В гневе грома. Продолжение книг "Пока не грянул гром" и "Первые раскаты грома"

В гневе грома

Продолжение книг "Пока не грянул гром" и "Первые раскаты грома"

Жанна Локтева

© Жанна Локтева, 2026

ISBN 978-5-0071-0215-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Всё мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют и рвутся волны к высоте навстречу грому..»»

Максим Горький

««Зима в тот год была Страстной неделей,

И красный май сплелся с кровавой Пасхой,

Но в ту весну Христос не воскресал.»

Максимилиан Волошин.

1.

23 августа 1915 года с должности Верховного Главнокомандующего был смещён великий князь Николай Николаевич.

«Сего числа я принял на себя предводительство всеми сухопутными и морскими силами, находящимися на театре военных действий. С твердой Верой в помощь Божью и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской».

Государь император Николай II,

возложив на себя новые полномочия, уехал в Ставку. Последними его словами перед отъездом стали:

— Пусть я погибну, но спасу Россию!

После отъезда Государя делами внутренней политики стала заниматься императрица. Министры ездили с докладами к ней. Отношения между Думой и правительством все больше обострились. 27-го августа на заседании Совета министров Горемыкин поднял вопрос о роспуске Думы. Как оказалось позже, он не договорившись ни с кем, ездил в Ставку и получил у Государя указ о роспуске. В Совете министров поднялся шум и министры приняли решение коллективно подать в отставку. Некоторые из них тоже отправились в Ставку, чтобы лично передать Государю прошение об отставке. Но Николай Александрович не принял прошения и

отругал министров, что они в такое сложное для страны время вместо того, чтобы работать все вместе на благо Родины заняты межличностными распрями.

Указ о роспуске Думы был передан Родзянко, который собрал экстренное заседание всех лидеров партий. Это было закрытое заседание, но к вечеру все уже знали, что на фоне всеобщего возмущения некоторые лидеры выступили с практически революционными речами. Родзянко едва удалось охладить наиболее горячие головы.

Позже Родзянко обратился к Государю с письмом, где требовал отставки Горемыкина. Но Горемыкин остался на своем месте, а ушли в отставку министр Внутренних Дел Николай Борисович Щербатов, обер-прокурор Синода

Александр Дмитриевич Самарин и министр сельского хозяйства Александр Васильевич Кривошеин, который был одним из тех, кто участвовал в реализации аграрной реформы Столыпина.

Николай Чернышёв, будучи на фронте, получил известие об отставке Джунковского и позже Самарина и был крайне расстроен этими известиями.

— Что происходит? — вопрошал он, не обращаясь ни к кому конкретно, — Отчего в такое тяжёлое время, когда Россия как никогда нуждается в честных и преданных людях, лучших из них отправляют в отставку?

Сергей Мезенцев, мрачный и молчаливый, только пожимал плечами. Он тоже не понимал, что происходит. Те новости, которые доходили на фронт из столицы, тревожили больше, чем само

положение на фронте. Уходили те, кто так или иначе выступали против Распутина. Сначала Джунковский, после Самарин. Неужели и впрямь, как говорили в народе, страной правит неграмотный мужик?

Николай написал длинное письмо Александру Дмитриевичу, в котором выражал свое сожаление по поводу произошедшего. Он узнал, что Самарин уже вернулся в Москву, где ему устроили торжественную встречу. Он был очень популярен и в Петербурге и в Москве тем, что всегда говорил правду, в том числе и императору.

Известно, что он обращался к Государю со словами: «Государь, вот уже несколько лет как Россия находится под гнетом сознания, что вблизи вас, вблизи вашего семейства находится человек недостойный. Жизнь его хорошо известна в России, а между тем этот человек влияет на церковные и государственные дела. Государь, это не пересуды. Это твердое убеждение людей верующих, людей вам преданных.»

После его отставки Московская Духовная академия выбрала Александра Дмитриевича своим почетным членом «в уважении к его кратковременному, но самоотверженному и полному святой ревности славе Русской Православной церкви служению в должности обер-прокурора Священного Синода».

2.

