Сашка

– И что, – Полина посмотрела на Сашку, – идти не можешь? Горе моё.

Взяв мешок в руку, она подставила малому спину и, кряхтя, потащилась к насыпи, надеясь, что по шпалам идти будет легче. Мимо потянулись массивы леса. Стало темнеть. Над горизонтом появились звёзды.

– Идти ещё далеко? – спросил Сашка. – Идём, идём, а домов нет, так и устанем. Давай дровишек прихватим – вон их сколько.

Полина засмеялась:

– Сам сидишь на загривке, а ещё дровишек хочешь прихватить.

Наконец показались огни домов. Полина остановилась, чтобы дух перевести:

– Скоро дойдём.

Она встряхнулась и постаралась идти быстрей. А Сашка залюбовался огоньками, которые сияли и сливались в полосы.

31

Сорок четвёртый год завершался. Война продолжалась, и тяжесть её чувствовалась даже в сибирском тылу. Тем более, что голод усугублялся холодом.

– Когда конец войне… – вздохнул Ерёмин, наклоняясь над сапожным столиком.

Сидя на скамье, Семён Рязанцев покуривал самосад.

– Не видать ей конца, – поддержал он, затягиваясь дымом.

– Раньше, – забасил Ерёмин, – к Новому году баба накупит всего, стряпню затеет, пышек наварит, нажарит, а теперь даже промочить нечем горло. – Он ловко раскроил кожу.

Семён наблюдал за ним:

– Что шьёшь?

– Тапочки; надо к вечеру сшить, а то со жратвой плохо.

– Со жратвой плохо… Мальчишек в приют надо бы увести, кормить нечем, – высказался Рязанцев. – Своей говорю: давай отведём, чего морить, им там лучше будет, а она – жалко. Чуток погляжу, а то отведу сам.

– Лучше не будет, отведи, – согласился Ефим.

Открылась дверь, вошла Василиса, придерживая под руку плачущую Агафью Кирилловну.

– Что стряслось? – спросил, привстав, Ефим.

– Ребяток в приют отвела и ревёт, свету белого не видит, – сказала, скинув с головы платок, Василиса.

Агафья Кирилловна села на табурет, прикрыв лицо ладонями.

– Чего ты! – вскочил с места Семён. – Им там будет сытнее!

Агафья Кирилловна стала успокаиваться.

– Не знаю, – хриплым голосом сказала. – Надо бы забрать…

– Правильно, сватьюшка, – поддержала Василиса, – забери, если невмоготу.

– Чего забери? – вмешался Семён. – Повременит пусть.

– И правда, может, повременить, Агаша? – спросила Василиса.

– Повременю, – согласилась Агафья Кирилловна. – Привела я их, а директор, женщина, похоже, хорошая, за руку обоих повела. И сдавило у меня в груди, – вытирая слёзы, рассказывала Агафья Кирилловна. – Пошла я и до дома ревмя ревела.

32

Воспитательница выкупала братьев и выдала им одежду. Пока у братьев страх не прошёл, они друг на друга смотрели, как бы спрашивая: «Надо это или нет?». Тётя повела их по коридору; вслед за ними потянулись дети – рослые и маленькие. Некоторые кричали:

– Новенькие! Новенькие!

Вошли в спальню, заставленную кроватками.

– Тут будете спать, – сказала воспитательница, показав братьям на койки, заправленные простынями. – А сейчас с ребятами познакомьтесь.

Большеголовый мальчик сдерживал толпу малышей, напирающую с боков. Он был крупней других.

– Рыбин, – воспитательница обратилась к нему, – знакомьтесь, но не шумите.

Уходя, она оглянулась. Ребятишки обступили Ерёминых, разглядывая их. Большеголовый улыбнулся и сказал:

– Чего приуныли, воспитательница вернётся.

– А вы приютские? – спросил Сашка.

– Приютские. – Ответил Рыбин. – А вы не приютские?

Он положил ладонь Сашке на голову; малыш попытался удержаться, чтоб не поддаться, но закачался.

