Лоубихот. Тайна туманных улиц

— Щелк-щелк, — зазвучало в тишине.

Из-под быстрых, уверенных движений рождались жилеты, игрушки, носки с помпонами. Сиреневые слоны в желтых беретах. Пингвины с кривыми лапами. Все появлялось легко — уже давно ждало своего часа.

Солнце скользнуло по полу, поднялось на стену, задержалось на люстре. Биргит, держа кружку облепихового чая, наклонилась к кровати.

— Короб у дверей. Пора, — тихо сказала она. — Первый снег заждался.

Большая фигура под лоскутным одеялом перевернулась с боку на бок. Из-под края показался колпак.

— Ум-м… — донеслось сонное ворчание.

— Олаф, чай остынет, — Биргит отодвинула одеяло.

Мужчина приоткрыл глаза.

— А мешочек с перышками… не забыла?

Биргит поставила чашку на тумбочку. Не отвечая, она уже направлялась к выходу.

Олаф высунулся из-под одеяла, спустил ноги с кровати и снял колпак. В комнате слегка холодно. Олаф почесал лысую голову, надел угги и пошел разжигать камин. Он уложил на решетку самые крупные поленья, плотно друг другу. Набросал поверх сухие, хвойные ветки. Прижал бумагу мелкими личинками и поджег. Огонь стал разгораться.

После этого Олаф переоделся, нацепил очки, взял кружку чая - спустился вниз. С подноса подхватил с подноса пару кексов для гостей и уселся за стол.

- Просила же не трогать – внезапно послышалось за спиной.

Олаф улыбнулся.

- Ну, парочку, для настроения!

- Лысая твоя голова, не штучки больше. – Биргит поставила рядом тарелку с сырниками – Вязаное пальто на вешалке. И занеси Мортану ментоловые капли. Пузырек в кармане пальто.

Олаф подхватил вилкой сырник и отправил его в рот.

- Мортан опять заболел?

Биргит кивнула, и на ее лице мелькнула тревога. Она поставила кружку на тумбочку, посмотрела на огонь и на кота, свернувшегося на диване, и тихо добавила:

— Кажется, зима решила напомнить о себе пораньше.

Кот лениво дернулся, шлепнул хвостом и замурлыкал, словно соглашаясь с хозяйкой.

— Похоже, придется включить весь план «тепла и уюта», — пробормотал Олаф, усмехнувшись.

Вдруг дверь распахнулась, и в зал ворвались Ханна и Виктор. От них пахло улицей и холодом. Ханна была в сиреневом пальто и шапке с ушками, к груди она прижимала что-то круглое, туго обмотанное варежками.

— Биргит! — выдохнул Виктор. — Помоги!

Биргит уже была рядом. Она быстро закрыла дверь, словно отсекая улицу, и внимательно посмотрела на детей.

— Что стряслось?

— Мы нашли… — Виктор осекся и посмотрел на Ханну. — Ханна, покажи.

Девочка медленно разжала руки. В варежках лежало яйцо — гладкое, блестящее, с тонкой трещиной. Биргит ничего не сказала. Она лишь положила ладони детям на плечи и подвела их к столу. Сняла шаль, аккуратно завернула яйцо и уложила его в хлебную вазу.

— Так ему будет теплее, — сказала она тихо. — Пусть полежит.

Олаф допил чай, доел сырник и потянулся за пальто.

— Я ненадолго, — сказал он, подняв короб, и, подмигнув Биргит, вышел.

— По стаканчику черничного киселя? — спросила она, будто ничего необычного не происходило.

Дети кивнули. Через минуту на столе появился маленький сервиз и пирог. Пар поднимался от чашек.

— Снег пошел, — воскликнула Биргит и подошла к окну.

За стеклом белые хлопья медленно кружились, ложились на подоконник. Дети, прижавшись к стеклу, смотрели, как мир становился тише.

Треск раздался почти сразу — сухой, едва слышный, словно кто-то сжал в ладони ледышку. Ханна вздрогнула Потом — писк. Тонкий, настойчивый. Дети переглянулись и одновременно посмотрели на стол. Под шалью что-то шевельнулось.

— Вылупляется… — прошептала Ханна.

Биргит подошла ближе и осторожно приподняла край шали. Скорлупа треснула в нескольких местах. Она отломила крошечный кусочек, помогая выбраться наружу.