Стаси получила письмо от Николая, в котором он выражал свое сожаление по поводу отставки Джунковского и Самарина и интересовался, какие разговоры ведутся в Петрограде и каковы настроения. Стаси не знала, что ей

ответить. Она сидела за столом, теребя в руке перо, и каждое слово давалось ей так тяжело, будто она писала не Николаю, а незнакомому человеку. В сердцах она скомкала лист бумаги бросила в корзину. Надя, что сидела на диване с книгой в руке, подняла голову.

— Я не знаю, что писать, — пожаловалась Стаси сестре, — В первый раз не знаю, что ответить моему жениху. Он спрашивает о настроениях в городе, о новых назначениях, а я ничего не знаю. Похоже, Николя думает, что мы сейчас ходим по гостям, бываем в обществе, а ведь мы практически месяц не выходим из дома после того как Николенька заболел. Благодарение Богу, он пошел на поправку. Но это не меняет того, что мы даже в госпиталь не можем пойти, пока доктор не разрешит.

— Карантин есть карантин, — вздохнула

Надя, — Так и напиши Николаю. Не наша вина, что мы сидим дома и выходим только на территорию парка.

Надя ненадолго задумалась, после поднялась, подошла к Стаси, присела перед ней на корточки, заглянула в глаза:

— Ты правда хочешь знать последние новости?

Стаси увидела блеск в глазах сестры и спросила настороженно:

— Ты что-то придумала?

Надя улыбнулась:

— Ты же не против, если к нам зайдут люди, которые расскажут нам всё, что происходит в Думе и правительстве из первых уст?

— И кто же пойдет в дом, закрытый на карантин? — спросила Стаси, начиная догадываться, о чём говорит сестра.

— О, они точно не испугаются карантина, я

тебя уверяю. И вообще, мне кажется, что этот самый карантин придумали специально для того чтобы никуда нас не пускать. Мама никогда не нравилась наша работа в госпитале. Она то выезжает, будто эта самая корь может её пощадить. А Николенька уже давно не болеет. Он сходит с ума, сидя взаперти. Вот и сегодня мама, тетя Ксения, тетя Ольга поехали к императрице Марии Фёдоровне, а мы сидим дома, что очень удобно для них. Папа в последнем письме написал «Береги детей» и вот так нас берегут.

— Хорошо, — ответила Стаси, — Что же ты предлагаешь?

Щёки Нади порозовели:

— Ты же не против гостей? Мы просто встретимся с ним в саду и поговорим. Узнаем последние новости и ты сможешь наконец закончить свое письмо.

— Ты говоришь о господах Галицине и Нахимове?

Стаси задумалась. Ей нравилось разговаривать с красивым князем Голицыным- он был вежлив, тактичен и умён, но ей не хотелось, чтобы пошли слухи о её неподобающем поведении в то время, когда её жених на фронте.

— Мы просто посидим в саду. Позовём Эмму, Варю, пусть сидят неподалеку и присматривают за нами.

— Но мама узнает, — неуверенно пробормотала Стаси.

— Пожалуйста! — вдруг воскликнула Надя, хватая сестру за руки, — Твоей репутации ничто не угрожает. У тебя есть жених, а я сижу взаперти и не могу встретиться с тем, кто мне нравится.

И она разразилась бурными рыданиями.

— О, Боже милостивый! — воскликнула поражённая Стаси.

Она не знала, что сказать сестре. С одной стороны она очень хорошо понимала её, а с другой не могла потворствовать тайнам встречам Нади и Петра.

— Тебе лучше честно признаться мама, — наконец ответила она, обнимая Надю, — Она все поймет. Пусть граф Нахимов представится ей и тогда сможет приходить к нам, никого не обманывая. Надя всхлипнула:

— Да, но сейчас с этим карантином к нам не пускают никого. Мама и слушать не захочет ни о каких визитах.

— Ладно, — ответила Стаси, -Сегодня я поддержу тебя. Меня тоже, признаюсь, страшно тяготит одиночество. Представляю, как чувствует себя Николенька, проводя весь день один. Надя, не дослушав сестру, убежала в кабинет герцога Лецхтенбергского, чтобы

позвонить, а Стаси снова взялась за письмо. Она написала пару строчек и перо её зависло над бумагой. Странное чувство охватило её.

