. «К Полине пошёл, пусть, толку всё равно нет» – подумала Агафья Кирилловна. А дед, соорудив у родника шалаш, стал подкапывать картофель и печь его на костре. Ночью он подкидывал в огонь ветки, показывая ворам, что сторож не спит.

– Уже неделя, как старик у дочки… – поделилась Агафья Кирилловна с соседкой.

– Ты что, он картофельное поле у кладбища караулит, там и шалаш его, – прояснила ситуацию соседка.

Агафья Кирилловна удивилась и подумала: «Надо хлеба отнести ему и маслица». Приготовив узелок, она позвала внуков.

– Отнесите, хлопчики, деду, шалаш его у кладбища, найдёте?

– Найдём! – хором ответили внуки.

До кладбища было километра четыре.

– Пойдём на станцию, оттуда на товарняке докатим, – предложил Вовка.

– Пошли! – согласился Сашка, загоревшись желанием прокатиться.

Но на ветке в сторону кладбища стоял только один вагон, и тот без паровоза.

– Придётся топать по шпалам, – вздохнул Вовка. – Этот путь мимо кладбища идёт.

– Откуда знаешь? – спросил Сашка.

– А мы катались с ребятами, – важно ответил Вовка. – На ходу запрыгивали на ступеньку. Пошли…

– Вова, а вагон на уклоне…

– И что?

– Стоит, потому что на тормозе.

– Понял. Молодец! Пошли, знаю, где тормоз.

Они забрались на площадку открытого тамбура.

– Вот он. Сейчас крутну, – прошептал Вовка.

– Крути! – воскликнул Сашка. – Может, поедет…

К их радости, вагон стронулся с места и пополз, стуча на стыках. Уклон увеличивался, вагон стал набирать скорость; вот из виду скрылись здание вокзала и поле станционных путей. А вагон всё катился и катился. Уже проехали кладбище. Но вот путь выровнялся, замелькали медленней шпалы, и реже застучали колёса. Вовка вспомнил про тормоз, когда услышал свист паровоза. Держась за поручни, он крикнул:

– Санька, паровоз догоняет, прыгай!

Они скатились в траву, что росла у насыпи.

– Спрячь башку, – закричал Вовка. – Могут заметить!

Сашка вжался в землю. Когда мимо проезжал паровоз, он втиснулся в траву, чтоб его не заметили машинисты, которые, как думал он, будут бить долго и больно. Но паровоз прогрохотал мимо. Дети, испуганно оглядываясь, подались к картофельному полю. В узле звенели стекляшки, одна сторона его была мокрой и пахла растительным маслом.

– Давай развяжем, посмотрим, – предложил Сашка.

– Нечего глядеть, всё и так понятно, – ответил, махнув рукой, Вовка.

Семён Рязанцев с радостью встретил внучат, усадил их на траву, накормил печёной картошкой, побранил за то, что разбили банку с маслом, и проводил в сторону дома, попросив старухе передать:

– Скажите, пусть не ждёт, дома не появлюсь, пока не явится просить прощенье; умру, а не приду.

Оставшись один, он взял в руки старую винтовку, всю облезлую, к которой, как пояснили ему, патронов нет. Он пытался возразить, что и не стоит тащить её в поле, но ему велели принять оружие, как положено по сторожевому уставу. Вытащив затвор, он начал его чистить тряпкой, напевая старинную песню, которую пел в гражданскую войну: «Винтовочка, винтовочка, подруженька моя, на первой остановочке тебя почищу я». Но вскоре, бросив на землю затвор, он стал чесать голову и спину. Чесался долго, но зуд продолжался. Тогда он стянул с себя рубаху, и стал ловить вшей. Собрался было потрясти одежду, но, подумав, оделся. «Размножайтесь, бесовы дети, – прошептал. – Я вас не трону, потому что сгодитесь для одного дела». Сморщившись и высунув язык, он продолжил чесаться.

42

Август – время, когда убирают урожай. Но начались дожди. Пройдёт ливень, превратит почву в грязь, и только попытается взяться за обычное дело солнце, как снова наползают на него воздушные глыбы.

– Ты что сидишь у окна? – спросила Агафья Кирилловна Сашку. – Не нравится погода?

– У меня кошки на душе от неё скребут, – серьёзно ответил малыш.

Агафья Кирилловна рассмеялась, ставя на кухонный стол тарелки.

– Расскажи, какая душа у тебя, Саня?

– Душа, как душа, – обиделся внук.

Из комнаты вышла Анна, заглянула в котёл, в котором бабка грела воду.

– Каково тяте, – сказала, взглянув на мать. – Шла бы, извинилась, разве так трудно?

– Ну, конечно! – вспылила бабка, – полечу, поклонюсь: приходи кровушку мою допивать. Не дождётся!

