Галена

В кухне настежь распахнулось окно, но Галине и Сиверу не хотелось вылезать из-под одеяла. Они лежали и представляли, как вода дойдёт до их этажа. А потом заснули под гул бури, а утром удивились, что мир остался прежним и по-прежнему светит солнце. Даже лужи на брусчатке были невелики.

***

В следующий раз запах мёда наплывал нервными волнами – отдавал гнилью, мелом, старой штукатуркой. А искать и вовсе не пришлось. Возле ювелирного магазина Галине встретилась Элеонора, воплощавшая весь василеостровский гламур. Под белым пальто виднелось жёлтое шёлковое платье. Нора эффектно закатывала густо накрашенные глаза.

– Вы слышали? В доме напротив Гумилёва рухнул чердак! Редчайшее везение, что не было жертв… Да и вообще, – она послала многозначительный взгляд, – странности уже и до того там были. Двери и рамы трескались, в вентиляции куриные кости находили, шишки, скорлупу… Грязь наносило, словно с болот… А главное – стоны слышались с чердака… А потом – раз! – и рухнуло!

И Элеонора поплыла дальше, как элегантная торпеда. Рядом зажурчал какой-то мужчинка с пакетами и бутылками вина. Следом посеменила то ли домработница, то ли секретарша – тихая, бледная, с толстыми русыми косами.

Галине не хотелось никуда идти: она знала, что увидит. Но Закон не спрашивает желаний.

В дом доступа не было, его огородили пёстрыми лентами – часть строения вообще обвалилась. Но странным было другое: несмотря на то, что это был исторический доходный дом, утыканный памятными табличками, он будто выпал из городского шума, его окружала вязкая тишина. Только старый дворник стоял и смотрел в окна, опираясь на метлу.

– Что здесь случилось? – спросила Галина.

Дворник посмотрел на неё; глаза его слезились, из-под шапки выбивался старческий пух.

– Да вот кошка здесь была… Серая, полосатая… Злющая, как чёрт. Но смешная – умора. А теперь нету её. Сколько ни кискаю.

– А с домом что? – спросила Галина.

– Да крыша, что ли, упала, – пожал плечами старик. – А кошки нет.

Запах мёда стал сладким, будто ответил ему, а потом – резко кислым, с надломом.

Кикимора, подумала Галина. Это кикимора ушла – и унесла шум, проказы, раздражение, болтовню, капризы, ссоры. Вроде должно было стать лучше, а стало просто тихо, даже слишком тихо, когда даже вода в раковине старается не шуметь. Только пустота – обиженная и глухая.

А дома у Галины всё ещё было спокойно. От соседей плыл запах кофе и подгоревшей овсяной каши, в окно смотрело синее небо, яркое, как анилиновые краски.

Галина вспомнила вдруг одну заморскую сказку, где Смерть пришла к китайскому императору, тяжело села ему на грудь и начала играть его короной и золотой саблей. Сильные чувства – вина, страдание, больная любовь – тоже садятся на грудь.

***

Снова к реке она выходит раньше новостей, раньше слухов и сплетен, раньше первых машин с сиренами и мигалками. Здесь всё выглядит нормально: река течёт, ветер гонит рябь, но Галина замечает: вода больше не смотрит в ответ. Отражение распадается, словно его пытаются стереть резинкой. И запах всё тот же: не тина, не река – железо и сладость.

Она идёт вдоль берега и замечает одну за другой разные мелочи: утки держатся ближе к суше, рыба не плещется, вода у мостовых опор стоит гуще, чем должна, почти как студень.

Все смерти до этого были частными, мелкими, но тут – всё куда серьёзнее. Когда уходят такие сущности, даже город – эта циничная громада, пропахшая равнодушием, – сразу ощущает внутри плоти трещину. И она начинает быстро ветвиться: подтопления, аварии, болезни, тоска... Да, всё спишут на износ материалов, на ошибки людей, но трещину это не излечит.

