Лёд для графини

Элеонора, сняв плащ, уже разминала затекшие плечи и наблюдала за мужем. Она видела, как, закончив с конями, он не сразу подошёл к разгрузке припасов, а замолчал и замер на месте. Его взгляд стал отсутствующим, сосредоточенным где-то внутри, а тело — неестественно расслабленным и одновременно готовым к мгновенному движению, как у кошки.

Она знала это выражение. Видела его перед Волчьей Осадой и в те редкие моменты, когда он диагностировал особенно сложный случай. Это была его рабочая маска. Маска целителя, но сейчас он смотрел не на пациента, а на окружающий лес.

Алексей стоял, закрыв глаза, слегка расставив ноги для устойчивости, его руки были свободно опущены вдоль тела. Со стороны это могло показаться минутой усталости или странной медитацией. Но не для Элеоноры. Она видела волны золотистого света, расходящиеся от её мужа вовсе стороны, как круги от брошенного в пруд камня.

Он пробыл в этом состоянии недолго, минуту, может, две. Потом медленно выдохнул, открыл глаза, и его плечи слегка опустились, сбрасывая невидимую тяжесть.

— Всё чисто, — просто сказал он, поворачиваясь к ней. — На пол лиги вокруг ни волков, ни медведей, ни подозрительных двуногих. Можно отдыхать спокойно.

Элеонора подошла ближе, её глаза горели любопытством.

— Алекс… Только что. Что ты делал? Я видела, как ты… ка от тебя пошли волны. Что это было?

— Я проверял, что есть вокруг нас. Это очень похоже на то, как мы осматриваем больного, только без самого больного. Тогда «взор» показывает всё, что есть вокруг. Надо только объяснить ему, какую жизнь показывать, а какую нет.

— А зачем?

—Помнишь, я рассказывал тебе про мелких вредных…

— Бесов? Конечно, помню! Я потом неделю их боялась и руки постоянно мыла!

— Поскольку они живые и мелкие, то я их называю микроорганизмы. Не все из микроорганизмов хотят нам навредить, но они есть везде. Поэтому, если ты попробуешь смотреть без цели и указания что не показывать, то увидишь сплошную рябь перед глазами. Пожалуй, только где-то на берегу океана будет не так. Там йод всю эту мелочь убивает. Попробуй сама увидеть, например, всё, что больше муравья.

Элеонора зажмурилась и по золотистому свечению Алексе понял, что она подключила «взгляд»

— Ой, а мелкие искорки это кто?

— Это всякие насекомые. Их всегда вокруг очень много, если не зима, конечно.

— А чёрточки, это червяки в земле, верно? А вон там толстая колбаска — это, наверное, крот!

Дальности действия взгляда Элли хватало шагов на пять. Она постоянно начинала концентрироваться на обнаруженном объекте и сканирование срывалось, но это её ничуть не огорчало, потому что новизна ощущений компенсировала неудачу попыток нащупать что-то дальше края поляны.

— То есть, — подвела итог Элеонора, — мы можем ощущать жизнь на расстоянии. Это так ты убил того люпуса?

Алексей кивнул,

— На расстоянии мы можем делать всё то же самое, что и вблизи, просто сил тратится гораздо больше. Если бы люпус был рядом, убить бы его в плане затрат энергии было бы гораздо проще. Вот, только, если бы он был ближе, то у него ещё были зубы и лапы с когтями. А был бы он дальше, мне бы могло и не хватить сил, чтобы выжечь ему мозги.

— А что можно ещё? Как их отпугнуть?

— Можно дать болевой импульс в нервы. Это, как кипятком ошпарить. Можно ускорить сердцебиение, и зверь будет волноваться, испытывать страх. Если сердце будет биться слишком часто, это может привести к инфаркту или инсульту. Можно создать приток лимфы к глазным нервам. Отёк передавит нервы и наступит частичная или полная слепота до спадания отёка. Можно уменьшить приток крови к мозгу, и зверь уснёт или потеряет сознание. Много чего можно, если знать внутреннее устройство «пациента».

— А как определить намерение? Может это мирный зайчик?

— Это трудно описать, это надо почувствовать. Вот, как раз, комары прилетели. Посмотри, чем их намерения отличаются от бабочек, — Улыбнулся Алексей. помахивая рукой над головным платком Элеоноры.

— Ой, — снова вырвалось у молодой женщины, — какие злые!

— Это не злость, Элли, — поправил её муж, — В природе нет злости или доброты. Это жажда крови, голод.