Маленькое существо показалось на свет. Зеленое, с широкой мордочкой и мягким хохолком, оно покачнулось и пискнуло громче.

— Он живой… — выдохнул Виктор.

— Конечно, — сказала Биргит.

Птенец неловко переступил лапками, оглядывая комнату.

— Зеленый, — удивилась Ханна.

— Они такими рождаются, — ответила Биргит и больше не стала уточнять.

— Это… дракон? — осторожно спросил Виктор.

Биргит на секунду задержала взгляд на птенце.

— Мы называем их драколисами, — сказала она. — Но по настоящему их называют Квезатозавры.

— Драконов? — глаза детей округлились.

— Но как они попали в Лоубихот? — не унимался Виктор. — Быть такого не может! — воскликнул он снова, пораженный.

— О них мало кто знает. — тихо ответила Биргит.

Ханна протянула руку и осторожно погладила птенца.

— У него тело как шишка, — удивленно сказала она.

— Сейчас да, — ответила Биргит. — Но ненадолго. Старая кожа отпадет, и он станет мягким. Появится шерсть — теплая, рыжевато-золотая. А цвета… — она на секунду замялась, — цвета у них всегда ярче, чем ждешь.

— А это мальчик или девочка? — спросила Ханна.

— Мальчик.

— А как ты узнала? — удивился Виктор.

— По хохолку на голове. У самок его нет, — ответила Биргит, внимательно наблюдая за птенцом.

Маленький драколис споткнулся, неловко переступил лапками и замер, привыкая к полу под собой. Он медленно повернул голову, осматривая комнату. Виктор осторожно протянул руку — и птенец резко щелкнул клювом, больно клюнув его в палец.

— Ай!

— Осторожнее, — спокойно сказала Биргит. — Ему не нравится, когда торопятся.

— Он голодный? — спросила Ханна.

Старушка взглянула через очки.

— Немного.

Она принесла масло и орехи. Драколис ел жадно, сопя и похрустывая. Когда последний кусочек исчез, он покачнулся и повалился на бок, свернувшись клубком.

— Какой славный… — прошептала Ханна, укрывая его шалью.

— Куда мы его денем? — обеспокоенно спросил Виктор. — Домой я не могу…

— А мои точно будут против, — вздохнула Ханна.

Дети посмотрели на Биргит, как на последнюю надежду.

— Думаю, Олаф не будет против, — сказала хозяйка кафе после короткой паузы. — А коту Урмасу он, кажется, совсем не интересен.

Драколис свернулся клубочком и тихо посапывал. Они сели за круглый стол. Биргит разлила по чашкам горячий черничный кисель и отрезала апельсиновый пирог — ароматный, с яркой цедрой. Виктор и Ханна любили этот пирог: такой умела готовить только Биргит.

— Биргит, — нетерпеливо попросила Ханна. — Расскажи про драколисов.

— Да, — поддержал Виктор. — Откуда ты их знаешь?

Биргит не сразу ответила. Она посмотрела на детей, потом на стол, потом — на диван.

— Ну расскажите… — прошептал Виктор.

Биргит не ответила. Она поднялась, подошла к дивану и поправила подушки. Драколис тихо вздохнул, и этот звук оказался громче всех вопросов. Биргит задержала руку на подушке чуть дольше, чем нужно, словно проверяя, на месте ли она.

Потом она погасила одну из ламп. В кафе стало тише и темнее, хотя утро только начиналось.

— Иногда, — сказала она наконец, не оборачиваясь, — лучше сначала научиться молчать.

Глава 7

Щелк. Звук в тишине комнаты прозвучал слишком громко. Виктор замер, держа руку на крышке копилки, и прислушался. За стеной было тихо. Тетя Нонна еще не вернулась, часы в коридоре ровно отбивали секунды, а за окном затаился город. Плечи Виктора непроизвольно напряглись.

На подоконнике шевельнулось что-то живое. Шип приподнял голову, вытянув тонкую шею, и замер, прижимаясь к стеклу. Его хвост медленно дернулся — раз, второй — и остановился.

Виктор бросил на него быстрый взгляд.

— Тихо, — почти беззвучно сказал он.

Шип не шелохнулся, только глаза остались открытыми — темными, внимательными, серьезными для такой маленькой ящерицы.