Со дня их последней встречи прошло больше года и Стаси, к стыду своему, начала забывать черты лица Николая. Вот посмотрит на фотокарточку, что стоит в рамке на ночном столике и вспомнит. И ей порой бывало тяжело глядеть на неё, словно она в чём-то была виновата. Да в письмах Николая стало меньше слов любви и нежности. Письма стали короче и уже приходили не так часто.

— « Но я же по-прежнему люблю его?» — вопрошала себя Стаси, но сердце её молчало, — «Это всё война. Вот вернётся

Николай и будет всё как прежде.»

Но уже в душе Стаси понимала, что как прежде уже не будет никогда. Они все изменились и им придётся заново узнавать друг друга. Если посчитать общее количество их встреч за пять лет знакомства, не наберется и десяти. Знали ли они друг друга вообще?

Стаси сидела, задумавшись, когда в гостиную влетела Надя и, задыхаясь, воскликнула:

— Они будут через час.

— Они? — переспросила Стаси.

— Они с князем Голицыным. Согласись, было бы очень странно, если бы Петя… Пётр Евгеньевич приехал сюда один.

С этим Стаси не могла не согласиться. -Можно будет посидеть в саду, — воодушевлённо говорила Надя, — Я велю Эмме подать кофе и тех самых пирожных, что сегодня утром приготовил Иван

Григорьевич.

— И которых ты съела не менее дюжины, — пряча улыбку, добавила Стаси.

Надя ничуть не смутилась:

— Я умею отдавать должное шедеврам кулинарии. И Иван Григорьевич всегда так радуется, когда его стряпня нам по вкусу.

— Это верно, — Стаси критически осмотрела себя в зеркало, — Нужно бы переодеться, а то это платье слишком домашнее.

— О, нет, — воскликнула Надя, — Оно тебе очень идет. Ты в нем такая.., — сестра возвела очи горе, подыскивая слова, -… близкая, простая. А то как нарядишься в свои выходные платья, так не дать не взять королева.

— Что? — рассмеялась Стаси, -Я впервые слышу от тебя подобное.

— А я впервые говорю подобное, — Надя тоже рассмеялась.

— Так ты думаешь, что это платье подходит для встречи гостей, — спросила Стаси, снова бросая на себя взгляд в зеркало.

— Конечно, этот жемчужно -серый цвет тебя к лицу, — с убеждением ответила Надя, — Твои глаза кажутся ещё более выразительными.

Пока Стаси рассматривала в зеркало свое отражение, Надя подбежала к окну и распахнула обе ставни.

— Сегодня такой чудесный день. Будет приятно посидеть на улице. Только я советую тебе накинуть шаль, не хочу чтобы ты простыла.

— Кто тут из нас старшая сестра? — со смехом возмутилась Стаси.

— Конечно, ты, — весело ответила Надя и добавила, — А вот мне бы не мешало

переодеться. Я, к сожалению, не обладаю твоей королевской красотой и хочу хоть немного скрасить свою оболочку.

— Что за ерунду ты говоришь? — Стаси повернулась к сестре, но та уже выскользнула за дверь.

Гости прибыли ровно через час. Эмма накрыла столик на террасе возле дома и они с Натальей Ивановной Беленькой, их старой няней, устроились в плетёных креслах неподалеку, так, чтобы не слышать разговора молодежи, но и чтобы не терять их из виду. Младшие дети Сергей и Михаил были на занятиях, а восьмилетняя Мария качалась на качелях, с любопытством глядя на гостей. Алексей Голицын и Пётр Нахимов были в парадных костюмах и Стаси на секунду пожалела, что последовала

совету Нади и не переоделась, но после оценила её проницательность.

Она поймала на себе восхищенный взгляд красивого князя Голицына и ей, неожиданно для себя самой, это было приятно. Алексей так по- детски радостно улыбался ей и Стаси не могла сдержать ответную улыбку. После приветствия они сели к столу и пока Эмма разливала по чашкам кофе, Стаси начала разговор первой:

— Благодарю вас, господа, что вы приехали сегодня скрасить наше одиночество. Мы уже больше месяца не выходим из дома из-за болезни нашего брата и это большое испытание.

