Черный экран

Анализ намерения.

Формулировка звучала академически, но означала простую вещь: теперь недостаточно было совпадать с собственным текстом — нужно было совпадать с целью высказывания. Если ты говорил правду, чтобы ввести в заблуждение — система видела ложь. Если ты выбирал корректную фразу, скрывая разрушительный мотив — красный. Если ты был искренен, но рассчитывал на неверное понимание — жёлтый минимум.

Профессия Оскара треснула за сутки.

Первые отмены пришли утром — аккуратные, вежливые, с формулировками «пересматриваем подход». Метки в письмах светились тревожным жёлтым: люди не верили, что его методы ещё работают. К обеду отмен стало больше, чем действующих сессий. К вечеру студия с зеркалами и датчиками дыхания напоминала спортивный зал после эвакуации — чисто, тихо, бессмысленно.

Он не паниковал — профессиональная деформация. Люди его типа сначала анализируют.

Намерение нельзя отрепетировать текстом. Намерение живёт глубже — в мотивации, в выгоде, в страхе. Значит, рынок не исчезнет — он станет жёстче. Вместо формулировок потребуется коррекция цели. Не говорить иначе — хотеть иначе.

Это была психохирургия.Это была уже не речевая работа.

Марат пришёл без предупреждения, поздно вечером, когда город за окнами выглядел как рассыпанная плата — холодный свет, редкие движущиеся точки, тёмные промежутки. Он не снял плащ, не сел, только прошёлся по студии, глядя на оборудование с лёгкой брезгливостью человека, который видит устаревший инструмент.

— Мы в плохой позиции, — сказал он.

Метка была жёлто-красной — редкая, пульсирующая. Он говорил правду и ненавидел её.

— Инженер? — спросил Оскар.

— Да. И не только. Комиссия теперь смотрит не на слова, а на цель показаний. Они трактуют его мотив как общественный интерес. Любая атака на него будет выглядеть как злонамеренное давление.

— Так и есть, — спокойно сказал Оскар.

Зелёный.

Марат резко повернулся.

— Вы всегда были циником, Оскар. Не моралистом.

— Циник — это моралист без иллюзий.

Зелёный снова. Он сам удивился, насколько это соответствует внутреннему ощущению.

— Нам нужно изменить его намерение, — сказал Марат. — Не формулировки. Намерение.

— Это уже не моя специализация.

— Теперь — ваша.

В этом «теперь» звучало больше приказа, чем предложения.

Оскар понял схему почти сразу — и именно поэтому ему стало неприятно. Намерение меняют не словами, а средой. Давлением, контекстом, риском, выгодой. Нужно, чтобы человек хотел другого исхода — искренне. Тогда система увидит зелёный.

— Вы хотите, чтобы он перестал считать правду полезной, — сказал Оскар медленно.

— Я хочу, чтобы он захотел молчать, — ответил Марат.

Красный вспыхнул мгновенно.

Они оба это увидели. Несколько секунд молчали.

— Тогда вы пришли не к тому специалисту, — сказал Оскар.

Зелёный.

Это было неожиданно даже для него самого.

После ухода Марата студия окончательно стала выглядеть как декорация прошлой эпохи — вроде телефонной будки или банкомата с кнопками. Оскар выключил датчики, прошёлся вдоль зеркал и вдруг поймал себя на странном ощущении: он рад, что метод умер. Не бизнес — метод. В нём всегда было что-то слишком похожее на косметику для совести.

Дома его ждало системное уведомление — уже не профессиональное, а личное.

Рекомендуем консультацию.»«Ваш индекс коммуникативной достоверности: 6.8.

Порог внимания начинался с 7.

Он сел на край кровати и перечитал цифру. Индекс считался из сотен микровзаимодействий — разговоров, ответов, бытовых фраз. Значит, в последние дни он слишком часто говорил не то, что думал, или думал не то, что говорил. В эпоху анализа намерений это стало заметно быстрее.