Галина выпрямляется и запахивает узкое чёрное пальто, которое носила ещё молодой женщиной десятилетия назад. Но теперь она думает не о любви, а о том, сколько ещё пустот этот мир выдержит, прежде чем начнёт разваливаться. И добывает из воздуха ясное видение: кто и почему это сделал.

***

Водяной жил в бетонном чреве города. Он давно был не хозяином воды, а только надзирателем над её остатками. Его тело расплывалось, как отражение в грязной луже, он слышал город целиком: трубы, насосы, стоки – всё, что течёт, рвётся, трескается. И болезненно ощущал, как много уходит без всякой надобности. Как люди открывают краны и отвлекаются, а вода хлещет – как кровь из открытой раны. И таких ран уже не сотни, а тысячи по всему городу…

А ещё он чувствовал, как город оскверняет, пачкает ближайшие водоёмы. Нефтяные пятна, горы мусора на берегах, мор рыбы, растолстевшие от вредного корма птицы, застрявшие в искусственном тепле каналов… Всё это множилось, умножая боль хозяина, потерявшего свою власть.

Юноша к нему пришёл обычный с виду, но с внимательным взглядом и не чужой старой магии: она его знала, она его позвала. Сам хозяин воды попросил – умолял, кричал, плакал, когда призывал.

А ещё Галине на миг кажется, что она узнаёт этого юношу, и сердце её делает удар невпопад.

Глава 3. Иван

Иван родился в Петрозаводске – городе у самой воды. По утрам тяжёлый озёрный туман сперва ложился на Онегу, а потом медленно втягивался в прибрежные еловые чащи. Весной здесь долго не сходил лёд. Даже апрель тянулся дождями, мокрым снегом и низким небом, задевавшим верхушки деревьев.

Когда Иван смотрел в окно, ему приходили на ум разные сравнения: серая кисея, влажный пепел, дымчатая шерсть. За окном не было ни холмов, ни простора – только тёмная вода, бревенчатые дома и пятна огородной земли, проступавшие сквозь наст. Зелёный цвет здесь был особенный: не яркий, а глухой, хвойный, цвета мха. Красный тоже встречался – тёмный, как кровь, а больше всего было серого, зато в тысячах оттенков.

Зелёный цвет был любимым у его матери и всех её родственников – изгоев среди своих, своих среди изгоев. Они исчезали из жизни так, что о них потом не говорили. Но до поры до времени всё шло спокойно. Иван не задавался вопросом, почему, живя вдвоём с матерью, они никогда ни в чём не нуждались, хотя мать нигде не работала, и откуда в их доме столько странных вещей. А ещё – самого настоящего золота.

Не задавался он и вопросом, почему мать так замыкалась в себе, когда стали появляться дальние кузены, с жадным блеском в глазах поглядывавшие на её золото и на её дитя. Ребёнком Иван в этих фигурах ничего необычного не видел. Ну и что с того, что некоторые из них мерцали, как болотные огоньки, другие были ростом с ножку обеденного стола, а у третьих постоянно менялся облик? Ведь и сам Иван, не по годам быстро взрослея, замечал, что не похож на остальных детей. Только его это не печалило, а, наоборот, радовало. Мать, поглядывая на него, порой с грустью качала головой.

Подрастая, он начал понимать, что для чудных сородичей представляет большую ценность, чем золото. Это наполняло его торжеством – злым и весёлым. При матери он держался с родственниками вежливо, но холодно. Однако, когда мать неожиданно умерла, без колебаний принял приглашение переехать в деревеньку к тётушкам.

В этой деревеньке что-то коварное, сладкое шло от лесных трав, растекалось жаром по нервам и тянуло к золотому, сияющему; заставляло Ивана забираться в самые глубокие дебри. Старухи – бабки и тётки – на это не ругались, а только посмеивались себе под нос.