– Эй! – закричал Вовка. – Убери клешню!

– Ух, ты! – головастик надул щёки. – Тебя не трогают, так стой! – Но он опасливо глянул на кулаки Вовки.

– Это мой брат, – сказал Вовка. – За него я рожу хоть кому намылю!

– Точно, – подтвердил Сашка, – он запросто отлупит тебя.

– А жаловаться не побежит? – отвечал головастик, усмехнувшись.

– Он не ябеда! – возмутился Сашка.

– Тогда пусть сладит со мной.

Он ухватил Вовку за рубаху и дёрнул на себя. Мальчишки стали полукругом, предвкушая зрелище.

– Отпусти! – сжав зубы, прошипел Вовка.

– Ага, струсил!

– В другой раз почешу о тебя кулаки, – сохраняя спокойствие, отвечал Вовка.

Видимо, большеголового взбесило спокойствие новичка, он толкнул его; Вовка, не удержавшись, упал на постель.

– Поднимись! – зашипел головастик.

Вовка вскочил. Замелькали кулаки. От неожиданности головастик закрыл лицо руками. Но, получив удар в живот, упал на пол. Мальчишки зашумели. Сашка засмеялся. Но тут один мальчик, рыжий, глянув на ребят и Рыбина, зашипел:

– Лыбитесь… а он нашего побил.

Послышались злые голоса, к рыжему подошли ещё двое мальчиков. Вовка стал спиной к стене. Сашка подскочил к нему и стал рядом.

– Уйди! – тяжело дыша, отпихнул его Вовка.

Головастик поднялся с пола. Четверо подступили к Ерёминым. Вовка снова оттолкнул брата, но тот вернулся. Один из мальчишек спросил:

– Будешь драться?

Вовка промолчал, глядя исподлобья. Рыжий вдруг замахнулся. При этом, Сашку зацепил кулаком. И Сашка, как собачка, вцепился в кулак зубами. Раздался крик. В комнату вбежала воспитательница. Мальчишки стали оттаскивать Сашку в сторону, отчего хозяин кулака заорал ещё громче.

– Ерёмин, отпусти, ему больно! – приказала Лидия Ивановна.

Но Сашка мотнул головой и, как бульдожек, сжал ещё сильней зубы, вращая глазами. Подошёл Вовка:

– Отпусти!

Сашка послушно отошёл.

– Что произошло? – спросила воспитательница.

– Ничего, – ответил Рыбин, прикрыв ладонью синяк.

– Вижу, что ничего; но глядите, чтоб больше такого не было, – пригрозила воспитательница. – А тебя, – она глянула на Сашку, который высунул голову из спины брата, – придётся наказать.

Она резко повернулась и ушла. Некоторое время мальчишки стояли молча. Первым заговорил большеголовый:

– Мириться давай, – он подошёл к Вовке и робко подал ему руку. Вовка пожал её.

– Мирись тоже, – головастик обратился к рыжему.

– Ага, мирись, глянь… – зашипел тот, показав круг на руке, который отпечатал зубы.

За дверями, прислушиваясь, стояли Лидия Ивановна и директор.

– Ничего, помирятся, – сказала директор.

– Помирятся, конечно, но это оставлять так нельзя. Младшего хотя бы на час надо закрыть одного.

– Что вы, Лидия Ивановна! – возмутилась директор. – Как можно такого крошку в карцер!

– Но он всех тогда перекусает! – настаивала на своём воспитательница.

33

Агафья Кирилловна часто навещала приют. Старший внук на вопрос, как им здесь живётся, только мотнул головой, а младший прижался всем тельцем к ней, и, заплакав, сказал:

– Забери нас, бабуля, слушаться будем тебя, – голосок жалобный. – Ну, забери!

Агафья Кирилловна, прослезившись, сказала:

– Кушать нечего, милый мой…

– А мы мало кушать будем, баба, забери! – ныл Сашка, гладя ей руку, слёзы на морщинистой руке оставили влажный след.

– Потерпите, ребятки, – как-то сказала бабка. – Скоро Новый год, подарки получите, тогда я и заберу вас.