Снега уже не было. День назад Лоубихот проснулся белым, непривычно светлым, но к вечеру снег растаял, оставив грязные полосы у бордюров и тонкий лед в тени домов. Снег ушел так же быстро, как пришел. Теперь над городом висели низкие серые тучи. Воздух казался сухим и колким — таким бывает перед настоящим морозом.

Комната Виктора всегда выглядела аккуратной. Можно было показаться, что ее проектировал архитектор с линейкой в руках. Кровать стояла ровно у окна, стол — строго у стены, стул был задвинут точно на свое место. Даже рюкзак у стены выглядел, как часть интерьера. Когда все было на своих местах, Виктору казалось, что и внутри становится тише.

На стенах висели фотографии. Дома, крыши, окна, лестницы. Лоубихот утром, в тумане, вечером — когда фонари загораются один за другим. Виктор снимал город так, словно боялся что-то упустить.

В углу — отдельный ряд. Горы. Палатки. Снежные перевалы. Люди в куртках с капюшонами. А на столе, под лампой, стояла фотография, которую он никогда не убирал.

Мама и папа. Они стояли рядом, прижавшись плечами. Мама щурилась от солнца, папа смеялся — широко, уверенно. Фотография была немного потертая, с загнутым уголком, но Виктор знал ее наизусть.

Они погибли в экспедиции. Не вернулись. Обещали приехать к Новому году. Елка тогда уже стояла в углу комнаты. Игрушки висели, гирлянда мигала, а мандарины лежали в миске и постепенно высыхали. Все говорили, что в четыре года он ничего не мог запомнить. Но он помнил. Холод в прихожей. Как тетя Нонна вдруг перестала быть взрослой и сильной.Как мир вдруг стал другим — непривычно пустым и слишком серьезным.

Виктор осторожно взял фотографию, выровнял ее по краю стола — идеально, как все остальное — и глубоко вдохнул. Потом опустился на колени и вытащил с нижней полки копилку.

Жестяная, синяя, с небольшой вмятиной сбоку. Он уронил ее однажды, еще маленьким, и с тех пор вмятина так и осталась. Виктор потряс копилку — внутри тихо зазвенели монеты. Он знал этот звук. Он всегда означал выбор.

Щелк. Крышка поддалась не сразу. Купюры выскользнули на стол, шурша, перекатываясь друг через друга, загибаясь и блестя под лампой. Виктор ловко ловил их ладонями, перегибая и сортируя в аккуратные стопки. Быстро. Точно. Он делал это не в первый раз — раньше просто не было цели. А теперь была — Ханна.

В этом году день рождения совпал с первым учебным днем после осенних каникул — и это было некстати. И он точно знал, что подарить. Ободок. Не просто какой-нибудь, а тот самый — аккуратный, подходящий, такой, который она наденет и улыбнется, даже не задумываясь.

Он вспомнил ее комнату. Полку, где ободки стояли ровными рядами. Как Ханна подбирала их под настроение и под музыку в наушниках. Как ее глаза загорались, когда она находила нужный.

Виктор сжал купюры в ладони. Их было не так много. Сердце на секунду сжалось — а вдруг не хватит? Он пересчитал еще раз. Хватит. Он аккуратно отложил нужную сумму. Остальные купюры собрал, вернул в копилку, закрыл крышку и поставил ее точно на прежнее место.

Виктор подошел к окну. Тучи нависали над городом, плотные и темные. Где-то там, за ними, уже ждал новый снег.

— Скоро снова выпадет, — тихо сказал он, сам не зная, кому.

Он надел куртку, проверил карман — деньги были на месте. Шип проводил его взглядом. Виктор на секунду задержался, коснулся пальцем стекла террариума.

— Я скоро, — сказал он тихо, хотя сам не знал, кому именно.

Город за окном ждал зиму. А Виктор — подарка, который мог значить куда больше, чем просто ободок.

Виктор вышел из подъезда и на секунду остановился. Воздух был холодным и тяжелым. Вдоль бордюров лежали грязные остатки снега, а в тени домов блестел тонкий лед. Он засунул руки в карманы и пошел в сторону центра. Шел быстро, почти не оглядываясь, но взгляд все равно цеплялся за детали: перекошенную вывеску, окно с треснувшим стеклом, голубя, взлетевшего слишком резко.

Мысли снова возвращались к одному: ободок и Ханна. Он представлял, как войдет в магазин, станет у витрины, сомневаясь. Как найдет тот самый — простой, но правильный. Как протянет подарок и неловко пожмет плечами, а Ханна улыбнется. От этой мысли внутри становилось чуть теплее.

