Фэнкуан: новогодняя лихорадка

Послышались тяжёлые шаги Сфина, и вскоре он подошёл к ней сзади, обнял за талию, прижался всем телом. От него разило перегаром, потом и дешёвым одеколоном.

– Кому нужна старая карга? Да даже если и так, что с того? Праздник что ли отменять? – Он тут же начал грубо мять её грудь второго размера сквозь тонкую ткань халата. Возбуждение и давление в его засаленных спортивках нарастало с невероятной быстротой.

Алина инстинктивно хотела отстраниться от него, но мысль промелькнула быстрее: “Новый год же… В холодильнике, кроме тухлятины хер да ни хера. Праздновать нечем. Ну пусть берёт, чо хочет. А я потом возьму своё. Не впервой уже.”

И он взял её прямо тут же, на холодном, застеклённом балконе, прислонив к стеклу. Быстро, на сухую, без прелюдий. Алина была невозбуждена из-за увиденного, из-за холода, из-за отголосков того душераздирающего крика и потому что была ещё относительно трезва.

– Фу, ты чо, о халат мой вытерся? – брезгливо поморщилась она, когда он, закончив, отстранился.

– А обо что ещё, а? Ха-ха-ха! – расхохотался довольный Сфин, натягивая резинку штанов на пузо.

Алина про себя обругала его последними словами, которые знала, и сама, с отвращением, подтянула передник халата, кое-как подтёрлась, а потом натянула трусы.

– Замёрзла до ужаса, пошли отсюдава! – застучала зубами она, отталкивая его и пробираясь обратно в квартиру.

Когда она вошла на кухню, то застала мать, уже вовсю потрошащую шесть огромных, туго набитых пакетов из гипермаркета в ТЦ напротив. Содержимое было как из грёз алкаша: три бутылки дешёвого игристого, четыре «треугольника» разного сыра, сырокопчёная колбаса, длиннющий (в отличие от хрена Сфина) багет с чесноком, готовый салат оливье, карбонад, палка докторской, торт «Прага», пачка презервативов…

Алина скривилась. Вот гондон… Но тут же лицо её прояснилось, когда она заметила три тетрапака любимого вишнёвого сока. В пакетах ещё были пачки сигарет подороже и куча другой снеди.

Вопрос, откуда у Сфина столько бабла на такую гору, отпадал сам собой. Это были откупные. Его отец, давно женившийся во второй раз на благовидной женщине и обзаведшийся новыми наследниками, проживал в Щёлково в трёхэтажном особняке. Ежемесячно он отсылал непутёвому сыну пятьдесят тысяч рублей с одним условием: «Не появляйся, не звони, не порть нам жизнь». Квартира, кстати, в которой они сейчас “праздновали”, была его мамы, которая умерла пять лет назад и после похорон которой Сфин (тогда ещё Илья) и начал медленно, но верно присасываться к бутылке. До того он был примерным сыном, круглым отличником, окончил училище по специальности «сварщик», работал не филонил и в рот капли не брал. А потом… Потом запил горькую. И встретил двух «понимающих» и «поддерживающих» женщин, которые охотно разделили с ним его наследство и денежное, и моральное.

В очередном пакете обнаружились четыре изящные бутылочки финской водки с клюковкой и две полторашки солёной минералки – классическая «опохмелка» на будущее. Мамаша Алины аж затряслась от восторга, прижимая одну из бутылок к своей тощей грудной клетке:

– Илюшка! Да ты прям серьёзно настроен! Щедрая ты душа!

– Ладно тебе, Настён, – буркнул он, кивая щетинистым подбородком в сторону соседнего пакета. – Там вон… конфеты для прекрасных дам. Я надеюсь, вы у меня на всю ночь задержитесь? А?

– Ой, Илюша, да это ж «Рафаэлки»! Мои любимые! И шоколадки-то, шоколадки! – визжала мать, разрывая упаковку. – Ну ты прямо зави-и-идный мужик! Готова за тебя замуж прям щас!