Однажды Иван вернулся из такой затяжной прогулки по чащобам и застал от деревеньки только пепел и угли, да и те уже рассыпались под бездушным небом. И только сердце трепыхалось – как вытащенная на берег рыба.

Он знал – не разумом, а нутром: те, кто сожгли деревню и истребили целый род, искали именно его. И с этим знанием он жил долго. Злость никуда не девалась, но он носил её молча. Ждал.

***

Когда Ивана накрывало слишком сильно, непереносимо, он уходил к озеру и сидел у воды часами. Озеро было тёмное, холодное, без дальнего берега – волны будто уходили в лес и там терялись. Иван слушал, как в такт его гулко бурлящей крови тяжело бьётся прибой о камни, вдыхал запах сырости, тины и хвои.

В тот день он, однако, до озера не дошёл. Свернул раньше, углубился в лес и добрёл до болот. Сел на толстое замшелое бревно в низине и просто молчал. Слёз не было. Он замер и не сразу заметил, как из сырого марева проступило нечто маленькое, зеленоватое, будто само болото слепилось в фигуру. В руках у неё болталась корзинка с красными ягодами и пучками трав, которые волочились по земле пышным хвостом.

– Молодой кудесник грустит? – запричитал старичок тонким скрипучим голоском. – Горькая доля постигла его? Хочет ли кудесник отомстить?

– Очень хочет, – ответил Иван.

Лес отозвался сразу. Деревья зашептались, где-то заскулило, внезапный порыв ветра сорвал с ели толстую ветвь и с размаху швырнул на землю. Зеленоватый подался назад, расплылся и исчез. А Ивана вынесло от болота прямо к дому с зелёной крышей в окружении старого яблоневого сада. Во дворе в траве возились чёрные кролики, на стволах яблонь мелькали рыжие белки, а на коньке крыши сидел огромный чёрный кот с разноцветными глазами.

Заметив Ивана, кот издал звук, похожий на скрип несмазанной двери. Через мгновение из дома вышла женщина в зелёном плаще.

– Какой резвый, – сказала она и улыбнулась.

Иван взглянул на неё, ожидая увидеть старуху, похожую на трухлявый пень, и обмер. У неё были длинные тяжёлые волосы – в тени они казались вороновым крылом, а на свету отсвечивали рыжим лисьим хвостом. Глаза были такие же переменчивые: карие, зелёные, янтарные, что-то плескалось в них, как тёмный мёд. Она не была старухой, скорее молодой женщиной, хоть и старше Ивана. От неё пахло дымом, яблоками и травами.

– Ну что ж встал, проходи.

Иван не сдвинулся с места. Он смотрел на неё, и злость, ещё недавно рвавшаяся наружу, вдруг осела, как ил.

– Ты хотел мести, – сказала женщина уже серьёзно. – Болото это слышало. И лес слышал. Но понимаешь ли ты, кому хочешь отомстить?

– Думаю, понимаю, – осторожно ответил Иван. – Но по традиции ты меня сначала должна в бане попарить, накормить и спать положить, а потом уже расспрашивать. В сказках ведь так положено?

Женщина склонила голову набок и посмотрела на него, как птица.

– Мы не в сказках, дурачок. Попариться хочешь? Ну так умей затопить. Вон она, баня – стоит, жжёт тебя.

И, не оглядываясь, пошла в огород, к грядкам. За ней весело поскакал мохнатый чёрный кролик.

***

Баня предстала перед ним тёмная, глухая, давно не тронутая: дверь перекосилась, на пороге вырос изумрудный бархатный мох, внутри пахло сыростью и старым дымом. Печь стояла холодная, зольник – полный, камни – покрыты серым налётом. Ни дров, ни воды не видно.

Но Ивана этим было не напугать. Он всё нашёл сам: поленницу под навесом, колодец, ну и спички в кармане всегда носил с собой. Вычистил золу, возясь с заевшей заслонкой, и оцарапал ладонь. Пара капель крови упала в нутро бани, точно старый спящий зверь шевельнулся и всё же куснул его.