Когда Эмма отошла, Стаси добавила с легкой иронией:

— Как нам с Наденькой кажется, это такой ловкий ход со стороны нашей дорогой матушки, чтобы запереть нас

дома.

— Я очень хорошо понимаю опасения княгини Марии Николаевны, — ответил Алексей, — Сейчас в городе неспокойно и она старается защитить вас.

— Признавайтесь, Алексей, вас подослала наша матушка? — спросила Стаси, смеясь.

Алексей действительно понимал и разделял позицию герцогини в отношении её детей. Он не мог представить, как прелестная Стаси Лейхтенберская ходит по улицам среди агрессивно настроенных рабочих или пьяных студентов. Если бы он был на месте Николая Чернышёва, он ни секунды бы не сомневаюсь, бросил бы всё, забрал Стаси и уехал бы с ней как можно дальше. Туда, где нет войны, где цветут самые прекрасные цветы на свете и через раскрытые окна слышен шум моря.

— Расскажите же нам, что происходит в Сенате, в Думе, -воскликнула Надя, — Мы не знаем ничего о положении в стране. Только не говорите, что нам не обязательно знать это. Последние новости, что мы слышали это отставка генерала Джунковского.

— Что же теперь с нашим дорогим Владимиром Фёдоровичем? — спросила Стаси, глядя на Алексея.

— Он уехал в действующую армию, — ответил Алексей, — Исполнил, наконец, то, о чём так долго мечтал. Не стоит печалиться о нём, если он следует велению своего сердца. Сейчас он командующий 8-й Сибирской Стрелковой дивизии на Западном фронте. Для Владимира Фёдоровича отставка в такое время это скорее поощрение, чем наказание. Жаль, что мы теряем таких прекрасных администраторов, каким является наш генерал.

— Джунковский, Самарин, Щегловитов, — произнёс Пётр, — Кого мы ещё потеряем в то время, когда по идее должны сплотиться.

— Нам искренне жаль, что Александр Дмитриевич ушёл в отставку.

Алексей с нежной жадностью смотрелся в встревоженное лицо Стаси. Больше всего на свете ему хотелось обнять её, утешить. Вдруг ему вспомнился сон в поезде, где он видел Стаси у могильного холма, а великая княгиня говорила ему, не размыкая губ, что он получит то, о чём мечтает. Алексей мысленно прочитал молитву, пожелав Николаю Чернышёву долгих лет жизни. Пусть с ним все будет хорошо и Стаси не прольет слёз, стоя на коленях у могилы.

Ему так много хотелось сказать ей, но он произнёс только:

— Да, жаль, что Александра Дмитриевича отправили в отставку. Он, как и Владимир Фёдорович, всегда говорил только то, что думал на самом деле. Он пытался бороться с влиянием Распутина на дела Синода, но ему ясно дали понять, что он должен молчать.

— После того, как Александр Дмитриевич возбудил дело о неповиновении епископа Варнавы и лишения его сана, уволили его самого, — ответил Пётр.

— Ох, — выдохнула Стаси, — Так жалко. Где же теперь Александр Дмитриевич?

— Насколько я знаю, он вернулся в Москву, где на дворянском собрании его чевствовали, как героя.

— Не нужно было ему уезжать из Москвы, — добавила Надя с той же горечью, — Он же хотел остаться там, где был нужен, где ему не мешали выполнять свою работу.

— Князь Щербатов, что после отставки Самарина решил уйти по своему желанию, говорил что ему надоели подковёрные интриги, он ничего не мог сделать полезного для страны, когда у него связаны руки, — добавил Алексей, рассказав последние новости.

Молодые люди понимали, что не могут задерживаться здесь надолго, но княгиня Мария Николаевна и Ксения Евгеньевна вернулись раньше обещанного. Они столь неожиданно появились на террасе, что Стаси и Надя не успели испугаться. Обе тут же заняли оборонительную позицию, собираясь в случае чего отстаивать свое право хоть изредка выходить из дома и принимать гостей. Но Мария Николаевна была настроена очень благодушно и радостно приветствовала молодых людей.