– Я свой подарок домой отнесу, – сказал Вовка.

– Я тоже, – поддержал Сашка.

– Молчите, не успеете получить, как съедите, – сказала, засмеявшись, бабка.

Сашка промолчал, потому что не знал, что такое подарок. Зато после ухода бабушки он повеселел, стал бегать по коридору и кидаться кубиками в ребятишек, за что они тоже швыряли в него игрушки.

После ужина дети потянулись в спальню. По обыкновению, спать никому не хотелось. Воспитательница стала успокаивать детей, потом принесла книгу и стала читать вслух сказки. Приютские дети слушали её, сев на кроватях. Тогда она выключила свет и со словами: «Спите, ребятки, поздно», вышла, прикрыв дверь.

– Вова, – шепнул Сашка, – знаешь, что?

– Что?

– Я люблю, когда темно, ты тоже?

– Нет.

– Дурак.

– Встану, получишь дурака! – сказал Вовка.

Кто-то подкрался к ним.

– Эй, Вова! – позвал голос.

– Кто это? – откликнулся Вовка.

– Рыбин и Лёнька, – шёпот из темноты. – Знаешь, зачем мы пришли?

– Зачем? – одновременно спросили братья.

– Пошли сову смотреть?

– В Красном уголке? – спросил Вовка.

– Да. Пойдёшь?

– Пойду! – согласился Вовка, спрыгнув с кровати.

– А я? – спросил Сашка, и вылез из-под одеяла.

– Не ходи, – шепнул Рыбин, – испугаешься: у неё глаза горят, как головёшки.

– Пусть идёт! – сказал Вовка. – Всё равно не отстанет.

Мальчишки прошмыгнули к концу коридора, шлёпая босиком. Лёнька приоткрыл дверь Красного уголка; полоска света легла на пол, головы мальчишек втиснулись в щель.

– Вон она, – проговорил Рыбин.

Из угла блеснули глаза.

– Давай её утащим, – предложил Лёнька.

Он стал двигаться вдоль стены, остальные – за ним. До совы было уже близко, когда Сашка упал, запутавшись в собственных ногах. Сова захлопала крыльями, да так громко, что Рыбин попятился. «У-фф» – вздохнула сова. Вовка захохотал. Мальчишки поскакали на выход. Теперь упал Вовка, остальные – на него. Со смехом, все побежали по коридору, оставив Сашку одного в комнате. Услышав шум из угла, он тоже бросился к дверям и налетел на воспитательницу.

– Опять хулиганишь! – прошипела Лидия Ивановна. – Марш в постель!

Шлёпая босиком, Сашка вбежал в спальню и влез под одеяло, не зная, кого испугался больше – воспитательницу или сову. «Теперь запрёт меня к крысам, – подумал он, кутаясь в одеяло». Он уснул, и ему приснилось лицо бабушки, она улыбалась; но тут мимо проплыла голова Рыбина, следом – голова Лидии Ивановны. Она раскрыла рот, но вместо слов сказала: «У-фф».

В спальню вошла воспитательница. Она обошла детские кровати, поправляя одеяла и подушки. «Бедные сиротки, – подумала воспитательница. – Но нельзя не быть строгой к ним, а в принципе они все хорошие, и я люблю их, и хотела бы, чтоб сложилась у них в жизни всё хорошо». Она ласковым взглядом окинула детвору и вышла, прикрыв за собой дверь.

34

Война принесла много горя горожанам, ни взрослых не пощадила, ни ребятишек. Но были и радости. Письмо с фронта – радость, гитлеровцы отступили – радость. И детский приют к Новому году постарался доставить воспитанникам радость, побаловать подарками. Однако кульки с конфетами приготовлены были согласно прошлому списку, не учитывая поступивших недавно ребят, на что воспитательницы посетовали. Тогда старожилы стали коситься на новичков.

Сашка часто забегал в спальню, чтобы поднять подушку, потому что от ребят слышал, что в том году подарок клали именно сюда.

