Резонатор

Резонатор

Глава

Глава 1. Шёпот на нулевой громкости

Марк не любил работать ночью. Но заказчик скинул материал в десять вечера, утром нужен был чистовой вариант, поэтому он сидел в наушниках, пялился в экран и резал звук.

Подкаст был про историю старого рынка. Диктор говорил бодро, но Марк уже устал. Он выравнивал громкость, убирал шумы, чистил паузы. Работа серая, но привычная. Тысячи часов в наушниках, тысячи голосов, которые проходили сквозь него и исчезали. Иногда ему казалось, что он сам становится пустым — просто сосудом для чужих звуков.

На таймлайне осталось минут сорок записи. Марк прокрутил до середины, поправил эквалайзер — и вдруг услышал что-то странное.

Шёпот.

Очень тихий, на нижней грани слышимости. Без слов — просто шум. Как если бы кто-то говорил рядом с микрофоном, но не в него, а сквозь. Как будто голос шёл из другой комнаты, через стену, через бетон, через время.

Марк нажал паузу. Прокрутил назад на три секунды. Включил.

Диктор продолжал про торговые ряды. Никакого шёпота.

«Показалось», — подумал Марк. Усталость, монотонная работа, вечная нехватка сна. Он потёр глаза, сделал глоток остывшего кофе и пошёл дальше.

Через минуту — снова.

Теперь чётче. Голос был ближе, словно кто-то наклонился к самому уху. Марк выкрутил громкость на максимум, наклонился к монитору.

«…ищи…»

Он замер. Перемотал ещё раз. Вслушался. Тишина. Потом — снова.

«Не ищи…»

Сердце стукнуло раз, другой. Марк выдохнул, снял наушники. В комнате было тихо. Только вентилятор гудел где-то в системном блоке, да за окном изредка проезжали машины.

Аня спала в спальне, дверь приоткрыта, свет из коридора падал на пол. Кот сидел на подоконнике и смотрел на улицу. Всё как обычно. Ничего необычного.

Марк посидел минуту, потом снова надел наушники. Прогнал кусок через спектроанализатор. Ниже ста герц — пустота. Ниже пятидесяти — ничего. Человеческий шёпот лежит выше, но программа не показывала ничего, кроме голоса диктора и едва слышного шипения старой плёнки.

— Бред, — сказал он вслух.

Но внутри засело мерзкое ощущение, что он что-то пропустил. Что-то важное. Что-то, чего не должно было оказаться на этой записи, но оказалось.

Он выключил компьютер, пошёл в спальню. Аня повернулась на другой бок, пробормотала что-то неразборчивое. Марк лёг рядом, закрыл глаза.

Долго не мог уснуть.

В темноте ему слышался тот же шёпот — тихий, настойчивый, как будто кто-то стоял у изголовья. Он открывал глаза — никого. Только блики от фонарей на потолке.

«Это просто работа», — убеждал он себя. — «Мозг устал, начал додумывать».

Но он не додумывал. Он слышал.

Утром он забыл про шёпот. Встал, сдал заказ, съел яичницу. Аня уже ушла на работу — она маркетолог, всегда спешит, всегда с телефоном в руке. Оставила записку на холодильнике: «Молоко купи».

Марк купил молоко. Потом позвонил заказчику, обсудил новый проект. Потом перекинулся парой сообщений с приятелем про новый синтезатор. Обычный день. Жизнь шла своим чередом.

А вечером он снова сел за звук.

Новый подкаст. Новая тема — старые городские легенды. Диктор рассказывал про заброшенный театр, про актёра, который умер прямо на сцене во время спектакля. Говорили, что его голос до сих пор слышат в зрительном зале по ночам. Марк усмехнулся — очередная байка для доверчивых слушателей.

Голос на записи был чистый, никакого брака. Марк работал спокойно, выравнивал уровень, убирал случайные щелчки. Всё шло как обычно.

Пока он не дошёл до середины.

И снова шёпот.

Теперь другой. Не просто слова — целая фраза.

«…ты… слышишь… меня…»

Марк отодвинулся от стола, как будто компьютер мог его укусить. Встал. Прошёлся по комнате.

— Это невозможно, — сказал он пустым стенам.

Он подумал: может, в наушниках брак? Взял другие, подключил — те же слова, тот же тихий, почти детский голос. Помычал на микрофон, записал свой голос — воспроизвелось нормально. Чисто, без помех.