– Настён, извиняй, – Сфин похабно подмигнул, обнимая за плечи Алину, которая напряглась, как струна, – но мне вот Алишка больше по душе! Она-то всего на пятнадцать лет младше меня, невеста как раз на выданье!

Мамаша метнула на дочь взгляд, в котором смешались зависть и уязвлённое самолюбие. В свои сорок семь она всё ещё считала себя «ого-го»… Ой, ну да, было несколько морщин, зато отсутствовала парочка зубов, но фигура-то ещё ничего, а опыт какой! Она всерьёз рассчитывала прибрать Сфина к рукам. Не то чтобы он был мечтой, но пятьдесят тысяч в месяц на дороге не валяются. Да и телек у него был большой, плоский. Она порой приходила к нему, чтобы посмотреть свой любимый турецкий сериал, правда, обычно надолго её не хватало: бутылка на столе увлекала куда сильнее, чем любовные перипетии на экране. Теперь же, глядя на его похотливую ухмылку, направленную на Алину, она почувствовала не просто обиду, а холодный укол страха, а вдруг он и правда переключится на дочь, и её разносольная жизнь закончится? Будет только мелкую лярву баловать…

А Алина поёжилась от всей этой сцены, едва сдерживая гримасу отвращения. Замуж в свои двадцать три, да ещё и за Сфина, она не собиралась ни в одной из возможных вселенных. Пусть себе этот хмельной “звездорас” идёт в своё далёкое эротическое путешествие. Вообще, у неё на жизнь не было никаких планов. Учиться – лень, работать – тем более, на ноги вставать по утрам – ад. Она обладала аккуратной, ещё смазливой мордашкой без явных признаков алкоголизма – ни сизого носа, ни сильных отёков. Да, фигура была пресноватой и плоской, без намёка на соблазнительные формы, но всё же получше, чем у некоторых. Время от времени, когда позарез нужны были деньги, она подрабатывала «увеселительной девочкой». Однажды, в восемнадцать лет, она даже договорилась через интернет о встрече с дедком лет шестидесяти. Тогда она ещё не пропила свой телефон и он помогал ей подрабатывать. Тот, открыв дверь и увидев на пороге это бледное, детское «чудо», испытал не похоть, а скорее стыд и растерянность. Он ожидал увидеть хотя бы тридцатилетнюю опытную женщину, а не вчерашнюю школьницу. В итоге он пристроил её драить квартиру, а за нехитрый клининг, больше из жалости, выложил пятнадцать тысяч. Алина же, получив деньги, вся сияла от счастья, спустила всё на алкашку, чипсы, торт и новое кружевное бельё, которое после первой же носки потерялось в общей куче грязного тряпья. Так что о какой уж тут сознательности могла идти речь.

– Ой-ёй… – вдруг Сфин потряс головой, опёрся на стол. Лицо его позеленело. – Чёт меня мутит, эт самое… Я пойду… полежу немного. Вы это… – он махнул рукой в сторону богатства, разложенного по столу, – только не сожрите всё сразу, а? Лучше к новому году подготовьтесь, чо вы… т-там-м-м… – язык начал заплетаться, мысли путаться. – Ну, эт самое… вы ба-б-бы… в общем… – Он так и не смог сформулировать мысль до конца, развернулся и, пошатываясь, удалился в сторону спальни.

– О-о-о! – протянула мамаша, ехидно подначивая и водя в воздухе пальцем, – этому столику больше не наливать!

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием фантиков в руках матери. Алина стояла, глядя на удаляющуюся в спальню фигуру Сфина, а потом на этот праздничный стол, купленный на откупные за сыновнее неучастие. И тошнотворное предчувствие, что отпустило её ненадолго, вернулось, ударив с новой силой, став ещё осязаемее и тяжелее. Впрочем, и тишина-то воцарилась ненадолго. За её спиной раздался глухой шлепок чего-то мягкого о пол и тут же гундёж матери:

– Да ёбаный насос в три горла!