Элеонора увидела короткую вспышку и облако комаров осыпалось на землю чёрным дождём.

— А как ты видишь меня? — С румянцем на щеках спросила она Алексея.

— Твой след… — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тёплая искорка, — твой след очень спокойный и тёплый. Как солнечный зайчик. Точнее, как два солнечных зайчика.

Элеонора покраснела, отводя взгляд. Но вид у неё был очень довольный.

Алексей протянул жене изготовленный во время разговора бутерброд — толстый ломоть ржаного хлеба, смазанный свежим маслом из их погреба и прикрытый ломтиком твёрдого, чуть солоноватого сыра. На разостланной между ними на траве чистой холщовой тряпице лежало ещё несколько таких же незамысловатых, но сытных «дорожных сэндвичей»: с сыром, с тонкими пластинками душистого копчёного сала и с тёмными, почти чёрными полосками вяленой оленины, которые им заботливо завернули в отдельный свёрток.

Он откусил от своего хлеба, и разговор как бы сам собой перешёл на бытовые, простые темы: что вкуснее на привале, жирное сало или суховатый сыр, далеко ли до ручья за водой, как Угль сегодня ведёт себя почти образцово. Элеонора послушно жевала, кивала, но её взгляд, полный задумчивости, блуждал по опушке леса.

Теперь она смотрела на окружающий их мир уже не только как на красивую, меняющуюся картинку из деревьев, света и тени. В её сознании, подогретом увиденным энергетическим образом, эта картина ожила, задвигалась, наполнилась совершенно новым содержимым. Она понимала, что для них, а это не пейзаж, а удивительная вселенная множества жизней, каждая из которых в эту самую секунду бегает, суетится, прячется, охотится, ест друг друга и порождает новую жизнь, чтобы та, в свою очередь, тоже бегала, ела и размножалась. Бесконечный, жестокий и совершенный в своей эффективности круговорот, где смерть одного — это обед для другого, а отжившее тело становится почвой для следующего роста.

— И так… без конца, — тихо проговорила она вслух, не осознавая, что мысли её вырвались наружу.

Алексей, отпивавший из фляги разбавленного водой яблочного сидра, опустил её и посмотрел на жену. В её глазах он увидел не страх, а то самое осознание, смешанное с благоговейным ужасом, которое сам испытывал, впервые осмыслив масштаб экосистемы.

— Да, — просто сказал он. — Без конца. Пока мы тут сидим и жуём свой сыр, в радиусе ста шагов от нас, наверное, десяток мелких драм закончился чьей-то смертью и чьим-то обедом. И начался десяток новых — с поиском пары, постройкой гнезда, откладыванием яиц. Это не хорошо и не плохо. Это просто… устройство мира.

— И мы тоже в нём? — спросила Элеонора, обводя взглядом их маленький, уютный островок безопасности на поляне. — Часть этого… устройства?

Алексей отломил ещё кусок хлеба, медленно прожевал.

— Самые что ни на есть активные участники, — ответил он. — Мы — крупные всеядные хищники, которые пока что находятся на вершине своей пищевой цепочки. Мы едим сыр (продукт жизнедеятельности травоядных), сало и мясо (плоть других существ). А завтра, если нам не повезет, мы можем стать частью пищевой цепочки для кого-то ещё — того же медведя или волчьей стаи. Мы не над этим. Мы — внутри.

Он посмотрел на её слегка побледневшее лицо и смягчил тон.

— Но у нас, в отличие от лисы или мыши, есть одно преимущество. Мы это осознаём. И можем… договариваться с миром. Как я сейчас — послал вежливое уведомление: «Я здесь, я сильный, не трогайте меня, и я не трону вас». Ну, а кто не понял, тот сам себе злобный буратина.

Элеонора кивнула, и её взгляд снова стал более твёрдым. Она не испугалась. Она приняла эту информацию, как принимала когда-то сложные уроки этикета или латыни — как новый свод правил, по которым живёт настоящий, а не придуманный в замковых покоях мир. Она взяла ещё один бутерброд, на этот раз с вяленым мясом, и откусила решительно.

— Значит, нам нужно быть сильными. И внимательными. Чтобы оставаться на вершине своей цепочки.

— Именно так, фрау фон Штейнфурт, — Алексей улыбнулся, и в его улыбке была странная смесь гордости, нежности и того самого, общего для них обоих понимания. — Именно так. А теперь доедай. Ручей близко, надо пополнить фляги, пока солнце высоко. И Углю, похоже, надоела трава — он поглядывает на наши припасы. Пора собираться.