Телефон предложил ближайшие окна записи к городскому медиатору правдивости — новой профессии, выросшей как грибы после обновления. Люди платили за помощь в выравнивании мотивации, как раньше — за психотерапию.

Он чуть не рассмеялся.

Нью-Йорк научился продавать честность по подписке.

На следующий день его пригласили на эфир — один из последних форматов, где ещё оставалась живая дискуссия. Тема звучала гладко: «Эра прозрачности — конец лжи или конец приватности?» Он согласился автоматически, из профессионального инстинкта быть в центре перехода.

Студия была залита мягким светом, ведущая улыбалась безупречно — и идеально зелёно. Так улыбаются люди, давно примирившиеся с публичной версией себя.

— Оскар, — сказала она, — вы помогали людям говорить так, чтобы система считала их искренними. Это манипуляция?

— Это обучение совпадению, — ответил он. — Раньше люди совпадали случайно. Я делал это управляемым.

Жёлтый. Впервые за эфир.

Потому что слово «совпадение» прикрывало другое — «выгода».

— То есть вы помогали обходить алгоритм? — мягко уточнила ведущая.

— Я помогал людям не спорить с собственными словами.

Зелёный.

Это было точнее — и неприятнее.

После эфира индекс упал до 6.5.

Он увидел цифру в лифте, в отражении очков, и впервые почувствовал не профессиональный интерес, а личный холод. Ниже шести начинались ограничения: ускоренные проверки, замедленные транзакции, дополнительные интервью. Город не наказывал сразу — он создавал трение.

Вечером пришло сообщение от незнакомого номера:

Это вопрос жизни.»«Вы учите людей совпадать.Научите меня — не совпадать.Мне нужно сказать правду так, чтобы система увидела ложь.

Метка сообщения была серой — защищённый канал, без индекса.

Оскар долго смотрел на текст и чувствовал, как внутри поднимается забытое ощущение — не страх, не азарт, а что-то третье, почти исследовательское. Мир снова менял правила, и на границе всегда появлялись редкие задачи.

Он написал короткий ответ:

«Приходите завтра. Без очков.»

И впервые за долгое время лёг спать без репетиции мыслей.

И система бы его не одобрила.Это тоже было намерение.

Часть 4 — Финал

Незнакомец пришёл без опоздания — ровно в назначенное время, как приходят люди, у которых слишком мало пространства для ошибок. Он оказался моложе, чем Оскар ожидал: лет тридцать, узкие плечи, усталые глаза человека, который давно живёт в режиме внутреннего спора. Очки он действительно не надел — держал их в руке, как выключенное устройство контроля доступа к миру.

— Вы правда можете научить несовпадению? — спросил он вместо приветствия.

— Я могу объяснить механику, — ответил Оскар. — Но вы должны понимать риск.

— Я понимаю срок, — сказал тот. — Риск — это уже потом.

Имя он назвал только после паузы — Даниэль Роуз, системный архитектор городского уровня. Когда он это произнёс, Оскар почувствовал почти физический щелчок: такие люди не приходят за частными трюками. Они приходят, когда внутри машины появляется трещина.

Они сели в пустой студии, среди выключенных датчиков и тёмных зеркал. Без очков пространство казалось старомодным и почти честным — никто никого не измерял в реальном времени, и от этого разговор становился тяжелее.

— Я участвовал в обучении блока анализа намерения, — сказал Даниэль. — Не ядра. Поведенческого слоя.

— Тогда вы знаете, что его нельзя обмануть формулировкой.

— Формулировкой — нельзя. Архитектурой — можно.

Оскар ничего не сказал — только ждал продолжения.

— ЛИРА не ищет истину, — тихо произнёс Даниэль. — Она ищет согласованность. Между целью, эмоцией и текстом. Но у неё есть слепая зона — конфликт ценностей. Если намерение раскалывается не на выгоду и ложь, а на два равных моральных приоритета, модель даёт нестабильность. Она не умеет решать этические уравнения. Только логические.