Тогда он скопировал кусок записи на телефон. Встал с рабочего места, ушёл на кухню. Закрыл дверь. Надел свои обычные блютуз-наушники — те, в которых слушал музыку по дороге на работу.

Включил.

Диктор. Легенды. Театр. Никакого шёпота.

Марк перемотал на то же место, что и на компе.

Диктор. Тишина. Снова диктор.

Ничего.

Он вернулся в комнату. Сел за компьютер. Надел студийные наушники, которые были подключены к аудиоинтерфейсу — большие, закрытые, с толстыми амбушюрами.

Включил.

«…слышишь меня?»

Голос был совсем близко. Марк почувствовал, как волосы на затылке зашевелились. Он смотрел на экран, на волновую картинку — она не показывала ничего, кроме голоса диктора. Никаких всплесков, никаких дополнительных частот.

Но он слышал.

Он выключил всё. Снял наушники. Положил руки на стол.

— Что за хрень? — сказал он громче чем собирался.

Марк не был суеверным. Не верил в призраков, не смотрел ужастики, не читал форумы про экстрасенсов. Звук для него был работой — волны, частоты, герцы. Либо есть сигнал, либо нет. Либо запись чистая, либо бракованная. Чётко, понятно, без мистики.

А тут сигнал был. Но только на одном оборудовании.

Он перезагрузил компьютер. Проверил все кабели. Обновил драйверы. Ничего не помогло.

Шёпот возвращался. Всегда на разных файлах, всегда в середине, всегда разный по громкости. Иногда казалось, что голос зовёт его по имени, но Марк не был до конца уверен — слишком тихо, слишком неразборчиво.

«Не ищи шаги»— услышал он в следующий раз, и эти слова прозвучали так отчётливо, будто кто-то стоял за спиной.

Марк резко обернулся. Никого.

Он записал этот фрагмент на диктофон телефона — просто поднёс к наушникам. Потом воспроизвёл запись.

Свой собственный голос, который говорил: «Не ищи шаги».

Он выключил всё и лёг спать. На этот раз без попыток уснуть — просто закрыл глаза и лежал, слушая тишину.

Аня пришла под утро, усталая, с тёмными кругами под глазами. Зашла в комнату, увидела, что он не спит, сидит в темноте, уставившись в потолок.

— Ты чего не ложишься? — спросила она.

— Да так. Работа.

— Опять до утра за компом?

— Нет, я давно выключил.

— Странный ты, — сказала она и пошла в душ.

Марк смотрел в потолок и думал: кто сказал «не ищи шаги»? И почему он не может это проверить? Почему голос слышен только через одни наушники и исчезает в других?

Он ещё не знал, что ответа на эти вопросы нет ни в одной программе для звука.

И что шаги, которые ему запрещали искать, уже шли за ним по пятам.

Глава 2. Скрежет в пустом классе

Марк нашёл школу через знакомого риелтора. Здание на Северной улице расселили пять лет назад, крыша местами протекала, но внутри ещё более-менее. Охраны нет. Соседи не жалуются.

— Там даже бомжи не живут, — сказал риелтор. — Сыро очень.

Марку было плевать на сырость. Ему нужен был пустой класс с нормальной акустикой — не студийной стерилкой, а живым помещением. Бетон, окна, деревянный пол. Чтобы звук был настоящий. Чтобы слушатель чувствовал пространство — дыхание комнаты, её пустоту, её память.

Заказчик — продакшен «Тени за сценой» — делал аудиоспектакль про школу, где по ночам происходило странное. Режиссёр хотел бинауральную запись: как будто слушатель сам идёт по коридору, открывает дверь, садится за парту. Марк должен был нарезать библиотеку звуков — шаги, скрипы, хлопки, эхо. Обычная работа, ничего сверхтакого.

Он приехал после обеда. Небо серое, моросит дождь. Школа стояла в глубине двора, трёхэтажная, с выбитыми стёклами на втором этаже и облупившейся краской на фасаде. Двор зарос бурьяном, детская площадка проржавела. Качели скрипели на ветру — мерзкий, тоскливый звук.

Внутри пахло сыростью и старым деревом. Марк прошёл в холл, посветил фонариком. Стены крашены зелёным, пол плиточный, в углу ржавая батарея. На стене — расписание уроков, последняя дата: 15 мая 2017 года. Пять лет назад здесь ещё учились дети.