— Эй, Арбуз!

Голос ударил в спину. Виктор напрягся, но не остановился. Он знал этот голос. Слишком хорошо.

— Я с тобой разговариваю, — продолжил Макс, догоняя. — Или оглох?

Виктор медленно обернулся. Макс стоял в паре шагов — высокий, уверенный, с ленивой ухмылкой. За ним маячили еще двое, молчаливые, как тени.

— Чего тебе? — тихо спросил Виктор.

Макс окинул его взглядом — куртку, карманы, лицо.

— В центр собрался? — протянул он. — Или просто гуляешь, фотограф?

Виктор сжал кулаки в карманах. Сердце билось быстро, но ровно. Он хотел пройти мимо. Очень хотел.

Макс шагнул ближе.

— Давай сюда, — сказал он спокойно.

— Отстань, — выдохнул Виктор.

Ответом был резкий толчок. Толчок был резким — он ударился плечом и едва удержался на ногах. Рука Макса скользнула в карман.

— Эй! — Виктор рванулся вперед, но его снова толкнули. Он оступился и опустился на колени, ладони скользнули по мокрому асфальту.

— Спокойно, — бросил Макс. — Не усложняй.

Деньги исчезли. Макс уже отходил, усмехаясь:

— В следующий раз будь внимательнее, Арбуз.

Они ушли быстро. Виктор остался лежать в грязи. Боль была терпимой. Хуже всего было чувство, что его снова сделали маленьким. Над ним медленно двигались тучи — тяжелые, зимние. Казалось, еще немного — и снова пойдет снег.

Он перевернулся на спину, глубоко вдохнул. Денег больше не было. Подарка — тоже. Но под болью и обидой поднималось упрямое, острое чувство. Виктор медленно сел.

Здание библиотеки показалось Виктору неожиданно большим. Он будто вышел из серого кадра и шагнул в другой фильм — более теплый, спокойный. Старый кирпич светлел на фоне серых домов, а высокие окна отражали небо, затянутое тучами. Снега не было, но холод ощущался — тот самый, что бывает перед настоящей зимой.

Виктор остановился у входа, сжал руки в карманах и глубоко вдохнул. Куртка была испачкана, колени тянуло болью, а внутри все еще шумело после улицы. Но сюда он пришел не прятаться. Сюда он пришел перевести дыхание.

Он толкнул тяжелую дверь. Тепло накрыло. Воздух был густым от запаха бумаги и старых переплетов. Где-то тихо шелестели страницы, далеко тикали часы. Здесь не кричали, не толкались и не смеялись слишком громко. Все двигалось медленно — как будто библиотека специально давала людям время подумать.

Виктор огляделся. Несколько столов, лампы с зелеными абажурами, длинные стеллажи. За стойкой сидел мужчина и что-то печатал. У окна двое младших школьников шептались над книгой и тут же замолкали, когда становилось слишком громко.

Он опустил взгляд на руки. Грязь въелась в ладони, под ногтями — темные полосы. Он сжал пальцы, разжал. Противно — будто грязь напоминала о случившемся.

Виктор быстро направился к туалету. Вода сначала была ледяной, заставила вздрогнуть, потом потеплела. Он тер ладони долго, словно хотел смыть не только грязь, но и уличный холод. Вода стекала мутными потоками, потом становилась прозрачной.

В зеркале его лицо казалось бледным, под глазом намечался синяк. Виктор осторожно коснулся щеки. Больно, но терпимо. Он выпрямился и расправил плечи. Отражение повторило движение.

Виктор вытер руки о бумажное полотенце и машинально сунул ладонь в карман куртки — в тот самый, где утром лежали деньги. Пальцы нащупали что-то твердое. Печенье — он совсем про него забыл.

Виктор достал смятый кусочек. Мед потемнел, соль почти растворилась, но на корочке еще поблескивали крошечные кристаллы. Он колебался секунду — потом откусил. Сначала — сладко. Почти приторно. Потом — соль. Четкая, сухая, настоящая. Соль не давала вкусу расплыться.Он медленно прожевал.

«Нормально», — сказал он себе без звука. Дрожь во всем теле закончилась.