Алина повернулась и увидела мать, сидящую на корточках на полу и судорожно загребающую обратно в пластиковый контейнер гору оливье, размазавшуюся по линолеуму.

– Последи, чтобы б… ык… чтобы этот би… бидрила заднеприводный не спалил… – бормотала та, пытаясь собрать салат, смешанный теперь с грязью и крошками.

– Да ушёл он уже… дрыхнет, – безучастно бросила Алина.

– Я б тоже покемарила… горячий хавчик разморил. Доча, поработай тряпкой в кои-то веки, подотри пол, а то он весь в мазике… – мамаша тяжело поднялась, опираясь о стол измазанными в салате руками. Сначала она хотела сказать что-то вроде: «Поработай тряпкой, а не мандой, как обычно», но язык, заплетаясь, выдал более нейтральный вариант. Не хотелось портить праздник. Всё-таки Новый Год, надо быть добрее.

Пошатывающейся, шаркающей походкой в старых, грязных тапочках она поплелась в зал, где стояла её вторая великая любовь после синьки – телевизор. Завалилась на продавленный диван, нащупала пульт и включила. До кухни, где Алина ворча, протирала залитый майонезом пол, донёсся звук чего-то вроде старого советского кино, весёлого, с песнями. Голоса актёров звучали неестественно громко и жизнерадостно на фоне тяжёлых мыслей девушки.

Глава 6: Булка. 31 декабря 2025 года, 11:30.

Булке решительно не нравилось то, чем был пропитан воздух. Вернее, так: воздух был неприятен, но это ещё полбеды. Куда тревожнее были люди, даже те, кого она уже знала и вроде бы считала «своими», теперь пахли странно, непривычно и даже чуждо.

Что заставляет собаку недолюбливать кого-то с первого взгляда? Почему одному незнакомцу она позволяет чесать себя за ухом, а другому готова вцепиться в руку при первом приближении? Всё дело в запахе. А вернее – в сложной химической картине, которую мозг собаки считывает с одного вдоха. Гормоны страха, гнева, болезни, агрессии, всё это имеет свой уникальный, неуловимый для человека аромат. Собаки же отличные нюхачи-эмпаты, они могут уловить не только эмоцию, но и, кажется, сами намерения, спрятанные глубоко внутри человека.

Конечно, дело не только в нюхе. Собака, особенно такая наблюдательная, как Булка, считывает целый комплекс сигналов: малейшее напряжение в голосе, изменение привычной походки или даже микрожесты. Человек в состоянии стресса или скрытой агрессии излучает их бессознательно, а собака воспринимает как яркие, кричащие маячки опасности.

Булочка была образцовой лайкой с вековой генетической памятью работы рядом с человеком. Это не нервный бигль, который зальётся истеричным лаем от любого шума, и не служебная овчарка, ждущая команды. Лайка -это партнёр. На охоте она должна самостоятельно оценить зверя и ситуацию; в упряжке чувствовать настроение каюра и состояние сородичей; а на сторожёвке безошибочно отличать мирного путника от того, кто пришёл со злом.

Вот и сейчас её цепкий, независимый ум был настороже. Знакомые запахи двора смешались с новыми, резкими и тревожными нотками: крови, пота отчаяния, и ещё чего-то совсем не знакомого, химического и неприятного. Поведение людей стало другим: одни двигались слишком резко и бесцельно, другие замирали, словно столбы, а от третьих вообще не исходило привычных, понятных сигналов: ни дружелюбия, ни страха, лишь пустота и та же странная, притягательная и отталкивающая одновременно вонь. Определённо то, что улавливали её тонкие ноздри, Булке не нравилось. На её собачьей душе было тревожно и смутно…