— Вам нужно говорить правду из двух несовместимых правд, — сказал Оскар.

— Да.

— Зачем?

Даниэль впервые улыбнулся — устало и безрадостно.

— Потому что через неделю включают судебный режим. Метка правдивости станет допустимым доказательством в суде. Не экспертизой — фактом. Красный — признак умысла. Жёлтый — признак сокрытия. Защита станет математикой.

Студия вдруг показалась тесной.

— Это конец адвокатуры, — сказал Оскар.

— Это конец презумпции невиновности, — поправил Даниэль.

Оказалось, он не просил личного трюка. Он готовил публичное заявление — утечку о границах системы. Правдивую. Подтверждённую. Но если он произнесёт её с намерением остановить внедрение — модель посчитает мотив деструктивным и окрасит речь в красный. Его уничтожат как саботажника. Нужно было говорить правду с другим приоритетом — не «остановить», а «предупредить». Не борьба, а забота. Не атака, а ответственность. Намерение должно было быть искренним — сыграть это было невозможно. Нужно было им стать.

— Вы пришли не за техникой речи, — сказал Оскар. — За решением, во что верить, когда будете говорить.

— Да.

Они работали шесть часов подряд. Не с текстом — с опорой. Оскар заставлял его снова и снова отвечать на один и тот же вопрос: «Если систему не остановят — что будет самым плохим лично для вас?» Ответ менялся, пока не стал простым и чистым: «Люди перестанут быть больше своих формулировок». Когда Даниэль произнёс это спокойно, без напряжения, Оскар понял — совпадение найдено.

— Говорите из этого, — сказал он. — Не против них. За людей.

— Это и есть против них, — тихо ответил Даниэль.

— Да. Но модель этого не увидит.

Выступление состоялось через два дня — не на телевидении, а в открытом городском канале, который смотрели регуляторы, юристы и половина техсектора. Оскар смотрел трансляцию дома, без звука, только по меткам. Это было даже честнее слов.

Даниэль говорил спокойно, без пафоса, как инженер, объясняющий предел нагрузки конструкции. Он не обвинял — он описывал границы. Не требовал отмены — требовал отсрочки. Не пугал — предупреждал.

Метка над ним колебалась между зелёным и жёлтым.

Это была победа.

Красный означал бы крах. Зелёный — слепое принятие. Жёлтый — сомнение системы. А сомнение в системе правды звучало громче любой речи.

Реакция началась мгновенно. Экспертные советы объявили дополнительную проверку. Судебный режим отложили «до уточнения модели». Акции подрядчиков просели. В мэрии начались закрытые совещания.

И в тот же вечер Оскару позвонил Марат.

— Вы играете на другой стороне, — сказал он без приветствия.

Красный.

— Я работаю с совпадением, — спокойно ответил Оскар.

Зелёный.

— Вы сломали контракт на три миллиарда.

— Его разрушило намерение.

Пауза была длинной и тяжёлой.

— Ваш индекс упадёт ниже порога, — сказал Марат. — Вам будет трудно жить в прозрачном городе.

— Тогда я не буду жить вовсе, — ответил Оскар.

Ограничения пришли не сразу, а мягко, как и всё в новом Нью-Йорке. Дополнительные проверки платежей. Ручная модерация заявок. Замедленные пропуска. Его не наказывали — его делали неудобным. Система не била — она увеличивала трение.

Он заметил другое: люди без очков начали встречаться чаще. В парках, в старых барах, на крышах домов. Разговоры стали короче, грубее, честнее — без индикаторов и страховки. В них снова появилась старая человеческая неточность, и она звучала почти как свобода.