Поужинав, дети, сегодня необычно послушные, потянулись в спальню. Сашка, глянув под подушку, пристал к Вовке: почему подарок всё не несут? Брат отмахнулся от него, и тогда Сашка залез под одеяло и пролил слёзы на свою жизнь.

Рано утром директор и воспитательница внесли в спальню картонный ящик. Дети спали. Спал и Саша Ерёмин, измученный ожиданием радости. Женщины прошлись меж кроватками, разнося кульки. Первые утренние лучи солнца ложились на спящих детей. И светом озарялись глаза женщин.

– Пусть поспят, – поправив волосы, прошептала директор, и добавила: – Мало хорошего у них.

Стало светать. Кто-то из детей открыл глаза и, нащупав под подушкой подарок, заорал:

– Сони, гляньте!

Сашка сел на постели и глянул на мальчишку, который доставал конфету из кулька. И тогда, с волнением, он поднял краешек подушки своей, и там увидел свой подарок!

– И у меня есть! – захлёбываясь от радости, крикнул он.

Стали пробуждаться и рассматривать подарки воспитанники приюта.

– Вова, Вовочка! – воскликнул Сашка, толкая брата; тот открыл глаза. – Смотри, смотри! – показал ему на кулёк. – Глянь у себя.

Вовка, зевнув, посмотрел в мешочек, и сунул его назад, собираясь спать. Тогда и Сашка положил под подушку свой кулёк и лёг тоже. Но спать ему не хотелось. В спальню вошли директор и воспитательница.

– Здравствуйте, дети! – торжественно произнесла директор. – Поздравляем вас с Новогодним праздником!

– Спасибо! – послышалось дружно.

Сашка сел и тоже крикнул, но когда все уже смолкли: «Спа-си-бо!» В комнате стало тихо. А потом раздался хохот. Смеялись дети, смеялись взрослые. Конечно, смеялись все потому, что у всех было хорошее настроение. Сашка посмотрел на брата. Тот не смеялся. «Он надо мной смеяться не будет» – подумал малыш. И заулыбался сам. Все посмотрели, кому это улыбается Ерёмин. В дверях, в слезах, стояла Агафья Кирилловна.

– Извините, товарищ директор, – с волнением произнесла она. – Пришла я за внуками, невмоготу без них.

Сашка, сорвавшись с места, подлетел к бабушке.

– Вова! – кликнула бабка. – Пошли собираться!

Директор повела Агафью Кирилловну и детей в приёмную комнату. Пока внуки одевались, Агафья Кирилловна всё ссылалась на то, что она не в силах обходиться дальше без внучков.

– Понимаю вас, бабушка! – горячо ответила директор. – Но, если будет вам снова тяжело от недостатка, приходите, я помогу – ребяток возьму обратно.

Агафья Кирилловна, поблагодарила добрую женщину и, с ликованием в душе, пошла с малыми домой.

– Баба! – воскликнул Сашка, остановившись у сарая с покосившейся крышей. – Помнишь, как шли сюда?

– Конечно, помню, – отозвалась бабушка.

– Тут висела кошка на проводе…

– Вон она, висит, – перебил Сашку брат.

– Правда! – воскликнул Сашка. – Та самая! Бедная киска, мы тебя снимем и в огороде похороним.

– Как можно в огороде кошек хоронить, Саша, – возмутилась Агафья Кирилловна.

– А мы уже закопали одну у колодца, а другую – под окном.

– Батюшки, когда же вы их хоронили? – сморщившись, спросила бабка.

– В огороде одну летом, а другую у окна, когда земля замёрзла, – рассказывал Сашка.

– А ты чего молчишь? – обратилась бабка к Вовке, – ты ведь хороводил ими.

– Нет, нет! – воскликнул Сашка. – Будет Вовка кошек хоронить, это мы с Борькой.

Увидев мальчиков в окно, выбежала на крыльцо Анна, в дверь высунул голову Семён Рязанцев.

– Гостей встречайте! – махнула рукой Агафья Кирилловна. – Прилетели милые голубки, – нежным голосом проговорила она, стряхивая снег с обоих малышей.