– Баба, баба! – крикнул Сашка, тыча пальцем в окно. – Деда идёт! Устал бедненький, с палочкой, дождь, а он в шубе.

Семён переступил порог, потряс бородёнкой и произнёс: «Здрасьте.»

– Здорово. Чего не являлся? – без злости спросила Агафья Кирилловна.

– Сторожить надоело, а то бы и до зимы не пришёл.

– Батюшки! – воскликнула, хлопнув в ладоши, Агафья Кирилловна. – Ты месяц не мылся, кожа, видать, грязью покрылась!

– А я специально не мылся, чтоб принести тебе кое-что.

Он бойко сбросил с себя полушубок, следом – грязный пиджак, рубаху и принялся трясти тряпьё. На пол посыпались вши. Бабка заметалась по кухне, а Семён приговаривал:

– Вот тебе, сука, да чтобы они кровь твою иссосали!

Тряс он одежду до тех пор, пока не закончился у него запас ругательств. Анна стала сметать веником насекомых на железный лист, прибитый у печи. А Сашка забрался на стол, откуда испуганно таращил глазёнки на происходящее.

– Баба! – крикнул он. – Вошка у тебя на ноге!

Агафья Кирилловна, сбросив вошь, принялась уговаривать старика:

– Угомонись, Семён, не будь дитём малым, и так кучу наколотил.

Она посадила деда на лавку и заперла на защёлку дверь.

– Не закрывай, – сказал, косясь на жену, Семён. – Не удержишь, посижу и уйду.

– Потом, уйдёшь, – успокоила его Агафья Кирилловна. – Отдохни только.

Пот катился каплями по щекам деда и терялся в бороде.

– Подай, старуха, полотенце! – захрипел сипло он. – От жары сгорю, приоткрой дверь, уморить хочешь? А то в окно выпрыгну!

– На пол сядь, – подсказала Агафья Кирилловна. – На полу прохладней.

Дед, послушавшись, перебрался на пол и, щурясь, поглядывал, как Анна горячим утюгом давит вшей.

– Всех не передавишь, – ехидно протянул он. – Вон ещё одна ползёт, да и не всех я выбил. Ой, тошно мне… – Он вытянулся на полу.

Сашке показалось, что дед не дышит, и вспомнил, как он говорил: «умру, а не возвращусь!»

– Баба! – закричал он. – Дед помер!

Агафья Кирилловна выскочила из комнаты; вдвоём с дочкой они перенесли Семёна на кровать.

– Ничего не случилось, пошли, Анна, – сказала Агафья Кирилловна. – Отоспится, ещё злее будет.

Семён, щурясь, посматривал на них.

– Чем старее, тем глупей становится человек, и не втолкуешь такому, что хорошо, а что плохо, – проговорила Анна, подкинув в печь дрова.

Семёна одолевал зуд. По мере того, как жарче становилось в дому, вши ожесточались, становились злей собак. И то ли слова дочери заставили вскочить его, то ли это из-за распоясавшихся паразитов, но он встал и отправился в кухню. Анна в это время засовывала в печку его рваный пиджак. И тут дед обмяк и успокоился. Раздевшись догола, он влез в корыто, залитое водой.

– Ну, вот, – сказала бабка, натягивая на старика рубаху. – Стал на человека походить.

– Спасибо, старуха! – по-доброму ответил Рязанцев, прихлёбывая чай с молоком. – Сижу в тепле, и душа радуется.

– Я добра тебе желаю, – сказала, улыбнувшись, Агафья Кирилловна, и подлила старику молоко в чай, – а ты волком на меня смотришь.

– Нет, не найти мне такую старуху, – сказал, хитро прищуриваясь, дед.

43

Погода резко изменилась. В небесах, насыщенных испарениями, замелькал жаворонок – то взмоет вверх, то летит к земле, то зависнет в пространстве, порхая крылышками. Трава у дорог, листва тополей, берёз, картофельные поля – всё в округе сомлело от жары. Давно не было такого августа.

Сашка мучился от зноя – то закрывался в кладовке, то бежал с мальчишками на реку, где плюхался около берега.

Как-то бабка Агафья оставила его дома одного – Семёна отвезли в больницу, а Вовка бегал с мальчишками. Плотно покушав картошки, малыш вышел в сени и подошёл к деревянной кадушке с водой. Отодвинув крышку, он черпнул ковшом воду. Дверь была открыта. Испытывая желание напиться, он увлёкся и не заметил, как ступил на крыльцо дядя, с чемоданом в руке. Напившись и зацепив ковш за край кадушки, Сашка его увидел.

– Здорово, карапуз! – сказал дядя, и подал Сашке руку.