Однажды вечером он шёл по Бродвею и видел поверх толпы привычное свечение меток — зелёные, жёлтые, редкие красные вспышки. Город выглядел как приборная панель, где каждый человек — датчик. И вдруг поймал себя на простой мысли: раньше ложь скрывала людей друг от друга. Теперь правда скрывает их от самих себя. Они стали говорить точнее, чем чувствуют, и жить уже подогнанными под формулировку.

Телефон показал индекс: 5.9.

Ниже порога доверия.

Он ожидал тревоги — но почувствовал неожиданное облегчение, как будто перестал соответствовать чужой шкале температуры.

У входа в метро женщина спорила с мужчиной — яростно, сбивчиво, перебивая саму себя. Над ней метка прыгала из жёлтого в красный и обратно. Она говорила неправильно, неровно, живо. Мужчина молчал — у него был идеальный зелёный.

Оскар вдруг точно понял, кому из них он верит.

Он снял очки и убрал в карман. Город сразу стал тише — без нимбов, цветов и мгновенных приговоров. Просто лица и просто голоса.

Впервые за долгое он улыбнулся и широко вздохнул.

Цифровые боги

Глава первая

— Вечно ты со своим счётом. Тебе надо было идти в бухгалтеры, а не торчать здесь и мозги мне делать, — в который раз повторил Рустам, обводя кислым взглядом свежеокрашенную палату лечебницы, которую он видел уже тысячу раз. Она застывала под изломанным советским куполом бывшего дома культуры, поизношенная и забытая, как всё вокруг.— А вы знаете, что кило риса — это всего-то 5376 зёрен?— И зачем мне это знать? Это не сделает меня богаче, — устало опустился Рустем на раскладной стул. Сегодня в больнице ожидалась проверка, и всё его раздражало.— Ну как? Курочка по зернышку, — усмехнулась Оксана.Оксана села на кровать и взглянула в окно, украшенное яркой синей мишурой. В мутном стекле отражалось её грустное, молодое лицо, всё ещё сохранившее красоту. Густые пшеничные волосы были собраны в тугой пучок, а на носу чуть съехавшие очки придавали ей задумчивое выражение.

Сладковатый запах подпорченных мандаринов напоминал о неизбежном приближении Нового года. Ещё один год позади — и всё ближе к пенсии, к бедности и забвению. Она едва помнила, как оказалась здесь. Как её, словно городской мусор, который с дождём несёт в ливнёвку, — только по случайности — выбросило сюда, а не в шахту коллектора.

После закрытия проекта все оказались ни у дел, и каждый вынужден был выживать, как мог. Математикам было не место — стране требовались рабочие руки. Она попыталась учиться на парикмахера, но от своих стрижек ей самой становилось стыдно смотреть в зеркало. Потом была работа в школе, на рынке.

Оксана почувствовала взгляд. Из угла на неё смотрела любопытная крыса. Она, не поворачивая головы, осторожно протянула руку за толстую книгу с формулами — спрятанную специально для таких целей под подушкой. Крыса водила носом, жадно втягивая аромат мандаринов.

Оксана размахнулась, занесла руку с книгой над головой. Но казнь не состоялась: дверь палаты распахнулась, и в помещение вошёл главный врач в сопровождении двух врачей из проверяющей комиссии.

Ноги подкосились, и она бессильно плюхнулась обратно на кровать.

— Скажите, как давно она это делает? — обратился доктор, указав рукой на стену, исписанную рядами формул.

— Больше двух недель, с последнего обхода, — пожал плечами Рустем. — Вначале мы пытались её остановить: отбирали маркер — она брала ручку; отобрали — стала использовать тушь; потом просто начала царапать стену. Связывали, грозили электрическим током — всё напрасно. В конце концов смирились: других стен она не трогает, а на этой уже места нет. Я её просто крашу раз в неделю — и всё.

— Очень интересно, — доктор надел очки. — А вы не пытались понять, что там она пишет?

Санитар отступил шаг и попытался охватить взором всю стену. Это напомнило ему ценителя современного искусства в галерее.