Сам день начался как обычно: она проснулась строго по внутреннему будильнику, потом ещё час благодушно ждала, пока её любимый человек откроет глаза. Не дождалась – мочевой пузырь начал настойчиво напоминать о делах. Булочка разбудила хозяйку тычками мокрого носа в щёку. А потом… потом, когда они начали собираться, она уже из прихожей и уловила неприятные запахи, проникающие с улицы, и заскулила. Хозяйка же расценила это как обычное нетерпение и стала одеваться быстрее. Когда они вышли на улицу, тревога Булки превратилась в почти осязаемый страх. Вот тут уже воняло куда сильнее…

Она очень любила снег: по нему так мягко бегается, в нём так уютно валяется, а когда кожаная кидала в неё снежки и Булочка ловила их пастью – это ж вообще было веселье какое! Но сейчас ей не то что играть, а даже делать свои дела расхотелось. Каждая порция воздуха несла в себе коктейль из чужих, напряжённых запахов, лёгкой химической горечи и едва уловимой, но оттого ещё более страшной нотки испорченного, «неправильного» мяса.

– Булочка! Ты погляди, какая красота-а-а! – протянула кожаная, широко улыбаясь.

Булка не понимала слов, но по радостной, приподнятой интонации хозяйки ясно осознала: в отличие от неё самой, происходящее девушке очень нравится. Это несоответствие ещё больше сбивало её с толку.

Хозяйка отвела её на любимую собачью площадку, огороженную забором. Обычно здесь царила радостная суета: залихватский лай, гонки, борьба за мячики и палки. Но сегодня всё было иначе. Все собаки жались к ногам своих хозяев с прижатыми ушками и поджатыми хвостами. Некоторые метались вдоль забора, явно желая сорваться и куда-то убежать. Даже Кекса, всегда агрессивно настроенная бежевая хаски, в этот раз проигнорировала появление Булки.

– Всех с наступающим! – весело крикнула Аня, хозяйка лайки. – А чего это вы все сидите? Почему такие понурые? Вроде хлопушек и салютов не слышно, а пушистики все какие-то… забитые? – спросила она, оглядывая собравшихся.

– Да вот… Что-то наши хвостатые сегодня без настроения, – вздохнул полноватый седоусый мужчина в зимнем тёплом камуфляже. Он устроился под широким пластиковым козырьком бытовки, где хранился инвентарь для уборки на площадке. В его грубых и больших руках плавно двигались спицы, вплетая в носок очередную мягкую, тёплую нить из шерсти его же собаки. А у его ног сидел насупившийся сиба-ину Гоша, за внимание которого на прошлой прогулке сцепились Булка и Кекса. – Ну-ка, Гош! Смотри, вон твоя подруга пришла! – Но Гоша лишь переминался с лапы на лапу и продолжал с тоской смотреть на калитку.

Булочка, услышав дружелюбную интонацию, вяло завиляла хвостом в знак вежливости, но её нос безошибочно определил источник самой сильной, приглушённой угрозы внутри коробки. Он исходил от поджарого мужчины, сидевшего чуть поодаль, также на лавке под козырьком. Он был хозяином Джерри – джек-рассела, который, завидев Булку, чуть не умудрился проскочить в зазор открытой калитки. На своего человека Джерри поглядывал с опаской, впрочем, как и многие другие собаки. А сам мужчина просто сидел, безучастно уставившись себе под ноги, и от него почти не исходило привычных человеческих запахов, от него неприятно воняло.

Аня, решив взять собачий досуг в свои руки, попыталась развлечь Булочку: сначала они обошли площадку по периметру, отрабатывая команду «рядом». Собака старательно жалась к левой ноге, но постоянно срывалась, осматриваясь по сторонам настороженным взглядом. Потом была команда «апорт»: Аня бросала пуллер. Обычно это вызывало настоящую бурю: за игрушкой неслась не только лайка, но и вся остальная куча мала. Сегодня же никто даже не пошевелился. Гоша лишь глухо вздохнул и снова уставился на закрытую калитку.