Огонь взялся не сразу, но пошёл ровно, без дыма. Баня начала прогреваться.

Иван принёс воды, поставил вёдра у стены. Камни медленно темнели, сухое тепло поднималось от пола. Он подождал, пока они дойдут и начнут держать жар. Лишь тогда заметил на полке веник – сухой, старый, берёзовый. Оставил его у чана и снова занялся печью. Ещё немного – и в глубине топки уже потрескивало от жара. Баня задышала.

Иван вдруг ощутил, что ему смертельно нужно смыть, соскоблить с себя всё, чем он пропитался на пепелище, что так и не смог стряхнуть у болот.

Разделся не сразу. Сел на лавку, опустив руки, и послушал, как в печи держится огонь. Пара ещё не было, но тяжёлое тепло уже поднималось снизу – вязкое, обволакивающее. Стало вдруг так хорошо, разом отпустило. Подумалось, что можно и не начинать долгую историю кровавой мести, а просто лечь здесь и закрыть глаза. Навсегда. Никуда не вставать и ничего больше не делать.

Но он всё же поднялся. Медленно, чувствуя слабость в ногах. Осторожно плеснул воды на камни, проверяя жар. Они отозвались тихим шипением. Тогда он поддал ещё, и веник запарил над самой каменкой, в горячем облаке. Пар пошёл плотный, тяжёлый, ударил в лицо, в грудь, в горло. Иван закашлялся, но не вышел. Дал пару лечь, взял ожившие берёзовые ветки – уверенно, как оружие, – и почувствовал, как внутри поднимается здоровая злость.

Рано ещё отсыпаться в гробу. Это завсегда успеется.

***

После бани должно было захотеться спать, но вдруг нестерпимо захотелось есть. Показалось – съел бы сейчас что угодно, хоть сырого быка. Мысли сразу упростились. Всё лишнее отвалилось, осталось одно: пища. Хоть зёрнышко, хоть сухарик, хоть стебель клёна. Из бани он почти бежал к дому, не думая ни о ведьме, ни о правилах. Надо было срочно что-то сообразить, что угодно, лишь бы горячее.

В доме было темно, печь остыла – ни крошки, ни запаха. Стол, правда, стоял на месте, как и лавки вокруг – всё чистое, нетронутое ещё, без пыли, без следов готовки. Кот сидел у печи и глядел внутрь, в её устье, будто туда кто-то ушёл и не вернулся. Кормить Ивана точно никто не собирался.

Иван полез в кладовую, нашёл полотняный мешочек с овсом, горсть сушёных ягод, кувшин с чем-то густым и мутным – не то закваска, не то кисель. В углу отыскался чугунок, закопчённый, но целый, да и сковорода висела на гвозде.

Снова пришлось топить, таскать дрова из дальней поленницы, и, как назло, остались они только кривые, сырые да тяжёлые. Пока он возился, белки стали таскать из-под навеса тонкие щепки, одну за другой, да ещё и кролики толклись у ног, мешая. Кот задел лапой пучок бересты, и тот свалился с печи.

Но вот огонь разгорелся. Иван поставил чугунок, налил воды, всыпал овёс, бросил ягоды, уже не думая о том, что выйдет. Вышел кисель – густой, тягучий, красноватый, пахнущий кислым лесом. Иван поморщился, но не отставил.

Она появилась, когда он доел. Встала у порога, не входя, посмотрела на стол, на чугунок, на пустую миску.

– Сварил, глянь-ка, и даже ничего вышло. И не побрезговал. Да и баньку смог растопить. Не такой уж ты и дурачок.

С болот донёсся глухой, леденящий вой. Кот зашипел, прыгнул на стол прямо перед Иваном и сел, точно его охраняя. Шерсть его переливалась в свете луны, один глаз горел золотом, другой – зеленью.