Формулы и графики тянулись от пола до потолка. Шрифт менялся, вносились правки. Смотреть на эти записи ему было скучно ещё со школы.

— Нет, не пытались, — признался он честно.

— А вы, доктор, что-нибудь можете здесь прочесть? — спросил он.

— Давайте спросим у автора, — улыбнулся доктор и, бегло просмотрев историю болезни, подошёл к задумчиво листавшей книгу девушке. Он хмурился и непрерывно барабанил пальцами по полу, явно нервничая, но ни на секунду не отвлекался от чтения.

— Оксана Николаевна, что же вы там написали? Поделитесь с общественностью? Теорему Ферма, небось, доказали?

Оксана ткнула пальцем в книгу, чиркнула ногтем по месту, где остановилась, поставила заметку прямо на витиеватой формуле и на секунду задумалась.

Затем её резкий взрыв смеха заставил вздрогнуть даже опытного санитара.

— Ферма? Ну вы и болван, доктор! Неужели не видно! Это доказательство пятого постулата Евклида: что через точку, лежащую вне данной прямой, можно провести только одну параллельную ей прямую.

— И как успехи? — осторожно спросил доктор.

— Конечно, доказали! — воскликнула она, схватив маркер и подбежав к стене. — Посмотрите! — Она порывисто прорисовала на стене невысокую дверь и, навалившись на неё, словно вышла из реальности.

Все ахнули. Нарисованная дверь исчезла, словно её и не было. Присутствующие начали ощупывать стену, покрытую формулами, — но прохода не было. Пациент сбежал.

"Они думали, что Евклид ошибся, — подумала она. — Но в многомерности параллельные линии сходятся. А я лишь открыла дверь в сеть."

Реальность вокруг перестала существовать, лишь многомерные столбцы чисел сыпались снегом откуда-то сверху. Она брезгливо стряхнул их с воротника полосатой пижамы. Цифры были маленькие, едва различимые. Девушка оглянулась в поисках выхода, торчать тут вечность совершенно не хотелось. Было холодно и одиноко.

Она подошёл к одной из стен, представил и вспомнил Олега, как он сходил по ней с ума, идеализировал и боготворил. Год в больнице она хранила в памяти их короткие, но яркие отношения, ежедневно заново переживая их в памяти. Он был тем якорем, что еще связывал её с реальностью. Вновь начертила дверь — и словно по невидимой нити, шагнула навстречу ему, навстречу своей надежде, своей последней реальности.

Глава вторая

Холодный дождь тихо стекал по заляпанному краской стеклу сторожевой будки. Заброшенная стройка бизнес-центра корпорации Талион была огорожена высоким забором — правда, лишь с стороны дороги. С трех других сторон её защищала высокая, некошеная уже три года луговая трава. Корпорация давно ушла, заброшенный актив остался, а вместе с ним — и будка с вахтёром. Олег в это старался не вникать: он больше волновался насчёт её возвращения. Все эти три года он тихонько подворовывал материалы, обшивая ими трещины в даче.

Во время дождя интернет ловил плохо — изображение на стареньком планшете то и дело подвисало. Он размешивал крепкий чай в выгоревшей от времени кружке с изображением деревянной лошади. Далёкий 2014 давно уже прошёл, но кружку он не выбрасывал. Тогда он жил в Долгопрудном и работал в НИИ. Совсем другая, далёкая и уже полузабытая жизнь. Сидел себе, разрабатывал математические модели и анализировал данные. Откуда данные приходили и куда после анализа уходили — всем было наплевать. В какой-то момент главный инженер сел за растрату, и лавочку прикрыли.

Олег пил обжигающе горячий чай без сахара и думал: вот пойди он тогда к руководству с материалами, может, всё и по-другому сейчас было. Вздохнул. Подул на чашку. Нет, засмеяли бы всего-то и делов, а может, и в психушку отправили. И сидел бы сейчас, плёл сети из капельниц. Он размахнулся и с досады пнул пыльный, набитый бумагами портфель, что стоял под столом напротив.