Он бросил крошки хлеба паре смелых воробьёв, уже дежуривших на краю их полянки, и принялся аккуратно заворачивать оставшуюся еду. Простой обед закончился, но урок, преподанный лесом и мужем, Элеонора усвоила накрепко. Мир был прекрасен, щедр и бесконечно интересен. И он не делал скидок на титулы.

Вечерело. Длинные, прохладные тени от сосен уже полностью накрыли дорогу, окрашивая её в синевато-серые тона. Воздух стремительно терял дневное тепло, и Алексей почувствовал, как Элеонора, ежась, плотнее закуталась в свой плащ. Они оба устали. Спины ныли от долгой, непривычной тряски, мышцы затекали, даже несмотря на регулярные вливания энергии.

Именно тогда, за поворотом, где дорога спускалась в небольшую лощину, перед ними открылась долгожданная картина. Вдалеке, у подножия холма, притулилось с полтора десятка крыш — серых, соломенных, низких. Это была деревенька. От неё в предвечерней тишине доносились самые что ни на есть домашние и желанные звуки: ленивый, неуверенный лай сторожевого пса, вскрикивание где-то гусей и, самое главное, — едва уловимый, но несомненный запах дыма. Не костра, а именно печного дыма, густого, пахнущего жжёной осиной и тёплым хлебом. Запах человеческого жилья после целого дня в безлюдном лесу.

— Слава Меркурию, Покровителю путников, — выдохнула Элеонора, и в её голосе прозвучало такое искреннее облегчение, что Алексей невольно улыбнулся.

— Похоже, это и есть те «избы у брода», о которых говорил купец, — сказал он, прикрыв глаза и на секунду «прощупав» пространство впереди. Никаких тревожных сигналов, только обычная сонная деревенская жизнь, та самая суета мелких тёплых искорок. — Едем. Надеюсь, там есть, где переночевать.

Они спустились с холма. Собачий лай стал громче и агрессивнее — где-то из-за плетня выскочила тощая, грязно-рыжая дворняга и с яростным видом, но сохраняя дистанцию, проводила их до первого дома. Деревня, названия которой они не знали, была гораздо беднее Каменного Брода. Дома стояли криво, плетни кое-как починены, в воздухе витали запахи не только дыма, но и навоза, и стоялой воды. У колодца с журавлём стояла женщина в старом выцветшем платье и смотрела на чужаков с немым, недружелюбным любопытством.

Алексей остановил коня у самой большой, но от того не менее ветхого дома, из которого на крыльцо вышел мужчина средних лет, сутулый, с руками, навсегда согнутыми от косы или сохи. Он молча наблюдал за приближением, всадника, опираясь на косяк, и в его позе не было ни гостеприимства, ни страха — лишь усталая, привычная настороженность.

— Добрый вечер, — громко и чётко сказал Алексей, не слезая с седла. — Мы мирные путники, едем в Ольденбург. Ищем кров на ночь для себя и коней.

Мужчина молча их оглядел. Взгляд его скользнул по простой, но добротной одежде Элеоноры, по сытым лошадям. По поясу Алексея, на котором висели только нож да сумка.

— Местов нет, — буркнул он и, плюнув себе под ноги, развернулся, чтобы уйти в избу.

— А если так? — поинтересовался Алексей, не двигаясь с места, но ловким движением пальцев демонстрируя мужику, зажатую между ними, серебряную монету. Она сверкнула тусклым, но неоспоримо ценным блеском в последних лучах заходящего солнца.

Мужик, уже сделавший было шаг к двери, замер. Его плечи напряглись, но голова не повернулась. Был слышен только тяжёлый, хриплый вздох. Он колебался. Серебро, оно всегда серебро и лишним бывает только если в реке тонешь. Однако, нажитая осторожность победила. Пустишь этих заброд, а они беглые какие, или разбойники. Или не приведи боги, заразу какую привезут, Оспу или чуму, обереги милосердный Эскуапиус!

— Иди-тка ты своей дорогой, путник, — проворчал мужик, явно через силу, — Кто вас знает, что вы за заброды. Не нать нам такого счастья!

— Ну, на нет и суда нет, — спокойно согласился Алексей, убирая монету в кошель. — Боги в помощь.