— Стаси, Надюша, — сказала она с улыбкой, — Что же вы не пригласите наших гостей к ужину? Несмотря на войну, закон гостеприимства ещё никто не отменял. Эмма, позови Николеньку, пусть спускается. Тоже поди устал взаперти сидеть. Господа, добро пожаловать в дом. Знаете, у нас был карантин. Николенька заболел корью. О, это ужасное заболевание, он весь горел и покрылся сыпью. Но сейчас все позади и мои девочки, благодарение господу, не заразились.

Болтая таким образом, она провела гостей в дом. Стаси и Надя переглянулись.

— Выпила, что -ли? — тихо спросила Надя.

Стаси прыснула и встретила смеющийся взгляд Ксении Евгеньевны.

Ужин был подан через час. Лейхтенберские с гостями сидели в небольшой гостиной, где Алексей и Пётр уже бывали раньше и Мария Николаевна с живостью рассказывала о визите к вдовствующей императрице Марии Фёдоровне. Алексей внимательно слушал княгиню, а нежная улыбка Стаси зарождала в его сердце надежду. Он понимал, что надежде этой не суждено было сбыться, но сейчас в этой теплой атмосфере дома Лейхтенберских он не хотел думать об этом.

Потом Алексей рассказывал о событиях в Государственной Думе, о прогрессивном блоке. Стаси с интересом наблюдала за ним. Красивое лицо князя Голицына не

могло не привлечь внимание. Тёмные волосы падали на высокий белый лоб, зелёные глаза блестели и вообще весь его облик дышал здоровьем, силой и чувственностью.

Господи, о чем она думает! Рассматривает малознакомого ей мужчину и думает о его чувственности, в то время как её жених на фронте. О, Господи, Ники, прости!

Стаси пыталась вызвать в памяти облик Николая, но уж слишком размытым он получался. Надо будет рассмотреть его фотографию. Когда она в последний раз глядела на неё?

Стаси заметила, какими взглядами обмениваются Пётр и Надя и улыбнулась. Графу Нахимову следовало поговорить с Марией Николаевной. Пока герцог Лейхтенбергский на фронте, любые решения легли на хрупкие плечи его жены. Стаси не думала, что это будет тяжелое решение. Граф Нахимов хорошего рода, прекрасного воспитания, кроме того, он здесь рядом, а не на фронте. Стася вновь ощутила легкую горечь, но красивое оживленное лицо и горящие глаза князя Голицына заставили её снова улыбниться.

— Заезжайте к нам, господа, прошу вас, — говорила Мария Николаевна, провожая гостей, — У нас сейчас не так часто бывают гости, только родственники. Пока наш дорогой Николай Николаевич на фронте, мы остались одни, без мужской поддержки в доме.

— Мама! — с упрёком сказал Николенька.

— О, мой дорогой! — воскликнула герцогиня, — Конечно, теперь ты наш защитник и наша опора.

Алексей улыбнулся. Его тонкая понимающая улыбка понравилась Стаси.

Да, он хороший, этот князь Голицын. Он мог бы стать хорошим другом Стаси и она ответной улыбкой дала ему знать это, не сомневаясь, что он поймёт её.

Алексей медлил, отчаянно желая остаться ещё хотя бы на пять минут. Он посмотрел на Петра, который тоже колебался и тут его желание помочь другу взяло верх над собственным и эгоистичным желанием побыть хоть немного рядом со Стаси.

У него не было шансов, а вот Петя вполне мог завоевать любовь Надежды Лехтенбергской. И словно в омут головой он выпалил:

— Мы хотели пригласить нас на венчание Поля Леграна и Елизаветы Нахимовой. Барон Легран наш близкий друг, можно сказать практически брат, а Елизавета сестра Петра.

Алексей с волнением ждал ответа, не зная, что добавить ещё.

— Да, конечно, — воскликнула Мария Николаевна. Было видно, что ей приглашение пришлось по вкусу, — Барон Легран очень популярная фигура в Петрограде. Мы виделись один раз на Рождество у Маши Граббе и после она много говорила о нём. Когда состоится торжественный день?

— Через месяц 29-го октября, — ответил Пётр, — Мы пришлём официальное приглашение.

Стаси видела, как обрадовалась Надя, как заблестели её глаза и снова посмотрела на Алексея с благодарной улыбкой.

3.