Из кладовой донеслась странная музыка, словно кто-то нежно играл на дудочке, а потом вдруг звуки начали когтями скрести по ушам, по сердцу – невыносимо, до онемения. Но разом стихли.

И запах в открытое окно проник густой, будоражащий: влажный ветер с озера, болотные травы, мокрый мох на камнях у ручья... За окном не видно было ни зги, лишь липкие клочья тумана клеились к стеклу.

Иван посмотрел на ведьму и замер. Профиль у неё стал как у старинных княгинь, в волосах пестрели рыжие листья, алые ягоды и белые цветы, кожа в свете огня переливалась от золотого до тёмно-медного, а порой отливала зеленоватым, будто патиной.

Иван моргнул раз, другой; ресницы словно склеило тяжёлой золотой пылью.

А потом ведьма разом сбросила одежду, и тело её засияло, точно всё было выточено из лунного света.

Ивана потянуло к ней – он качнулся навстречу и оказался рядом, не заметив, как сделал шаг. Никаких мыслей больше не осталось, и голод, который сейчас в нём пробудился, был сильнее того, что побудил его пить кошмарный кисель.

***

Очнулся он на грядках. Его окутывал резкий аромат примятой томатной ботвы, на нос упала крупная капля, пахнущая сосновыми иголками. Тянуло клевером, потом бархатно проступил мох, следом – густой дух елей.

Иван вдохнул поглубже и словно увидел всё разом: как вдали, по опушке, скачет заяц, оставляя удушливый серо-жёлтый след страха, а лис, наоборот, пахнет пронзительно, уверенно-алым. Как сгустки пепла, над пустошью вились вороны; как вдалеке, над озером, наливались озоном кучевые облака. А потом пришёл другой след: странный, кисловато-сладковатый. Он уходил под поваленные бурей стволы за огородом ведьмы.

Иван понял: так пахло золото. Он прекрасно его чувствовал и знал, где оно зарыто. Вот зачем за ним охотились мамины родичи. И их убийцы.

Ведьма нашла его, когда он сидел на выворотне и пересыпал руками камешки. В его пальцах они обращались в самоцветы – вспыхивали земляничным, медовым, оттенками омытой после грозы небесной синевы. Во влажном тепле низины исходили соком болотные цветы: лаково-жёлтые кувшинки, сиреневые ползучие стебли, пронзительно-синие колокольчики. Дышали и перешёптывались травы, на мокрые кочки вылезли лягушки, заводя горловое пение.

Иван теперь видел и чуял далеко вокруг: как несётся, ломая ветки, олень, спугнутый волком, как кролики выбегают из норок, как заводит заблудшего путника в чащу лесной дух, как играют с деревенскими юношами юные ведьмы, возжелавшие человека…

Ведьма присела рядом неслышно.

– Не передумал? – тихо спросила она. – Станешь убийцей.

– Не передумал, – ответил Иван. – Скажи мне, где они. А потом я вернусь. К тебе.

Глава 4. След

Когда-то давно одна из бабушек рассказывала маленькому Ивану сказку о мальчике, который чуял золото: когда оно находилось поблизости, у него начинала болеть голова. Позднее Иван понял: сказки врут, да не совсем. Для него золото просто источало особый свет и особый запах.

Ведьма это знала. Она не стала говорить ничего, просто показала то, что из его сгоревшего дома было украдено. На узкой женской ладони лежал неровный самородок, похожий на кусок застывшего сала.

– То, что похищено у твоих, пахнет так же, – сказала ведьма.

Иван ощутил запах сразу: сырая земля, плесень, холодное железо. И ещё что-то сладковатое, тягучее.

Это что-то повело его через леса и поля. Телега, потом грузовик, потом поезд. В вагоне пахло углём, мокрыми шинелями и человеческим телом – тяжёлым, немытым, привыкшим к тесноте. Люди дышали редко, экономно, как если бы сам воздух выдавался по карточкам и за ним стояли очереди.