Он уже начал разворачивать коня, но сделал паузу, будто что-то вспомнив, и бросил через плечо, беззлобно, констатируя факт,

— Кстати, у бабы в доме не просто кашель, а чахотка. Скоро откроется кровохарканье. Год — полтора. У мальчика через пару дней простуда перейдёт в воспаление лёгких. Начнётся жар. Сгорит за неделю. А, вот, ты, — Алексей оценивающе взглянул на скрюченные пальцы мужика. — протянешь долго. Вот, только, твои суставы через пару лет не дадут тебе ни ходить, ни что-то делать. Надеюсь, что у тебя в деревне есть родственники, которые будут кормить тебя с ложечки. Ну, да ладно, это уже не мои проблемы. Спокойной ночи.

И, обернувшись к жене, сказал,

— Поехали, Элли, нам тут не рады. Поищем местечко по гостеприимные, пока совсем не стемнело.

Они успели проехать шага четыре, когда им в спину прилетело сдавленное,

— Стой! Откуда ты это знаешь?

— Я вижу, — через плечо бросил Алексей, не останавливая коня.

Крестьянин заковылял за ними следом,

— Да постой же ты!

— Зачем? Мне надо ночлег искать, а у тебя места нет.

— Ты… Ты можешь их исцелить? — С надеждой спросил мужик им в спины. — Урсулу, пацана?

— Ребёнка могу. Это не долго. А, с женщиной всё хуже. Я могу избавить её от болезни, но не могу быстро восстановить ей сожранные болезнью лёгкие. Быстро бегать она уже не будет никогда.

— Исцели их и бери всё, что захочешь!

— За себя, смотрю, не просишь, — Заметил Алексей, поворачивая коня к дому.

— Не прошу. Я тебя обидел.

— Правильно делаешь, — кивнул Алексей.

Крестьянин, хромая и переваливаясь с боку на бок увёл лошадей в сарай, а Алексей и Элеонора зашли в дом. Как и предполагал юнкер, антисанитарии тут было, хоть отбавляй. Зато были клопы и вши, даже, с десяток блох нашлось. Воздух был спёртым, в нём ощущался запах пота, болезни и чего-то кислого.

— Ну, что, Элли, — обратился он к супруге, — твоя первая охота. Насекомые эти не только не дают людям нормально спать, но и могут переносить много всего интересного. Справишься?

Молодая женщина только кивнула, сверкнув вспышкой золотистого света. Алексей просканировал дом,

— Дорогая, ты просто чудо. Одним импульсом положила всех, кто меньше таракана. Смотри-ка, даже яйца выжгла. Да и части микробов в воздухе досталось.

Элеонора покраснела от неожиданной похвалы. Это был её первый опыт применения дара не в восстановительных и лечебных целях, а для уничтожения хоть и вредных для человека, но живых существ.

Алексей же, удовлетворённо кивнув, уже снимал с плеча свою дорожную сумку. Теперь, когда первое, невидимое препятствие к здоровому сну было устранено, можно было приступать к лечению видимых болезней.

Предупреждённая мужем Урсула, подвела Алексея к лавке, на которой, хрипло дыша, беспокойно спал мальчишка лет восьми.

Алексей внимательно его просканировал, потом, порывшись в своей походной аптечке, выставил перед женщиной пару холщовых мешочков.

— Мне нужны кипяток и кружка, — сказал от. — Вот это — чабрец, мать-и-мачеха, солодка и немного ивы для жара. Заварим сейчас, чтобы мокроту в лёгких разжижить, кашель смягчить и темперацию сбить. А вот это, — он осторожно потряс второй мешочек, из которого послышался звук стукающихся мелких семян, — это семена тыквы. Измельчите и смешайте с мёдом или кашей. Давать три утра натощак. Чтобы выгнать у него глистов. Не дело ещё и их кормить.

Пока Урсула, кивая с испуганным пониманием, хлопотала у очага, Алексей осторожно разбудил мальчика, приподнял его и заставил маленькими глотками выпить тёплый, горьковатый отвар. Ребёнок капризничал, плакал, но сила привычного родительского приказа и твёрдая рука незнакомца сделали своё дело. Выпив, мальчик снова провалился в сон, но теперь его дыхание стало чуть глубже, а хрипы — менее свистящими. Алексей полюбовался, как золотые искорки в маленьком теле гоняются за вирусами и бактериями, после чего повернулся к женщине.

— Теперь займёмся более серьёзными и долгими вещами, — заметил он, вставая и обращаясь к Элеоноре, которая внимательно наблюдала за каждым его движением. — Элли, смотри внимательно. Это не экстренная помощь, а системное лечение. Тебе нужно научиться различать не просто болезнь, а её узор, её «почерк».