— Что мы будем делать когда нас всех отсюда уйдут? — вопрошал Пётр Нахимов,

глядя в окно на Сенатскую площадь. Алексей поднял голову от копии закона о бюджете на 1916-й год посмотрел на друга, — Я не слишком понимаю все эти подковерные игры, что происходят сейчас. Для каких целей был организован этот самый прогрессивный блок?

— Насколько я понимаю, у него два основных положения: это закончить войну нашей победой и объединить власть и народ, — ответил Алексей.

— Верно, — Пётр повернулся к нему. Его лицо выражало крайнюю обеспокоенность, — И что мы видим на деле, Алёшка?

Алексей понимающе кивнул:

— Видим обычную борьбу за власть. Люди которые с таким пылом говорили о единении всего общества, теперь откровенно бодаются с правительством и даже не пытаются найти какие-то точки соприкосновения. И уже начали говорить об ограничении деятельности Блока, либо о его полной ликвидации, потому как Блок ничем себя не проявил, кроме как пустыми разговорами.

— И эти самые разговоры вносят в сердца и мысли людей разброд. Где же это самое объединение, о котором все говорили?

— Не знаю, друг мой, есть вещи которые никак не доходят до моего понимания. Милюков, который в партии кадетов проводит одну линию решения политических вопросов, в Блоке говорит совершенно другое. И мне это непонятно. — Да, особенно если учесть тот момент, что в Блоке его поддерживает большинство, — пожал плечами Нахимов.

— Поддерживают что именно? Его метания? Я слышал выступление

Милюкова. Если убрать его эмоциональность, остается одна лишь вода, которую он льет то на одну мельницу, то на другую.

— Думаю, грядет череда отставок, — сказал Пётр задумчиво.

— Ты имеешь в виду Горемыкина?

— Думаю, он первый в этом списке. Уж слишком много жалоб поступает на его деятельность. Даже несмотря на то, что его поддерживает Распутин. Кажется, недолго ему оставаться председателем Совета министров.

— Помнишь эпиграмму:

«Друг обманчивой надежде

Понапрасну ты не верь.

Горе мыкали мы прежде

Горем мыкаем теперь.»

И молодые люди рассмеялись.

4.

Из Москвы приехали Нахимовы с Елизаветой и дом Голицыных наполнится гостями. Поль Легран поселился на квартире Петра, так как не мог жить в одном доме со своей невестой, пока она ещё не стала его женой. Свадьбу решили справить в доме Голицыных в узком кругу приглашённых друзей и родственников. На этом настоял Поль Легран, названный Павлом после перехода в православие, и его невеста. Поль приобрёл небольшой дом на Елагином острове, в котором ко дню свадьбы должен был закончен ремонт. Елизавета, побывав в особняке, осталась довольна. Алексей никогда не видел сестру Петра чем- то обеспокоенной или расстроенной. Что- бы не происходило, она всегда находила

повод для радости.

На венчание приехали Мария Николаевна, Ксения Евгеньевна и Ольга Николаевна Лейхтенбергские с детьми Анастасией, Надеждой, Еленой, Николаем и Дмитрием, Мария Николаевна Граббе с сыновьями.

Стаси была в нежно-голубом платье, из украшений только золотая цепочка с бриллиантом, браслет на тонком запястье и бриллиантовые сережки- подвески.

За праздничным обедом Стаси сидела между Николенькой и Петром Нахимовым. Ей нравился дом Голицыных, его гостеприимные хозяева, учтивый князь Голицын и ласковая княгиня Голицына, которая обняла её на пороге дома со словами:

— Как вы прекрасны, милая Стаси. Вы напоминаете принцессу из сказок, которые детстве читала мне нянюшка.

А красивый князь Алексей Голицын

улыбался Стаси так, будто она была самым близким ему человеком. Удивительно, что она испытывала какое-то душевное родство с юным князем. Недаром Ники говорил об Алексее так хорошо. Ники тоже чувствовал людей и тянулся к лучшим из них.

Об этом Стаси не преминула сказать Алексею, а он с благодарностью ответил:

— Встреча с князем Николаем Чернышёвым была одним из самых значимых событий в моей жизни, как и встреча с вами, Стаси.