Самородок лежал в кармане и, казалось, тянул вниз, хотел вырваться и вернуться к своей колыбели – земле.

***

След помотал его кругами и привёл обратно в Петрозаводск. Город своего детства Иван не узнал. Всё, что он помнил мальчишкой до одиннадцати лет – аккуратные двухэтажные каменные здания, простор у Онеги, – лежало в руинах, присыпанное наспех серой извёсткой. Город едва скрепили заново после финской оккупации.

Но Ивана пошатнуло не от вида обрушенных стен. Там, где в детстве он бегал к озеру, земля теперь издавала мрачное эхо лагерей. Он кожей слышал отзвуки стонов узников, умерших от голода, видел призрачные контуры колючей проволоки вокруг знакомых с детства кварталов, хотя её уже сняли. Пока шла война, а сам он рос в лесной глуши у тётушек, колдовством скрытой от людских глаз и людских бед, его город превратили в сочащуюся рану.

Иван приехал сюда мокрой весной, и улицы казались похожими на куски серого влажного ноздреватого сыра. Он ходил мимо натыканных деревянных бараков, временных двухэтажек и старых коробок с наспех брошенными перекрытиями. На крышах там и сям виднелись поспешные жестяные латки, в кладке стен смешались три сорта битого кирпича.

Смешались и толпы разномастного народа: фронтовики, переселенцы, присланные специалисты – пёстрая солянка, где никто никого не знал. Здесь чужое прошлое можно было надёжно спрятать, а грехи – растворить без следа, как сахар в кипятке.

***

Иван поселился в одном из центральных районов и каждый день с утра до вечера слонялся по улицам, меся весеннюю грязь, прыгал по доскам вдоль тротуаров, обходил гигантские лужи. И вдыхал сотни острых запахов: талого снега, первых зелёных почек, печного дыма, сырых досок, угля, рыбы с Онеги на рынке, известковой пыли, мокрых валенок…

На окраинах на заборах сушились сети, на берегу виднелись перевёрнутые лодки. Женщины носили вёдра с водой, тут же бегали дети в безразмерных ветхих ватниках, а мужчины поголовно донашивали шинели без погон. На Онеге натужно дудели пароходы, доски причалов были мокрыми и скользкими, как лёд.

Но мало было гулять по городу. Иван тёрся на рынке, куда стекались все слухи. Именно на базаре люди немного оживали, раскошеливались, расщедривались на короткий рассказ, но, выходя за ворота, снова становились людьми послевоенного севера – чужим не доверяли, лишнего не спрашивали, привыкли к утратам. И совсем не реагировали на странное, поскольку пережили страшное.

Только вот золото почти потеряло запах в море этого разношёрстного люда. След затухал.

***

В этот раз возле рынка было чёрным-черно: снег сошёл, из-под него проступила земля, пахнущая прелыми листьями. В низинах стояли лужи – тёмные, почти неподвижные. Дороги расползались, колёса вязли, люди шли по обочинам, избегая жидкой засасывающей грязюки. Ветер тянул от Онеги перемёрзшим лесом.

Иван стоял, слушал скрип тележек, ругань грузчиков, глухие удары ящиков. И вдруг сквозь пёстрое месиво – уголь, известь, сырые брёвна, дёготь, рыбную чешую, солёную воду, дым – проскользнула отдельная нота. Тонкая, как если бы где-то далеко звякнул металл.

Иван ввинтился в рыночную толпу.

Какая-то женщина покупала муку – серую, плохонькую. Внимание привлёк её платок – тонкий, из ткани с редким узором, хоть и давно поблёкший. Лицо у женщины было сухое, узкое, почти бесцветное. Ей могло быть и сорок лет, и шестьдесят.

Иван последовал за ней.