Он подозвал к себе Урсулу, которая робко подошла, сжимая в руках пустой мешочек от семян.

—Сядьте здесь. И постарайтесь расслабиться. Не бойтесь, больно не будет. Может быть, тепло.

Когда женщина, скрестив на коленях руки, закрыла глаза, Алексей жестом попросил Элеонора встать напротив. Он сам положил свои руки на плечи Урсулы, устанавливая связь и контролируя процесс, а Элеоноре дал знак положить ладони на её спину, чуть ниже лопаток.

— Ищи, — тихо инструктировал он жену. — Ищи… искажение. Тёмное, тяжёлое пятно. Оно здесь.

Элеонора, сжав губы от сосредоточенности, закрыла глаза. Под её ладонями сначала просто чувствовалась костлявая спина и частое, поверхностное дыхание женщины. А потом она увидела. В груди Урсулы пульсировало мутное, липкое сгущение, от которого тянулись тонкие, ядовитые нити, отравляющие всё вокруг. Туберкулёзный очаг.

Она вдохнула и выпустила свой дар — не вспышкой, как против насекомых, а тонким, сконцентрированным потоком. Золотистое сияние, невидимое для глаз Урсулы, но яркое для восприятия магов, окружило её грудь, будто целебный компресс из самого света. Оно постепенно втягивалось внутрь, не разрушая ткани, но выжигая своим воздействием тех крошечных, коварных живых существ, которых в этом мире вряд ли когда-нибудь назовут «палочкой Коха».

Урсула вздрогнула и ахнула, почувствовав внутри не боль, а странное, глубокое тепло, разливающееся по грудине, и невероятное облегчение, будто камень с души сняли. Она смогла сделать первый за долгие годы по-настоящему глубокий вдох без приступа кашля.

Он убрал руки. Элеонора открыла глаза, её лицо было бледным от затраченных усилий, но в глазах горел огонь настоящего, профессионального интереса и гордости. Она только что не просто применила дар. Она совершила своё первое настоящее излечение.

Утром, когда странные гости уехали, Урсула поставила перед своим мужем небольшую крынку.

— Вот, Томас, — сказала она, — это оставил тот целитель. Сказал, чтобы ты мазал этим свои суставы тонким слоем и тщательно втирая.

— Кто же это был? — пробормотал крестьянин, втирая мазь и чувствуя, как отступает боль.

Комментарии:

Фрау — Обращение к замужней женщине.

Глава 3

Последние несколько миль они двигались по ухабистой, но наезженной просёлочной дороге, петлявшей между полями и перелесками. Грунт под копытами был мягким, вязким после недавнего дождя, и Алексей уже внутренне готовился к ещё одному дню медленного, утомительного пути.

И вдруг, после очередного поворота вокруг заросшего орешником холма, перед Алексеем открылось зрелище, которое он ожидал менее всего.

Перед ними лежала Дорога. Не тропа. Не просёлок. А именно Дорога — с большой буквы. Широкая, не менее пяти шагов от края до края, полоса из плотно подогнанных камней. Настоящие обочины по краям, Канавы для отвода воды. Если бы не отсутствие асфальта, то это было бы настоящее шоссе. Камни дороги были серыми, местами замшелыми, во многих местах выщербленными и стёртыми бесчисленными подковами, и колёсами. Но под ногами это была ровная, практически, монолитная поверхность. Ни одной глубокой колеи, ни одной ямы, где могла бы застояться лужа. Лишь мелкая, как наждак, выработка от векового движения. Контраст с той грязью, из которой они только что выехали, был ошеломляющим.

— Вот он, — выдохнула Элеонора с облегчением, поправляясь в седле. — Императорский Тракт. Теперь до самого Ольденбурга без помех. Тут даже постоялые дворы есть нормальные. Правда, за место в них хотят денег, прямо как наш старый Ламберт!

Алексей молчал. Его мозг, привыкший анализировать, отказывался верить. Он слез с коня прямо на стыке двух дорог — мягкой, разбитой земли и каменного монолита. Присел на корточки и провёл ладонью по границе. Здесь заканчивался мир случайных троп и начинался мир порядка.

— Базальт? Нет, гранит местный, но обработанный, — пробормотал он, водя пальцами по шву между плитами. Шов был узким, почти неощутимым. Раствор, скрепляющий камни, превратился в камень же, сросшись с ними. — Кладка сухая? Нет, на растворе…, но какой? — Он поскоблил шов ногтем. Ничего не поддавалось. — Римская технология…, но как она здесь, в такой сохранности?

