Повара и хирурги

Да, тоска по родине заявила о себе сразу, без предупреждения и откуда-то снизу. Она всплыла, как утопленница, из-под илистых коряг сознания и предстала перед повернутыми внутрь очами души совершенно обнаженной, как в киноэротике.

Кудрявцев, не успевший толком вкусить сказочную феерию шикарной жизни, вдруг против собственной воли почувствовал, что рестораны его не радуют, а пятизвездочные отели, где влюбленным приходилось коротать межресторанные ночи, и вовсе гнетут. Родина, родина, прекрасная, далекая, недостижимая, пусть даже не смазанная селедочным маслом и не обляпанная сгущенкой, – она и только она! Компас его души показывал лишь это направление, оставляя другие в периферийном небрежении.

«Расскажи мне, мама, как там у нас, на родине? – донимал он единственным, на разные лады задаваемым вопросом свою старушку-мать, названивая ей из роскошных, отделанных золотом и бронзой апартаментов эмиграционного далека. – Деревья, наверно, уже оделись клейкой листвой и стыдливо шумят, отдаваясь лобзаниям легковерного любовника – вечернего бриза? А как – ты помнишь? – то невысокое горбатое деревце, кипарис или барбарис, на которое я в детстве взобрался, возомнив себя грифом-стервятником, и чуть было его не сломал, грохнувшись на землю с нагнувшейся вершины? Как оно, стоит?» В просящем голосе Кудрявцева закипали непритворные слезы, кадык его зашкаливал, щеки горели возбужденной алой пятнистостью. «Деревья оделись, сынок, и, кажется, при тебе еще. Забыл, забыл как всегда, беспамятная твоя головушка. Фьють-фьють-фьють! В общем, они одеты, а не раздеты, и выглядят вполне прилично. И не кипарис ты в детстве сломал, а стройную красавицу рябинку! Она фьють-фьють! давным-давно выздоровела, насытилась дождевой влагой, подросла, окрепла и превратилась в пышный канадский клен, гордость нашего двора, – отвечала Зинаида Антоновна, чье сердце – любящее сердце матери! – полнилось переживаниями за сына. – И бог с ней, с рябинкой, Сереженька! Ты лучше фьють-фьють-фьють! расскажи мне, как вы там с Наденькой в эмиграции-то устроились, – хорошо ли живете, не голодаете? И чем вас там кормят? Надеюсь не водянистой кашей с постным маслом да ржаными сухарями? Нормально питаетесь? Фьють-фьють?» «Что ты, мама, какой тут голод, от одной только мысли о еде дурно становится! – содрогался всеми тремя подбородками удвоившийся в весе изгнанник, отталкивая от себя нетронутый кремовый торт с клубникой и давясь бокалом осточертевшей «Вдовы Клико». – Все отвратительно, то есть, замечательно, то есть, хоть в петлю лезь: меняем постылые президентские люксы, маемся с утра до ночи кабацким бездельем и думаем, чем бы себя развлечь. Купил я намедни отличный костюм за два килограмма денег, фольговый, с электрическими лампочками по лацканам и вороту, каких на нашем острове, на Васильевском, и в продаже-то не бывает, так сегодня видеть его уже не могу! – Кудрявцев с неприязнью косился на обтянувший его грузное тело костюм и нажатием специальной клавиши, вмонтированной в стенку сливного отверстия хрустального унитаза, для удобства стоявшего прямо у столика с выпивкой и закусками, вызывал в номер бригаду дюжих этажных охранников, чтобы те исполнили «Танец с саблями» из балета Хачатуряна и наполнили опустевший бокал хмельным шипением осточертевшей «Вдовы». – Ты лучше скажи мне, мама, белые ночи у нас начались?» «Начались, сынок, а куда им деться? Фьють-фьють-фьють! Все кругом белым-бело, точно снегом, хлоркой или мыльной пеной занесло». «И напитали, наверно, белые ночи чарующей прелестью юного, нашептывающего несбыточные мечты лета каждую из опор несущих конструкций в районе станции метро «Приморская»? «Напитали, сынок, вроде бы как напитали, ты ведь знаешь, я не очень-то внимательная, да и забывчивая к тому же, – совсем фьють-фьють! как ты». «Чую сердцем – красивые они до безумия.