– Баба! – отчаянно закричал Вовка.

– Чего кричишь?

– Подарки оставили… – плачевным голосом промямлил он.

– И бог с ними, оставили, значит, говорить поздно.

Подбежал Сашка:

– Не бог с ними, вот они оба! – заявил он и вытащил из-за пазухи подарки.

Бабка высыпала конфеты из одного кулька в тарелку, а Сашке шепнула:

– Зови всех чай пить, Новый год встретим… – сказала, вытерев слёзы.

Шумно стало в доме Рязанцевых, радость жизни возвратилась к старикам. Взбодрилась Агафья Кирилловна, а Семён стал реже кричать на неё, Анна же домой спешила с работы, чтоб побаловаться с малышами.

35

Совместный труд сблизил Василия Рязанцева с Зоей Дмитриевной. Живя в общежитии, он посещал Одинцовых. Родители Зои встречали его приветливо, поили чаем, расспрашивали о его военной службе, о ранениях.

Но как-то он не пришёл на работу, а вечером – на занятия. Зоя Дмитриевна отправилась проведать его, в общежитие. Ей сказали, что он в больнице – открылась рана.

Она вошла в палату и присела на краешек постели его. Свежий, розовощёкий! Кто бы подумал, что у него критическое состояние.

– Как, Вася, дела? Что с тобой? – волнуясь, спросила она.

– Ничего, скоро на работу.

– Как скоро?

– На днях, а может, и раньше, – пошутил Василий.

Больше месяца пролежал он в палате. Зоя Дмитриевна его навещала. Придя, она садилась на край его постели, и молодые люди разговаривали, или, молча, просто смотрели друг на друга. Василий ждал её и волновался, если она опаздывала даже ненадолго.

Как-то выдалась хмурая погода, в окна больницы накатывалась тень. Затаив дыхание, Василий прислушивался к шагам в коридоре. «Вчера в это время она была здесь» – мучила его мысль. Он давно понял, что любит её. «Сегодня предложу выйти ей за меня» – решил он, при этом в груди почувствовал волнение.

Но она не пришла сегодня. Не приходила и в последующие дни. Чего он только не передумал. Врач на утреннем обходе задержался у его постели; покачал головой и насупился, заметив выражение его лица.

– Возьмите себя в руки, товарищ, что с вами? Так никогда не поднимем вас, – строго сказал.

К вечеру Василию стало плохо. Поднялась температура. Медсестра постоянно клала ему на лоб резиновую грелку со льдом.

В больницу вошла Зоя Дмитриевна. Её здесь знали, поэтому без лишних вопросов выдали халат и сандалии. Она быстро поднялась на второй этаж. Её встретила медсестра. На вопрос: «Как мой больной?», сказала: – Вы кстати, у него кризис.

Зоя Дмитриевна, расстроенная известием, поспешила в палату. Рязанцев лежал, раскинувшись, на шее его блестели капли пота. Она села рядом и поправила съехавшую со лба его грелку. Василий открыл глаза.

– Пожалуйста, пить дайте… – с трудом произнёс.

Зоя Дмитриевна поднесла стакан воды к его губам. До утра просидела она у больного. Он порой приходил в себя, но опять терял сознание. В короткие минуты просветления он говорил, что ему стало уже хорошо, и гладил руку ей. И начинал бредить. И она в этом бреду услышала много и про себя – и то, как он любит её, и как хотел бы жениться на ней, только вряд ли она согласиться замуж выйти ещё раз за моряка. Он ловил её пальцы, а когда находил, то прижимал их крепко к груди. Она сидела, не двигаясь, боясь неловким движением причинить ему боль. Только под утро, когда солнце осветило комнату, он уснул, и дыхание его стало ровным. В палату вошла медсестра; увидев клевавшую носом сидельцу, улыбнулась и сказала:

– Девушка, пробуждайтесь!

Зоя Дмитриевна встала и посмотрела на неё, не понимая, где она находится.

– Доброе утро! – поприветствовала её медсестра и добавила: – пусть поспит, ему это нужно, а вам ни к чему мучить себя.