Он поднял голову и посмотрел вдоль дороги. Она уходила на запад и восток идеально прямой линией, лишь слегка смягчая рельеф пологими подъёмами и спусками, точно её чертил не человек с верёвкой, а гигантская линейка. Каменные, кюветы для стока воды, шедшие по краям по всей длине дороги, были чистыми и свободными от мусора.

— Алекс, что ты делаешь? — удивлённо спросила Элеонора, наблюдая, как её муж, словно археолог на раскопках, изучает дорожное полотно.

— Смотрю, — коротко ответил он. Его взгляд скользнул вперёд. Метров через триста дорогу пересекал неглубокий ручей. Через него был перекинут мост. Не пара брёвен, а добротный, сложенный из того же камня, однопролётный арочный мостик. И на нём не было ни одной выбоины. Более того, Алексей заметил на парапете свежие, аккуратные заплатки из нового камня и следы свежего раствора — признаки недавнего, профессионального ремонта.

— За мостами, кюветами и верстовыми столбами следят имперские курсоры и местные власти, — словно прочитав его мысли, пояснила Элеонора, подъезжая ближе. — Штрафы за нерадение огромные. Это артерия Империи. По таким дорогам в случае надобности могут пройти легионы из Рима на Рейн.

— И они до сих пор это поддерживают? В таких… идеальных условиях? — недоверчиво спросил Алексей, вставая и смахивая пыль с колен. Его учёный ум отказывался принять, что бюрократическая машина может работать так эффективно спустя столько веков.

— А как же? — Элеонора даже улыбнулась его наивности. — Это Виа Милитарис, Военная дорога. Курсоры — это гонцы, инспекторы и сборщики дорожной подати. Они ездят, проверяют, составляют акты. Если какой-нибудь герцог, граф или барон допустит, чтобы его участок пришёл в негодность, его ждёт не только штраф, но и уменьшение титула, а то и вызов в суд в Риме. А оттуда, обычно, не возвращаются. В лучшем случае, голову пришлют. Небрежение Курсус Публикус — Системы дорог, почтовых станций и всего потребного для их функционирования — это покушение на безопасность Федерации. Это вопрос не удобства, а выживания государства.

Алексей молча вскинул голову. Вдалеке, у самого горизонта дороги, он действительно различил одинокий каменный столб — верстовой, или, как здесь, мильный камень. Он стоял прямо, не покосившись, белая известковая побелка на его верхней части ярко сияла на солнце. Кто-то совсем недавно его обновлял. На нём, должно быть, были высечены цифры и имена ответственных магистратов.

В его мире такие дороги были археологическими памятниками, заросшими травой и разрушенными временем. Здесь же она жила. Она была не реликтом, а действующей артерией, и за её пульсом следила железная рука государства, растянувшегося, судя по всему, на пол-Европы. Это меняло всё. Это говорило о силе, организации и долговечности системы, в которую они теперь въезжали.

Он медленно вернулся к Углю и снова сел в седло. Конь, почуяв твёрдую, ровную и звонкую землю под копытами, сам потянулся вперёд, ускорив шаг без понукания.

— Поехали, — тихо сказал Алексей, и в его голосе прозвучала не только решимость, но и оттенок нового, глубокого уважения — к камню под копытами и к той невидимой, но всепроникающей силе закона и порядка, что заставляла его оставаться камнем дороги, а не грудой булыжника в поле. — Похоже, Элли, настал твой черёд рассказывать мне истории.

— Истории? — Удивилась Элеонора. — Какие истории?

— Истории про события прошлого. Ты же дочь барона, и наверняка знаешь про то, что было раньше, всяко лучше деревенского увальня.

Молодая женщина рассмеялась над таким описанием своего супруга.

— Великий Рим пришёл в леса германцев и франков очень давно. Сперва пришли легионы. Они строили большие лагеря - каструмы и мечом принуждали окружающие племена принимать власть Великого Рима. Кто-то соглашался, кто-то оказывал сопротивление. Некоторые пытались объединяться, но безуспешно. Каждый из вождей хотел быть главным, и они постоянно ссорились. Кроме того, боевые маги Рима были гораздо сильнее местных колдунов и друидов.

— А правда, что в землях франков одна деревушка многие годы сопротивлялась власти Рима, потому что их друид варил волшебное зелье, дарующее неимоверную силу? — Не утерпел Алексей, у которого от местного варианта истории ум за разум заходить начинал.