Вернувшись в зал, он пошел вдоль стены с объявлениями. Листков было много, разного цвета, прикрепленных кое-как. Он прошел мимо, не вчитываясь, как проходят мимо всего лишнего. Уже сделав шаг дальше, Виктор остановился. Что-то зацепилось — не взглядом, а ощущением, будто он пропустил важное. Он вернулся на шаг назад.

В этот момент где-то в глубине зала часы громко щелкнули, отбивая минуту. Его взгляд зацепился за яркий листок с синими буквами на белом фоне: «АКВАПАРК «АКВАЛЕНД» ИЩЕТ ПОМОЩНИКОВ».

Виктор остановился и прочитал дальше:

— помощь персоналу

— поддержание порядка

— несколько часов после школы

Внизу, мелким шрифтом: работа разрешена подросткам с 12 лет, с письменного согласия родителей или опекуна.

Он перечитал строчку несколько раз. Сердце стукнуло быстрее. В Лоубихоте подростки действительно могли работать — легкие задачи, безопасно, несколько часов в день. Раньше это казалось далеким. Сейчас — чем-то возможным

Виктор представил аквапарк: яркий, шумный, теплый. Вода, горки, крики, смех. Совсем не библиотека. Совсем не улица, где его только что швырнули в грязь.

И работа. Деньги. Ободок. Мысль вспыхнула, как свет. Мысль была простой, но упрямой: если что-то потерял — можно попробовать вернуть по-другому.

— Ты что-то ищешь?

Голос прозвучал рядом. Виктор вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла библиотекарь — женщина в очках на цепочке и теплом кардигане. Спокойная, без подозрений.

— Я… — Виктор запнулся. — Это объявление про «Акваленд»… оно настоящее?

Женщина улыбнулась:

— Конечно. Часто размещаем здесь. Подростки подрабатывают после школы.

— С двенадцати? — уточнил Виктор.

— Можно, главное — согласие родителей. Легкая, безопасная работа.

Виктор снова посмотрел на листок. Бумага слегка дрожала — или дрожали его пальцы.

— А если я захочу попробовать? — спросил он тише.

— Просто сходи к ним, — ответила библиотекарь. — Там все объяснят. Ты ничего не теряешь.

Виктор кивнул. В груди стало тесно, что-то новое и непривычное всплыло. Он отступил от стены, потом вернулся и перечитал объявление еще раз. Запомнил адрес, название.

Когда выходил из библиотеки, тучи все так же висели низко. Город был холодным, серым, готовым к новому снегу. Но теперь у Виктора был план. Не идеальный. Нелегкий. Зато свой.

Серый город был шумным и мокрым: машины шлепали по лужам, люди спешили под зонтиками, а холодный воздух резал щеки. Виктор ускорил шаг, стараясь не отвлекаться, но мысли все время возвращались к одному: ободок, Ханна, ее улыбка.

Впереди замаячила знакомая витрина — магазин с аксессуарами. Яркие вещи лежали аккуратно, словно маленькие сокровища. У витрины стояла женщина и рассматривала ободки, медленно перебирая их пальцами. Один из них — с голубым камешком — она задержала дольше остальных.

Виктор остановился. Сердце на секунду сжалось. Денег у него не было, но план уже был готов. Он вошел. Теплый воздух обжег лицо, прогнав холод улицы. Продавец поднял взгляд:

— Добрый день!

— Добрый… — Виктор запнулся, но собрался. — Ободок… тот, с голубым камешком. Пожалуйста, не продавайте его никому, пока я не приду.

Мужчина удивился, но кивнул:

— Хорошо, он будет ждать.

Виктор кивнул и вышел. Сердце билось быстро. Он представлял, как Ханна найдет ободок, улыбнется и слегка смутится, поправляя волосы. Он пошел по улице быстрее, оглядываясь на прохожих, стараясь не попадать на чужие взгляды. На углу мальчишка с мячом выскочил на дорогу. Виктор увернулся. Внезапно город показался большим и чужим, но цель была маленькой и ясной.

Он снова посмотрел на магазин. Витрина сияла под дождем, голубой камешек чуть поблескивал. Виктор ускорил шаг. Сердце стучало ровно.

Глава 8

Виктору казалось, что эта дверь смотрит на него. Стеклянная, высокая, с синими волнами, бегущими по логотипу «Акваленд». Волны двигались — или это просто дрожали колени. Виктор стоял на входе уже целую минуту, но сделать шаг не решался. Он считал вдохи. Раз. Два. Три. Сердце билось где-то в горле.