Спустя полчаса тщетных попыток площадка практически опустела. Остались лишь тот самый поджарый мужчина с джек-расселом, да молодой парень с амстаффом. Оба человека сидели неподвижно, словно неживые, а их собаки, прижавшись к самой калитке, скулили и умоляюще смотрели на проходящих. Булочка их прекрасно понимала и даже попыталась «договориться» со своей хозяйкой: жалобно заскулила и легонько потянула её за перчатку. Но и без того нервничающая Аня не поняла намёков.

– Ребят, уберите собак, я выхожу, выскочить ведь могут… – Она вопросительно посмотрела на мужчин. Лишь хозяин амстаффа бросил на неё короткий взгляд и через секунду вернулся в себя. – Не, ну нормальные, нет? – Пробубнила она себе под нос, щемясь, в зазор калитки. Ей с трудом удалось проскользнуть, не выпустив на волю двух несчастных узников. По ту сторону забора остались сидеть два скулящих бедолаги, а их хозяева даже не повернули голов.

Аня про себя выругалась на нерадивых мужиков и, уже без прежней радости, побрела с Булкой домой. А собака всё так же тянула поводок и скулила, оглядываясь на площадку.

– Да что с тобой сегодня такое? – пробурчала кожаная, раздражённо дёргая поводок. – Чего это ты? Чего это со всеми вами?

Булочка, конечно, не ответила. Она отчасти переживала за двух оставшихся псов. Она же не знала, что их, к счастью, выручат уже через двадцать минут, а их странных и жутких хозяев увезут в карантин в наручниках.

Дойдя до угла своего дома, Булочка остановилась как вкопанная и тихонько, но очень зловеще зарычала. Аня замерла, она впервые видела у своей питомицы такое поведение.

– Я не поняла, эт ещё что за дела? – Нахмурилась она, с недоумением глядя то на собаку, то по сторонам. Ничего особенного: снег, дома, плетущиеся по праздничным делам прохожие, несколько откровенно пьяных людей, да машины спецслужб ездят туда-сюда чаще обычного с визгами и сиренами. Нет, её вовсе не смутило это зрелище. Снег повалил как сумасшедший, плюс канун Нового Года – совершенно ясно, что спецслужбам подкинули работки. Вызовы к забулдыгам, мелкие ДТП на дорогах, семейные ссоры с повышением градуса – всё это было совсем не в новинку. Так происходило каждый год. По крайней мере, она почему-то была в этом уверена. Её раздражение было направлено не на странности вокруг, а исключительно на непонятное, упрямое поведение Булочки, которое никак не вписывалось в их обыденную картинку.

Она потянула поводок, чтобы завернуть за угол к своему подъезду, но Булочка упёрлась всеми четырьмя лапами. Аня разозлилась, начала дёргать рывками, командовать: «Рядом! Ко мне!». В итоге лайка сдалась, потому что не хотелось в очередной раз получить болезненный рывок за шею. Но страх не ушёл. Ей категорически не нравился тот, кто был там… в их дворе… и разил этой непонятной мерзостью. Запах был как на площадке, только в десять раз гуще.

Аня почти ступила на дорожку к подъезду, когда боковым зрением заметила, как в палисаднике у бабы Дуси барахтается какой-то парнишка. «Упал что ли», – мелькнуло в голове. А потом: «Наверное, пьяный». Но стоило им приблизиться, как Булочка начала пятиться назад и отчаянно вырываться. Она пыталась предупредить свою кожаную: лай перерос в истеричный, заливистый вой. Хозяйка же только сильнее раздражалась. Когда Аня наконец разглядела лицо парня, она ахнула. Ему было не просто плохо, он был пепельно-бледным, а под кожей, словно инфернальные узоры, проступали толстые, вздувшиеся вены, то кроваво-красные, то иссиня-чёрные. Картина была жуткой и неестественной. Ему явно требовалась помощь, и причём уже явно скорая. Но Булочка не дала ей ни шага сделать в его сторону. Улучив момент, когда хватка на поводке ослабла, лайка рванула со всей своей собачьей прыти, увлекая Аню прочь. Вообще-то изначально она хотела рвануть к своему подъезду, потому что там был дом. А дома безопасно. Но оттуда несло точно такой же, леденящей душу вонью. Поэтому Булочка помчалась просто туда, куда глядели глаза, подальше от опасных запахов. Куда именно бежать она не знала, поэтому просто неслась вперёд, пока поводок с глухим щелчком не зацепился за торчащий сук спиленного дерева.