***

Он держался поодаль, но потерять её не боялся – запах золота стал устойчивым. К тому же след теперь был виден и глазу: походил на тоненькую мерцающую нить.

Нить довела его до обычной коммуналки с длинным коридором. Здесь пахло варёной капустой, мокрой одеждой, щёлоком; на кухне стояли кастрюли, сушились тряпки. В раковине лежала рыба.

К её двери подходили по одному. Женщина в ватнике пришла днём, постучала осторожно, как к врачу. Через полчаса вышла – красная, но спокойная. На лестнице остановилась, перекрестилась быстро, почти незаметно, и пошла вниз. Потом пришёл мужчина. Долго не решался, стоял, курил, потом вошёл. Когда вышел, шагал быстрее, будто его отпустило.

Она принимала не каждый день и никогда – больше трёх человек. Иван чувствовал во всём этом тусклый блеск бытовой магии, точно от старого латунного кольца. Гадания, предсказания, отвороты, привороты…

Когда он курил под окном, удалось подслушать разговор на кухне. Говорили тихо, голос какой-то старухи тянулся, как дым.

– Да она из Ленинграда.

– Да много кто оттуда, разве невидаль?

– Тут иначе. Она в блокаду там была.

– И чего?

– Ничего. Только не голодали они, понимаешь, тетеря ты. А кто не голодал, там совсем другими стали.

Тут кто-то зашёл на кухню, кто-то что-то спросил, поставил чайник, и разговор уполз в сторону. Да и вовремя: Иван уже совсем замёрз у окна, на папиросе вырос высокий столбик пепла, а самородок в кармане стал увесистее раза в три.

Позже о том же шептались на рынке – и не только про неё, но и про двух её старших братьев. Везде говорили разное, но смысл оставался один.

Ленинград.

Блокада.

Не голодали.

Что-то покупали, что-то продавали.

Наживались.

За несколько дней Иван выяснил всё и про братьев: где живут, где работают. Запах золота больше не терялся – он ожил, стал хищной ищейкой.

Глава 5. Месть

Ранним сырым утром с крыш капала вода. Люди шли мимо, не поднимая глаз.

К старшему брату Иван пришёл без повода. На вывеске значилось: госмагазин номер пять, но внутри всё дышало старой дореволюционной лавкой. Запахи стояли привычные: табак, металл, сырые доски, ящики с гвоздями и прочим железом. В этот час здесь было пусто.

Дверь сильно скрипнула. Высокий грузный мужчина за прилавком поднял голову. Иван некоторое время просто стоял, разглядывая его.

– Тебе что? – наконец спросил продавец, нахмурившись.

Иван не ответил, но подошёл ближе. Мужчина повёл широкими плечами, взгляд у него стал настороженным – как у зверя, который не видит опасности, но чует её.

– Люди говорят, вашу семью изменил Ленинград, – тихо произнёс Иван.

– Дак он всех изменил, – осторожно ответил мужчина. – А ты вообще кто?

– К вам в Ленинграде приходила женщина, просила за детей.

– Все просили!

– Но эта предлагала не только драгоценности. Она предлагала тайну. Где найти тех, кто делал золото из любого предмета. Колдунов.

Краснолицый будто налетел на что-то невидимое.

– Ты кто? – повторил он.

– И вам сказали, что есть особый мальчишка, который чует золото, как собака мясо. Вы очень хотели его найти, а когда не нашли – сожгли всю его родню. Злились. Ну и ограбили дом заодно. Золото там и вправду было, целая груда. Но вам и этого было мало. Хотелось золота без конца.

Взгляд мужчины заметался по лавке.

– Я не знаю, как вы справились с колдунами такой силы. Думаю, у вас была некая волшебная штуковина. Чего только не купишь в блокадном городе, правда? Чего только не украдёшь. Можно ограбить и убить – никто не заметит. Трупов тысячи, от многих и костей не осталось.