Если Карл заметит… если тетя Нонна узнает… — он сжал рюкзак так сильно, что пальцы побелели.

Два дня назад все должно было быть проще.

— Нет, — сказала тетя Нонна, не поднимая глаз от швейной машинки.

— Но это же просто подработка! — Виктор стоял в дверях кухни. — Каникулы. Я буду помогать, разносить…

— Нет, — повторила она. — Акваленд — не место для детей.

На следующий день он попробовал снова. И снова получил отказ. Тетя Нонна была спокойна, как всегда, и от этого становилось только хуже. Она не кричала, не объясняла — просто не разрешала.

В тот вечер Виктор долго сидел у стола. Лампа гудела. Часы тикали слишком громко. Подпись тети Нонны он знал наизусть — видел сотни раз на квитанциях и письмах. Перед ним лежал бланк согласия — белый лист с пустым местом для подписи. Ручка дрожала. Он понимал, что делает что-то неправильное. И если тетя Нонна узнает — он все объяснит. Потом. Но он знал и другое: если не начнет зарабатывать сам, он так и останется «мальчиком, за которого все решают».

Подпись вышла неровной. Чуть наклоненной. Похожей — но не совсем. Виктор смотрел на нее долго. Потом сложил лист вчетверо и убрал в рюкзак. Сейчас этот лист весил, казалось, больше, чем он сам.

Дверь скрипнула, и Виктор вздрогнул.

— Ты чего застыл?

Перед ним возник Карл. Администратор Акваленда был неприятно аккуратным: черный пиджак, идеально белая рубашка, тонкие перчатки. Его лицо напоминало фарфоровую маску — ни одной лишней эмоции. Только глаза. Холодные, как вода в самом глубоком бассейне.

— Я… я на работу, — выдавил Виктор.

Карл медленно опустил взгляд на рюкзак. Потом — обратно на Виктора.

— Документы.

Слово прозвучало как приговор. Виктор достал лист. Бумага шуршала слишком громко — или это просто кровь стучала в ушах. Карл взял согласие двумя пальцами. Секунда. Вторая. Третья.

Виктору захотелось развернуться и убежать. Карл приподнял бровь.

— Подпись… — протянул он.

Сердце Виктора ухнуло вниз.

— Тети, — быстро сказал он.

Карл медленно кивнул. Потом улыбнулся. Улыбка была тонкой и совсем не доброй.

— Тетя Нонна, — тихо произнес Карл. — Строгая женщина. Заботливая.

Виктор вздрогнул.

— Вы… вы ее знаете?

— В Акваленде, — Карл аккуратно сложил лист, — В Акваленде мы привыкли быть внимательными.

Он положил лист в карман.

— Ты принят.

Виктор выдохнул так резко, что закружилась голова.

— Проходи, — Карл уже разворачивался. — И запомни: в Акваленде всегда есть правила.

Он остановился у двери и добавил, не оборачиваясь:

— И некоторые из них лучше не нарушать.

Внутри было прохладно. Воздух пах хлором и чем-то еще — металлическим, холодным. Дверь за Виктором закрылась сама, мягко, но окончательно. Акваленд принял его.

— Первое правило, — сказал Карл, идя впереди. Его шаги не отдавались эхом, будто пол был мягким. — Слушать.

— Второе, — он остановился и обернулся. — Не задавать лишних вопросов.

— И третье…

Он посмотрел Виктору прямо в глаза.

— Никогда не заходить туда, куда тебя не приглашали.

Где-то в глубине здания глухо шумела вода. Не весело, не игриво — тяжело, как дыхание огромного существа.

Карл улыбнулся снова.

— Добро пожаловать в Акваленд, Виктор.

И почему-то Виктору показалось, что Карл ждал его давно. Где-то в глубине здания глухо шумела вода. Не весело, не игриво — тяжело, как дыхание огромного существа, спрятанного за стенами.

Карл улыбнулся снова медленно.

— Добро пожаловать в Акваленд, Виктор.

Он произнес имя так, словно знал его задолго до этого дня. Словно Виктор не пришел сюда сам — а вернулся. Они шли по длинному коридору. Потолок терялся в полумраке, лампы загорались одна за другой, будто просыпались. По стенам тянулись стеклянные панели, за которыми переливалась вода. Иногда в ней что-то шевелилось — или это просто игра света.