Малыш почувствовал мягкую ладонь, и увидел ногти блестящие, словно они вымазаны в масле. А дядя посмотрел на него из-под косматых черных бровей синими глазами. «Длинноносый», – подумал Сашка, но, обратив внимание на густой, с прожилками седины чуб, решил, что дядя вполне красивый.

– Тут Рязанцевы живут? – спросил гость.

– Тут, – улыбнулся Сашка. Он не знал, почему улыбается, но уж так у него получилось.

– Ты Вова Ерёмин?

– Нет, Вовка – мой брат, – ответил Сашка.

– Значит, ты – Саша; а хозяйка где? Мне бы её увидеть.

– Баба придёт, – отвечал малыш, и кивнул дяде головой, предлагая идти вслед за ним. – Садись на скамью или на табуретку, только табуретка качается.

– Тогда на скамейку.

Незнакомец достал из кармана пахучий платок.

– Душно у вас.

– Зато вода в кадке холодная, хочешь, принесу? – предложил Сашка и, не дождавшись ответа, выскочил в сени и, пыхтя, зачерпнул воды в ковш. Дядя попил.

Появилась Агафья Кирилловна. Гость поднялся:

– Вы Агафья Кирилловна Рязанцева?

– Ну, я.

Бабка уставилась на гостя.

– Тогда будем знакомы, я Алексей Трофимович Скачков, – сказал гость, протянув ладонь старухе. – Я муж Ксении Семёновны.

Лицо старой Агафьи засветилось.

– Вы от Ксении? – изумившись, выдохнула она. – Жива…

– От неё, – ответил Алексей Трофимович.

– Что же сама не приехала – мать ей насолила или дети?

Старуха смахнула слезу и заморгала часто-часто.

– Думаю, скоро увидитесь, – ответил гость. – А пока она привет передала.

Как же хотелось старухе высказать гостю всё, что накопила она за годы, спросить, о чём думала дочь, уехав от детей. «Видно, хорошо жила, раз не вспоминала про нас» – последнее, что она подумала, но сказала другое, вздохнув и голову держа гордо:

– Время трудное пережили, детей подняли, сейчас прожить сможем и без помощи… – Глянула на гостя. – А вы где проживаете?

– Далеко, пешком полжизни идти, – сказал Алексей Трофимович.

– Это где ж?

– На Севере есть полуостров Таймыр, так вот, там город строится, и поднимается он не по дням, а по часам, – увлечённо сказал Алексей Трофимович.

Он положил ладонь Сашке на голову и сказал:

– Лес там, Саша, крохотный, настоящая тундра. Там и строится красивый город под названием Норильск, где твоя мама живёт и поджидает тебя, такого хорошего мальчика. – Он улыбнулся, и добавил: – Ну, что, поедем, Саня? Сначала на поезде, потом на пароходе. Поедем?

Сашка слушал дядю, широко открыв рот, и ему казалось, что он может долго его слушать.

– А когда мы поедем, дядя Лёша? – выпалил он, очнувшись.

– Не торопись, – вмешалась Агафья Кирилловна. – Дай отдохнуть человеку. А вы идите в комнату, полежите, а я кушать приготовлю, – вежливо обратилась она к гостю.

Гость удалился; но вскоре из комнаты послышалось:

– Мамаша, чемодан откройте, в нём продукты, так вы их пустите в дело.

Услышав это, Сашка подбежал к чемодану и, не обращая внимания на кулак бабушки, который замаячил, щёлкнул замком.

– Баба, чего только нет! – воскликнул.

Он стал извлекать из чемодана кульки с конфетами, банку свиной тушёнки и банки консервные. Бабушка, стоя рядом, удивлялась ассортименту продуктов. А Сашка продолжал доставать из волшебного чемодана сливочное масло, окорок, сгущённое молоко и кофе. Бабка Агафья тут же конфисковала у него все продукты, даже конфеты, оставив ему только одну. Сашка хотел было пожаловаться дяде на неслыханный грабёж, но когда переступил порог, то увидел, что тот лежит на дедушкиной койке. Он заорал:

– Дядя Лёша, там вши!

Алексей Трофимович вскочил, как ошпаренный, и стал отряхиваться. Бабушка, красная от смущения, стала оправдываться:

– И никаких вшей нет.

Она выпроводила Сашку из комнаты, но тот промямлил, что поймал вчера сам две жирные, однако, глянув на грозное лицо бабули, замолчал.

На другой день Алексей Трофимович решил отправляться в путь.

– Могу с собой взять обоих внуков, – сказал он.

– Нет, Вова не захочет уезжать, – грустно глянув на Сашку, отвечала Агафья Кирилловна.

– Тогда нам вдвоём с Сашей придётся в путь пускаться, – сказал Скачков. – Мне нельзя задерживаться.