Всё это время Аня бежала за своей, сбрендившей с ума, собакой. И делать это было нелегко, потому что снега навалило уже по щиколотку, а то и выше, и каждый шаг требовал усилий. По её щекам текли слёзы от бессилия и страха, смешиваясь с тающим на лице инеем. Она кликала Булочку по имени, звала ласково, потом командовала строго, но собака не слушала, подчиняясь более древнему и мощному инстинкту. Поэтому, когда та наконец зацепилась поводком за торчащий сук, Аня, собрав последние силы, прыгнула вперёд и успела перехватить скользкую рукоятку.

– Фух! Бу… ээээх… ох… Булочка! Ну ты у меня…! – Она собралась смачно выругаться, но тут же ошалела от нового зрелища.

Прямо параллельно им, по парковой дороге, где по правилам должны ходить только пешеходы и изредка парковые служебные машины, с визгом шин и воем сирены промчалась полицейская «Газель». Дорога была, правда, широкой, хватило бы и двум таким машинам разъехаться. Машина резко притормозила и сдала назад прямо к ним.

Аню охватил новый, иррациональный страх. «Вдруг, что не то подумают? – засуетились мысли. – Ну вот, валяется девушка в сугробе, тянет к себе собаку… Что тут такого?» Почему-то ей стало дико боязно, что её примут за пьяную в стельку и повезут в вытрезвитель, хотя таких заведений не существовало уже лет пятнадцать. Или ещё лучше – решат, что она «закладчица» и копошится под деревом в поисках «снежка». Звучало абсурдно, но панике было плевать.

В окне «Газели» показался человек в белом костюме био-защиты и массивной маске. Ане стало совсем не по себе. Он внимательно, оценивающе посмотрел на неё, на собаку, на зацепившийся поводок. Затем что-то коротко крикнул водителю и сделал указательным пальцем отрывистый, ритмичный жест вперёд. Машина тут же рванула дальше, в сторону собачьей площадки.

Аня выдохнула с облегчением, встала, отряхнулась от снега и уже без всяких церемоний рывком притянула к себе виновато скулящую и перепуганную Булочку. Молча, стиснув зубы, она потащила её обратно домой, пробираясь через наметившиеся сугробы. Благо, люди и машины, сновавшие туда-сюда, успели хоть немного утоптать снег на тропинках и дорогах. Но он всё равно упрямо и бесстрастно продолжал валить с неба, пытаясь похоронить под собой всех и вся.

Глава 7: Артём и Олег. 31 декабря 2025 года, 13:10.

Артём выпил вторую чашечку бодрящего напитка на дорожку, после чего вышел из подъезда, щурясь от слепящего, плотного снегопада, и попытался разглядеть, куда подкатил его друг. Тут же услышал короткий, глухой гудок и повернулся на звук. Серый джип-«кореец» стоял в пятнадцати метрах, но разглядеть его в этой белой круговерти было задачей не из лёгких. Пробравшись через сугробы, которые почему-то никто не удосужился расчистить, он наконец добрался до машины. Открыл дверцу, забрался на пассажирское сиденье и, прежде чем захлопнуть дверь, отряхнул ботинки за бортом салона.

– Жесть, похоже, и дворники сегодня отдыхают… – прохрипел он, сбивая снег. – Чё, как? – спросил он, глядя на Олега.

– Чувак, от тебя кофеМ шмонит так, шо я аж срать захотел, – отозвался Олег, и его лицо скривилось от внезапного спазма в животе.