Они спустились к гардеробу, переговариваясь.

– Я ему скажу, как он проснётся, что вы просидели возле него всю эту ночь, – хитро улыбаясь, сказала медсестра. – Только на брата, как вы сказали, он не похож.

– Вы правы, он жених, – смущённо ответила Зоя Дмитриевна.

– Ну, это больше, чем брат! – воскликнула шутливо медсестра.

Зоя Дмитриевна отправилась на работу. Она шла, дыша ароматом утреннего воздуха, понимая всё ясней, что Василий ей дорог, недаром она скучала по нему эти дни, когда была отправлена в командировку. И вспомнила, о чём больной говорил ей в бреду, понимая, что это скажет, лишь выздоровеет.

Вечером ей позвонила медсестра, передала "привет" от Василия и то, что хочет он её видеть. И добавила, что больному лучше. Зоя Дмитриевна поблагодарила медичку за хорошую новость и направилась в больницу.

36

Пришла весна. У оград домов и бараков сгорели острова снега.

Под окном, на завалинке, грел на солнце кости старик Рязанцев. Он поглядывал на покосившийся забор, на калитку, вздыхал, потирал ладони, тянул самосад и думал о чём-то своём.

– Деда! – нарушил его потусторонние мысли Сашка. – Глянь, папироска погасла.

Семён, покачав головой, раскурил цигарку. Из сарая вышли Вовка с мальчишкой.

– Эй, бесенята! – позвал Семён. – Подойдите!

Бесенята переглянулись.

– А зачем? – спросил Вовка.

– Идите, раз зову!

Дети подошли.

– А ну, покажи, отшельник! – крикнул дед, глядя на Вовкиного друга. – Покажи, что прячешь в рукаве!

– Нет ничего, – ответил пацан, руку спрятав за спину.

– Нету, говоришь? – вскричал дед и, спрыгнув по-молодецки с завалинки, приподнял руку мальчишки вверх. Из рукава потянулся дымок.

– Курили в сарае! – заорал дед.

– Деда! – взмолился Вовка. – Это не табак, это мох.

– Курильщики… Курят табак, – ухмыляясь, сказал дед и смачно вдохнул в себя дым, потом поднёс к губам мальчишки цигарку. – На, втяни!

Тот опасливо посмотрел на деда и вдохнул в себя: «Крепкий!»

– Не так, – подсказал Семён. – Тяни шибче.

Мальчишка, затянувшись, закашлялся, из его глаз покатились слёзы; прикрыв рукой рот, он потрусил за сарай. Семён пощипал бородёнку и подал цигарку Вовке. Тот поднёс её к губам и тоже глубоко вдохнул. И тоже закашлялся, и побежал за дружком. Семён затрясся от смеха, вытирая заслезившиеся глаза. Пока он смеялся, Сашка подобрал кинутый Вовкой окурок и, присев на корточки, стал его осматривать.

– Чего смотришь? – усмехнувшись, спросил дед. – Давай, затянись.

– И я побегу за ними? – спросил Сашка, показав на сарай.

– Погляжу, крепкий ли ты.

Сашка набрал в рот дым и, морщась, выдохнул.

– Не так, – подсказал Семён. И стал показывать, как надо правильно курить.

Сашка снова наполнил рот дымом, глядя на сарай, за которым слышался кашель, и вдруг вдохнул его, как учил дед. У него перехватило дыхание, он постучал себя по груди кулачком и закашлялся. Семён покатился со смеху, глядя, как трёт ладонью глаза и кашляет внук.

– Ну, как? – спросил он, прижав к себе Сашку, который смотрел снизу на него пьяными глазами.

Малый поднял вверх пальчик и, заикаясь, проговорил:

– Во-о как накурился!

Снова сел на завалинку Семён смотреть в одну точку и думать о своём.

– Старый пёс, отравил мальчишку! – послышался голос Агафьи Кирилловны через открытую дверь.

У порога над пустым ведром склонился Сашка, в рот пихая пальчики.