Он нашёл лестницу, поднялся на второй этаж. Коридор длинный, бесконечный, в конце тусклый свет из разбитого окна. Вдоль стен — выцветшие плакаты: «Береги природу», «Ученье — свет», портреты классиков в потёртых рамках. Всё выцветшее, забытое.

Марк заглянул в три кабинета — везде пусто, только голые стены и сломанные стулья. Пыль толстым слоем лежала на подоконниках. В четвёртом оказались парты. Не все, штук десять, и старая доска на стене. Чья-то забытая тетрадь лежала на первой парте. Марк открыл — чистые листы. Кто-то купил её, но так и не начал писать.

— Красота, — сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо, растворился в пустоте, не встретив препятствий. Акустика здесь была уникальная — мягкая, но с долгим затуханием. Идеально для бинауральной записи.

Он достал рекордер, бинауральную голову — пластиковую болванку с микрофонами в ушах — поставил на учительский стол. Подключил наушники, проверил уровень сигнала. Всё работает.

Марк начал по списку, который составил накануне вечером. Сорок пять пунктов. Работа на несколько часов.

Сначала шаги. Прошёлся от двери к доске — медленно, потом быстрее. Записал. Прошёлся по-другому, с паузой, с остановкой у окна. Прокомментировал в диктофон: «Шаги по линолеуму, темп средний, коридор, второй этаж, обувь — кеды». Потом снял кеды, прошёлся в носках — совсем другой звук, более глухой, приглушённый.

Потом скрип парты. Нашёл ту, что держалась на честном слове — ножки расшатаны, крышка болтается. Подвинул раз, другой. Записал. Потом стул — повернулся, скрипнул ножками. Потом старый деревянный стул из учительского стола — тот скрипел иначе, солидно, с достоинством.

Потом хлопок двери. Вышел в коридор, закрыл за собой, потом резко открыл. Звук получился глухой, с хорошей реверберацией. Записал с трёх метров, с пяти, с десяти. Потом попросил тишину — записал просто пустой коридор, без движений. На плёнке получился шум — отопление где-то в подвале гудело, видимо не отсоединили от общей котельной.

Потом окно. Подошёл к раме, открыл створку — внутрь влетел шум дождя и далёкая сирена. Город жил своей жизнью где-то там, далеко, а здесь, в школе, время остановилось. Марк держал окно открытым секунд двадцать, слушал дождь, потом закрыл. Резкий контраст — тишина ударила по ушам.

Марк уже почти закончил. Оставалась доска. В списке было: «мел — скрежет, удар, штрих». Он нашёл в ящике учительского стола развалившуюся коробку, внутри два огрызка. Один белый, другой жёлтый. Белый был сломан, жёлтый стёрт почти до основания.

Он взял белый, подошёл к доске.

Доска была старая, зелёная, с вытертой поверхностью. На ней кто-то когда-то писал мелом, но буквы стёрлись, остались только белые разводы. Марк провёл мелом один раз — обычный скрежет. Нормальный звук, ничего особенного. Записал.

Провёл второй — под другим углом, сильнее, чтобы получить более резкий звук. Записал. Остался последний дубль — для запаса.

Он взял жёлтый мел, подошёл к другому краю доски. Провёл.

И в наушниках вместо скрежета услышал детский смех.

Не громкий, нет. Тихое, едва слышное хихиканье, как будто ребёнок спрятался за партой и боялся, что его найдут. И следом — голос женщины, усталый, но ласковый: «Не бойся, это просто игра».

Марк отдёрнул руку. Мел упал на пол и раскололся на три части.

Он постоял секунду, потом нажал на рекордере «стоп». Перемотал назад на пару секунд. Включил воспроизведение.

Скрежет. Никакого смеха. Только мел по грифельной доске.

— Что за хрень? — сказал он.

Перемотал ещё раз, сделал громче.

Скрежет. Ничего.

Тогда он вытащил из рекордера карту памяти, вставил в телефон. Открыл файл, пролистал до нужного места.

Скрежет. Ничего.

Марк сунул карту обратно, надел наушники, подключил рекордер напрямую. Нашёл тот же участок — тот, где мел коснулся доски.

И снова услышал.

Смех. Тот же детский голос, но теперь он звучал грустнее, как будто ребёнок понял, что его никто не ищет. И голос женщины: «Не бойся, это просто игра. Мы тебя найдём».

Марк снял наушники. Посмотрел на доску, на мел на полу. В классе было тихо — только дождь за окном и где-то далеко каркает ворона.

— Так, — сказал он себе. — Спокойно.