–Знаешь, мама, здесь на материке, в эмиграции, на Невском, ночи тоже белые, да только какие-то не такие, а странные, словно из кусков чужеродного материала сшитые и бесформенными колпаками на окрестность наброшенные, они и в сравнение не идут с нашими, подлинными, что на улице Кораблестроителей! Эх, ноет мое сердце, мама, нету ему покоя, умру я с тоски!» «Не умирай, Сереженька, пожалей свою бедную мамочку!» «Ладно, мам, так и быть, поживу еще». «Фьють-фьють-фьють!»

И с другом Дерюгиным, периодически выходившим на связь, все тот же пессимистический разговор.

«Колька, когда Стальнова поймают? Когда же настанет конец этой засевшей в печенках ресторанной эмиграции? Я спиваюсь, Колька, от цирроза сдохну! – Кудрявцев, томившийся с Наденькой в лилово-гранатовых сумерках очередного супер-пупер заведения, пресыщено морщился, насаживал на вилку мясистый трюфель, отправлял его в рот и, подержав там немного, демонстративно выплевывал, потешаясь над дураками официантами, подбегавшими к выплюнутому лакомству, чтобы поскорей унести его из зала, порезать и съесть. – Я на родину хочу, Колька, у меня сердце от тоски изнывает! Каждые полминуты глаза закрываю и вижу одну и ту же картину: Васильевский остров, улица Кораблестроителей, мирно бредущие со стоянок стада автотранспорта, а чуть ближе к заливу воздушный силуэт гостиницы «Прибалтийская» и – березки, наши русские березки во дворах типовых девятиэтажных версалей! Ты только представь себе, Колька, здесь, на распроклятом Невском, нет ни одной березовой рощи! Тоска! Когда же, наконец, исход, избавление? Когда Стальнова за жабры возьмете?» «Обожди, Серега, наберись терпения, операция под кодовым названием «Чешуя Дракона» в самом разгаре, преступник матер, закоренел, он тщательно маскируется, но обязательно будет обезврежен, иначе и быть не может!» «Какое там! Врешь ты все, Колька, меня, доверчивого простофилю, успокаиваешь. Где же она в самом разгаре операция эта ваша? И при чем здесь чешуя дракона?» «А ты давай, Серега, понапрасну мне тут не бзди, оторвись лучше от своего разлюбезного пойла, подойди к окну и взгляни повыше, в самое небо!» «Сейчас, Колька, оторвусь, еще глоточек, еще один, секунду… И что, вот, подошел, смотрю в постылое небо изгнания, нахмуренное скоплениями свинцовых туч, и ни хрена примечательного не наблюдаю: там с утра вертолет какой-то висит, чтоб у него керосин весь вышел! Вон голубь-подлец на рекламную растяжку сел и нагадил, а рядом с ним пристроилась галка, или не галка, в , общем, какая-то крыльями махалка, и опять голубь, ну и вороны как всегда… » «Обожди, Серега! Ты смотри дальше: видишь там, за первым вертолетом, второй, третий, десятый?» «Вертолеты? Ну да, вижу, чтоб у них лопасти отвалились! Все небо в вертолетах, как задница метеоролога в комариных укусах! И что же, Колька, отсюда проистекает?» «Качество, Серега, и бдительность, и неизбежность торжества справедливости проистекает! Это и есть наша операция «Чешуя Дракона»! Круглосуточное патрулирование района вашей с Наденькой эмиграции силами Двести Шестьдесят Пять Тысяч Сто Семьдесят Девятой гвардейской вертолетной дивизии! Там, в вертолетах, вместе с героями летчиками сидят мои герои лимитчики, лейб-гвардейцы то есть, и у каждого в руках по артиллерийскому биноклю и долбострелу «Бармалей-311» с приткнутой для рукопашного мордобоя совковой штык-лопатой. Стоит только Стальнову попасть в окуляры биноклей моих зорких парней, как вертолеты стремглав ринутся вниз и уложат его плашмя, а залп «Бармалеев-311» поставит мокрую точку в этой затянувшейся истории! Ну, неплохо придумано?» И Дерюгин, верный стародавней привычке хохотать по поводу и без повода, заливался своим неподражаемым смехом.