– Чо, ко мне?

– Не, перетерплю. Если что – в ТЦ схожу. Не охота щас высовываться. Чё-то ваши жкхашники реально забили на чистку снега. У нас ещё более-менее почистили, но мне всё равно тачку двадцать минут откапывать пришлось. Жесть вообще.

– Зато теперь не серая унылость за окном, а вполне себе новогодний снегопад…

– Это точно! – Олег хмыкнул, включая передачу и аккуратно выруливая со двора. – О… слууухай, а никак этот самый? – Он пощёлкал пальцами. – Ну климатическую штуку включили что ли?

– Ты про климатический модуль? – нахмурился Артём.

– Да, модуль – модуль, точно…

– Новостей об этом не слышал… Скорее всего включили… Снега обильного такого мы наверное уже лет пятнадцать не видели. А в этом году так вообще беда какая-то…

Олег пожал плечами.

– Слушай, а ты это… – Артём помялся, глядя как унылый отец, с трудом перебирая ногами по нерасчищенному тротуару, везёт на санках своего сына, который весело что-то поёт и кривляется. – Ты приготовился, что Лика жёстко отымеет тебе мозги? Может, ты с ними хотя бы часок посидишь, а потом к нам? А то как-то это… Ну не знаю, жёстко что ли по отношению к ней… – Он искренне беспокоился за друга, слишком хорошо зная, как Лика умела выносить мозги.

– Нет, – твёрдым, неожиданно серьёзным тоном ответил Олег. – И вообще, хочу после Нового года попрощаться с ней. Окончательно.

– А чего так? – Артём не то чтобы удивился. Скорее, это был вопрос времени. Олег и Анжелика были людьми из кардинально разных миров, которых свела вместе одна несмышлёная сваха по имени Елена, желавшая сбагрить свою «одинокую и такую хорошую» подружку в «добрые и надёжные руки».

– Да, знаешь… – Олег вздохнул, сосредоточенно выруливая на основную дорогу. – Я устал. Она очень требовательная, мнительная, вечно недовольная… Она красивая, конечно, прям как голливудская актриса, но вот эти её… – Он на секунду оторвал руку от руля, чтобы изобразить «козу», надул губы и похлопал воображаемыми длинными ресницами. – Понты… Меня доконали. Она тут всё ходила и тонко так намекала, что хочет складной мафон, ну, помнишь, который в рекламе крутят? Корейский такой?

– Щас весь рынок у нас корейский, – пожал плечами Артём. – Ты имеешь в виду Apex Flip?

– Да-да, этот! Я купил ей ещё в чёрную пятницу, в ноябре. Обошёлся он мне в 270 кесов, со всеми штучками-дрючками, наушниками-фигушниками, браслетом-херетом, умным кольцом-шмальцом… Она, оказывается, его нашла. Я, дурак, в ящик с трусами спрятал… – сокрушённо пояснил он.

– Тебе тридцать два, Олег. Ты вообще не меняешься, – сухо прокомментировал Артём. – Давно надо было сейф купить, а не в нижнем белье подарки прятать.

– Та короче, нашла она его. И знаешь что? – голос Олега наполнился имитацией истеричного фальцета. – Алех! Это што такоя, Алех! – он заёрзал на сиденье, изображая, как Лика виляет задницей от негодования и строит недовольную мину. – Я хотела цвет «пыльная роза», а это «небесно голубой»! Ей-богу, Тёмыч, ты меня знаешь, я ни одну женщину за свою длинную и многострадальную жизнь пальцем не тронул. Но вот эта её претензия… она опустила моё забрало, и я… – он не договорил, резко сменив тему, заметив впереди что-то. – Ой, чё это там? Авария, что ли?.. Неудивительно, снег-то какой…

Машина медленно приближалась к перекрёстку, где стояли две полицейские машины с мигалками и скорая, перекрывая часть полосы. Фигуры в форме мелькали в снежной пелене.