Он выключил рекордер, собрал бинауральную голову, сложил всё в рюкзак. Посмотрел на доску ещё раз.

На ней ничего не было. Только старые белые разводы.

Он вышел из класса. Коридор казался длиннее, чем час назад. Марк шёл быстро, почти бегом, чувствуя спиной чей-то взгляд. Оборачивался — никого. Голые стены, выцветшие плакаты, пыльный пол.

Он спустился по лестнице, вышел на улицу. Дождь почти кончился, небо светлело. Серая пелена разрывалась, и в разрывах виднелось бледное солнце.

Марк сел в машину, завёл двигатель. Посидел минуту, глядя на фасад школы.

Потом достал телефон, набрал Аню.

— Привет. — Голос у него был ровный, но он слышал в нём что-то чужое, как будто говорил не он.

— Ты чего звонишь? — Аня явно была на работе, слышно было клавиатуру и чей-то далёкий голос.

— Ничего. Просто... Я записал звуки, сейчас домой еду.

— Молодец. Молоко купил?

— Купил.

— Ну всё, я занята, вечером поговорим. Давай.

Она отключилась.

Марк убрал телефон, завёл машину. В зеркале заднего вида школа выглядела обычной — обшарпанной, заброшенной, ничем не примечательной. Обычный старый дом, каких тысячи.

Но он знал, что внутри, в пустом классе, в разломаной коробке, кто-то оставил не просто мел, а голос.

Чей-то смех, которого никто не слышал много лет.

Он выехал со двора и всю дорогу домой молчал. Только дождь стучал по крыше, и дворники скрипели по стеклу.

Дома он скинул файлы на компьютер. Сделал копии на внешний диск — на всякий случай. Прогнал спектроанализатором — как в прошлый раз. Ничего аномального: частота в норме, шумов нет, никаких посторонних вкраплений.

Он открыл тот самый кусок — скрежет мела. Послушал через студийные наушники, которые лежани у него на столе.

Скрежет.

Переключил на наушники, которые были в машине — те же, обычные, которые он купил в супермаркете за тысячу рублей.

Скрежет. Ничего.

Тогда он достал с полки старые советские наушники, которые достались от отца. ТДС-5, большие, коричневые, с кожаными амбушюрами и толстенным кабелем. Отец работал в них за компьютером в девяностые, записывал какие-то свои голоса. После его смерти Марк не мог выбросить наушники — просто положил на полку и забыл.

Он воткнул их в аудиоинтерфейс, надел.

И услышал.

Смех — громче, чем раньше. Не детский, почти взрослый. И не смех даже, а всхлип, переходящий в смех. И голос женщины: «Не бойся, это просто игра. Мы тебя найдём, Алиса. Мы обязательно найдём».

Марк замер. Алиса. Он не знал никакой Алисы.

— Только в этих? — спросил он себя.

Попробовал другие наушники — молчат. Только в этих, старых, отцовских, детский смех оживал и рассказывал свою историю.

Марк записал на телефон то, что услышал. При воспроизведении — ничего. Только шипение и тишина.

Он сидел за столом, смотрел на экран. Перед ним был файл, внутри которого был звук, которого не было.

Аня пришла с работы уставшая, раздражённая. Она была не в духе — кто-то накосячил на работе, и ей пришлось переделывать чужую работу.

— Ты чего сидишь в темноте? — спросила она, щёлкнув выключателем.

— Да так.

— Опять со своим звуком возишься?

— Ага.

Она скинула куртку, прошла на кухню. Хлопнула холодильником. Марк слышал, как она греет ужин и разговаривает по телефону с подругой — про кого-то, кто кого-то бросил, про скидки в «Золотом яблоке».

Он закрыл проект, выключил монитор. Встал, пошёл на кухню, налил себе чай.

Аня посмотрела на него.

— С тобой всё нормально?

— Да. Устал просто.

— Сходил бы в душ.

— Схожу.

Он постоял у окна, глядя на тёмную улицу. Потом взял телефон и в поисковике набрал: «заброшенная школа Северная история Алиса».

Вылезла старая заметка в городской газете за 2002 год: «В школе №14 на Северной улице во время ремонта обрушилась стена. Пострадавших нет, но работы приостановлены».