– Дальше суй, дальше, – учила бабка. – Вырвешь, легче будет. Хотела к Полине тебя взять, а теперь брата возьму.

– Вовка тоже курил, почему его?

– Ты вон зелёный.

– Не зелёный, возьми.

– Ладно, иди, одевайся, – сказала бабка, улыбаясь.

Сашка, сорвавшись с места, побежал одеваться. Спрыгнув с крыльца, он обогнал бабку и, оглянувшись, махнул дедушке рукой.

– Баба, скоро листики появятся? – Сашка решил поговорить…

– Скоро, весна на носу, – ответила Агафья Кирилловна.

– На носу? – спросил внук.

– На носу, – засмеялась бабушка.

Сашка с удивлением потрогал нос:

– Нет ничего.

– Зато под носом есть.

Сашка шмыгнул носом. Так и шёл он впереди бабки до пекарни. Когда подходили к ней, из двери выбежала Зина.

37

Весна устлала равнины зеленью. В городском парке заиграл оркестр. Но парней на танцплощадке было мало, в основном одни подростки.

– Согласись, стало трудиться легче, – обратилась к подруге Анна Рязанцева.

Сидя на лавке, расположенной внутри танцплощадки, они разговаривали.

– Как немчуру погнали, у меня такое же настроение, – сказала Неля.

– Только утром подниматься трудно, – сказала, вздохнув, Анна. – Кто меня разбудит завтра? Мама и Сашка у Польки, а батю самого не добудиться, разве Вовка проснётся. Может, со мной переночуешь?

– Меня дома потеряют, – пощипывая косу, ответила Неля. – Хотя давай раньше с танцев уйдём, я предупрежу.

Они поднялись: оркестр заиграл вальс Дунайские волны. Покружившись, подруги решили уйти. Контролёр спросила:

– Хотите погулять? Контрамарки возьмите.

– Мы не вернёмся, – пояснила Анна.

Это услышали толпящиеся у танцплощадки подростки. Один из них возмутился: «Почему контрамарки не взяли? Нам бы отдали». «Отдадим в другой раз», – смеясь, ответила Анна.

Напевая и переговариваясь, они пошли по ярко освещённой улице, словно паря над землёй. В смехе, в сияющих глазах они несли мгновения чудного возраста. Пожилой прохожий, увидевший их, покачал головой, подумав, что в стране такое трудное время, много горя, а эти девчонки хохочут.

Эй, прохожий, хоть на минуту оглянись на свою юность. Не она ли гнала тебя вперёд? Вспомни её взгляд, её силу. Что опасности ей? Что трудности? Себя не жалея, она на фабрике, заводе, в шахте работает порой две смены подряд или записывается на фронт, веря в победу, а не в гибель; с ней беда не беда, а слабый богатырём может стать!

38

С утра Полина отчитала дочь, а Сашке наладила подзатыльник. Сделав разгон детворе, она высказала:

– Когда полезным делом вы займётесь?

Зина не вытерпела:

– Мам, о чём ты? Я салфетку мережу, а Саше за дровами разве сходить?

Она в упор посмотрела на мать, на глазах её блеснули слёзы.

– Довольно хныкать, – смягчилась Полина. – Найду занятие я вам. Сходите за смолой. Наскребёте, а я наварю серы, и продадим. Мальчишки продают банками. Когда поедите, научу вас, как брать смолу.

Сашка загорелся:

– Пойдём, Зина, пойдём!

– Пойдём, – согласилась Зина и отложила рукоделье.

– Супу поешьте! – прикрикнула Полина.

Поев наскоро, дети начали вопросами надоедать Полине.

– Не терпится? – тётка с неудовольствием шикнула на Сашку, оттопырив губы, что говорило о плохом её настроении.

Сашка это знал. У, какой вид! Не зря как-то он решил, что тётка собралась на войну бить немца. На самом деле этот вид свидетельствовал о том, что задавать вопросы лишние ей не стоит, иначе можно заработать оплеуху. Как бы там ни было, дети вошли в чащу, перейдя речку по мосту.