Ниже — короткое дополнение, которое Марк пропустил в прошлый раз: «В тот же день в классе, где велись работы, учительница обнаружила записку. Бумага пожелтевшая, чернила выцвели. На листе детским почерком: "Мама, я не боюсь, просто темно". Записку никто не идентифицировал. Кто её написал и когда — осталось загадкой. Некоторые учителя вспомнили, что в школе училась девочка по имени Алиса, которая пропала годом ранее. Обстоятельства пропажи не установлены».

Марк выключил телефон и пошёл в душ.

Вода была горячая, пар затянул кафель. Марк стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как струи бьют по лицу, по плечам. Но ему казалось, что за спиной кто-то стоит. И смотрит.

Он вытерся, надел футболку, вышел из ванной.

В комнате было пусто. Аня уже спала, отвернувшись к стене.

Марк лёг, выключил свет.

Глава 3. Девушка с кассетным плеером

Марк два дня не трогал записи. Вообще не трогал — даже не включал компьютер. Он сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Работа стояла. Заказчики писали, но он откладывал ответы. Не мог. Не хотел. В голове крутился детский смех и голос женщины: «Не бойся, это просто игра».

Аня замечала его состояние, но не спрашивала. Сама была на взводе — какой-то проект горел, она бегала с телефоном, ругалась с подрядчиками. Они жили как соседи по коммуналке: вечером ужинали в тишине, утром расходились по своим углам.

— Тебе не кажется, что ты помешался? — спросила Аня за завтраком на третий день.

— В смысле?

— На этих звуках. Ты всю ночь в наушниках просидел. Я вставала попить воды — ты сидел за столом, как статуя. И не шевелился.

Марк промолчал. Она была права. Он действительно просидел полночи, переслушивая один и тот же кусок — скрежет мела, который иногда превращался в смех. Искал закономерность, пытался понять, есть ли какая-то последовательность. Может, если перемотать на секунду назад, голос изменится? Может, если слушать в обратную сторону, проступит что-то ещё?

— Это для нового проекта, — сказал он. — Технический момент. Сложная акустика.

Аня посмотрела на него долгим взглядом, будто хотела что-то сказать, но передумала. Потом взяла телефон, ключи, сумку.

— Ладно. Я на работу.

Дверь хлопнула.

Марк остался один. Допил кофе, помыл чашку, вытер руки. Взял ноутбук — не для работы, а для поиска.

Он открыл браузер и набрал: «старые записи странные голоса». Выскочили форумы аудиофилов, обсуждения винтажной техники, жалобы на шумные предусилители. Ничего похожего на то, что происходило с ним.

Тогда он добавил: «заброшенная школа смех на записи». Результат — десяток ссылок на любительские видео с YouTube. Кто-то снимал заброшки, кто-то писал звуки природы. Никто не жаловался на голоса.

Марк почти отчаялся, когда на пятой странице нашёл ссылку на старый форум, закрытый ещё в 2015 году. Название: «Городской звуковой архив. Вопросы и ответы». Последнее сообщение было от пользователя с ником «Эдгар_65»: «Если вы слышите то, чего не может быть, приходите на Северную, 17. Спросите у дежурного».

Северная, 17. Марк знал этот адрес — там был склад, или мастерская, или что-то в этом роде. Рядом с бывшим бомбоубежищем.

Он сунул в рюкзак наушники, рекордер и поехал.

Здание на Северной, 17 оказалось серым, без вывески, с дверью, обитой ржавым железом. Домофон не работал. Марк толкнул дверь — она открылась.

Внутри пахло пылью, старыми журналами и чем-то сладким, похожим на ваниль. Коридор уходил вниз, под землю, стены были обиты звукопоглощающими панелями — старыми, в пятнах. Горели лампы дневного света, одна моргала в конце коридора, создавая эффект киноплёнки.

В конце коридора нашлась дверь с табличкой: «Архив звукозаписей. Часы работы: 12–18, кроме вторника». Марк толкнул дверь и вошёл.

Помещение оказалось большим, с высоким потолком и стеллажами до потолка. На полках — тысячи кассет, дисков, катушек с плёнкой. На некоторых коробках были пометки: «Уличные шумы. 1987», «Голоса птиц. Окрестности города», «Заводской гудок. Последняя запись». В углу стоял старый проигрыватель пластинок с обломанной иглой. Над ним висела табличка: «Не включать!»

В центре комнаты стоял большой стол с двумя проигрывателями, кучей проводов и старой лампой на гибкой ножке. На стуле лежал выцветший плед.

Никого.

— Есть кто? — спросил Марк.

Тишина. Только лампы гудели где-то над головой.

Он прошёл вдоль стеллажей, разглядывая коробки. На одной из них было написано от руки: «Школа №14. Алиса. Запрещено к прослушиванию».

Марк замер. Алиса. То самое имя. Он потянулся к коробке, но не успел — сзади раздался голос.

— Ты чего делаешь?

Он вздрогнул и обернулся.

В проходе стояла девушка. Лет двадцати пяти, в старом свитере и джинсах. На шее болтался потрёпанный кассетный плеер Sony Walkman. В руке — сушка, которую она грызла с видом человека, который делает это сто лет. Длинные русые волосы собраны в небрежный хвост. На плече — сумка с нашивками рок-групп, которые Марк не узнал.

— Извините, — сказал Марк, отступая от стеллажа. — Дверь была открыта.

— Бывает. — Девушка прошла к столу, села на стул, положила ногу на ногу. — Ты кто?

— Марк. Я звукорежиссёр. Мне нужна помощь.

— С чем?

— С записями. Странные вещи происходят.

Девушка прожевала сушку, не торопясь. Посмотрела на него внимательно — не с подозрением, но и не с дружелюбием. Просто изучала. Оценивала.

— Дед говорит, с записями всегда странные вещи происходят. Это потому, что ты не знаешь, что именно записываешь. Кассета — это не просто плёнка, Марк. Это контейнер. И никогда не знаешь, что внутри.

— Как тебя зовут?

— Лиля. — Она откусила ещё кусок сушки. — Работаю здесь. Типа того. Дед хозяин, я просто сижу, слушаю кассеты и прикидываюсь, что занята.

Она кивнула на стул напротив.

— Садись, не стой столбом. Рассказывай.

Марк сел. Рассказал про шёпот, про школу, про смех, про голос матери. Про то, что звуки появляются только через определённые наушники и пропадают, когда пытаешься их записать на телефон.

Лиля слушала не перебивая. Доела сушку, отряхнула руку о джинсы.

— Хм, — сказала она. — Голоса. Через определённые наушники. Значит, ты Резонатор.

— Кто?

— Дед так называет людей, которые слышат лишнее. Я таких раньше не встречала. Думала, он выдумывает.

Она встала, подошла к стеллажу, взяла маленький серебристый проигрыватель с отломанной кнопкой перемотки.

— Дай сюда свои наушники.

Марк протянул студийные наушники — большие, чёрные, с толстыми амбушюрами. Лиля воткнула их в серебристый аппарат, нажала play. Через пару секунд покачала головой. Сняла наушники, положила на стол.

— Здесь ничего нет. А теперь слушай сюда.

Она достала из кармана свой Walkman. Маленький, потрёпанный, с царапинами на крышке и стёртой этикеткой. Протянула Марку.

— Надевай.

Марк взял плеер, надел наушники. Тишина. Шипение. Потом — женский голос, очень тихий, будто из-под воды, будто говорили не через микрофон, а через подушку.

«Ты не виновата».

Марк снял наушники. Посмотрел на Лилю.

— Это не моя запись, — сказала она спокойно. — Я этот плеер сто раз слушала. Там только музыка — старые песни, дед записал лет двадцать назад. А в прошлом месяце — раз — появилось это. И больше нигде. Ни на телефоне, ни на компе. Только в нём.

Она взяла плеер, сунула обратно в карман.

— У тебя тоже так? — спросил Марк.

— У меня — да. А у тебя я не знаю. Ты говоришь, через одни наушники слышишь, через другие нет. Может, дело не в наушниках. Может, в аппарате.

Она кивнула на чёрный проигрыватель, к которому Марк подключался первым — тот, что стоял на краю стола.

— Этот, например, — сказала она. — Я его знаю. Он из подвала деда. Там таких полно. Некоторые ничего не играют, некоторые играют странные вещи. Дед говорит, они помнят то, чего не было. Или то, что было не с нами. Он называет это «память места».

— И что, каждый аппарат — свой голос? – Марк чувствовал себя как во сне.

— Похоже на то. — Лиля снова полезла в карман, достала новую сушку. — Твой, например, хочет, чтобы ты не искал шаги. А мой говорит, что я не виновата. Хотя я понятия не имею, в чём.

Она встала, потянулась, хрустнула спиной.

— Слушай. Завтра в семь вечера. Приходи сюда, я отведу тебя к деду. Он покажет свой подвал. Там у него всякие артефакты. Может, твой аппарат там и нашёлся. Может, ты сам его нашёл.