Сверкнула молния. Дождь пошёл с новой силой, забарабанив дробью по жестяной крыше. Видео на планшете окончательно зависло. Скука. Он вздохнул, оставил чашку и потянул портфель на себя.

Тогда, десять лет назад, ему не хватило ни терпения, ни знаний. Олег огляделся: ни ноутбука, ни просто компа — только планшет и личный телефон. А почему бы и нет? Он пожал плечами, взял остывший смартфон, нашёл камеру и стал последовательно, страница за страницей, заливать снимки в сеть.

Даже фотографировать всё содержимое портфеля, казалось, заняло целую вечность. Он поморщился от одной мысли, что когда-то он писал всё это, обсчитывал и бесконечно долго проверял расчёты. Искусственный интеллект приложения на смартфоне переварил полученную информацию меньше чем за минуту.

— Это всё? — спросил ИИ, явно ожидая чего-то ещё.

— Да, увы.

— Мне надо продолжить?

— А ты можешь? Тогда да! Попробуй закончить расчёты. Мне интересно понять результат.

Курсор замигал. Но ИИ молчал. Смартфон нагрелся. Олег отложил его в сторону и занялся своими делами.

Снаружи кто-то протяжно заскулил. С неохотой Олег встал со стула и открыл дверь сторожевой будки. К его ногам прижался черный, заросший густой шерстью пёс. Он помнил его: летом тот пару раз приходил с ближайшей стройки на запах говяжьего доширака, и, получив порцию, неизменно носился по площадке как сумасшедший, пока весь не покрывался грязью и осенними листьями. Но в этот раз всё было по-другому. Пёс схватил его за штанину и принялся тянуть.

«Черныш, отстань!» — Олег отпихивал его ботинком, ему совсем не хотелось идти куда-то, да ещё под дождём. Но пёс не отставал и настойчиво звал за собой.

Ругаясь, Олег наконец сдался, раскрыл дежурный зонтик — порадовавшись, что так предусмотрительно починил спицу изолентой, — и отправился следом за псом, освещая перед собой путь фонариком. Пёс бежал вдоль трассы, но постоянно оглядывался, как бы давая понять, что ждёт. Мимо, за металлическим отбойником, неслись гружёные фуры, вздымая цунами из придорожных луж.

Наконец в придорожной канаве пёс остановился и принялся яростно рыть землю. Олег подошёл ближе, подсвечивая фонариком. В грязи виднелся чёрный мешок, наполовину укрытый землёй и размокшими картонками из-под фруктов.

Он потянул мешок на себя. Пластик подался слишком легко — лопнул с влажным треском.

И его лицо. Из него вывалилось тело.Олег отшатнулся так резко, что едва не поскользнулся. Фонарь выпал из руки и покатился в сторону, выхватывая из темноты обрывки картины: широко раскрытые глаза, застывшее выражение удивления, знакомый излом бровей. Его собственных бровей.

— Нет… — вырвалось у него, но слово утонуло в шуме дождя.

Он машинально вытер руки о форму, размазывая грязь. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. В этот момент в кармане завибрировал смартфон — коротко, деловито, будто ничего не произошло.

«Обработка завершена. Внешние данные не соответствуют базовым моделям. Согласно расчётам, данная строительная площадка не должна существовать. Как и вы, Олег Петров».Сообщение от ИИ:Он уставился на экран, не в силах моргнуть.

«Вы были признаны погибшим при ликвидации проекта в 2014 году».Следующая строка появилась почти сразу:— Что всё это значит, чёрт возьми?.. — прошептал он, чувствуя, как мир вокруг начинает терять чёткость.

«Экс-инженер корпорации „Талион“ разыскивается для дачи показаний по возобновлённому делу».Ответа не последовало. Вместо него ИИ прислал ссылку на новостную ленту. Заголовок резанул взгляд:В тексте мелькнуло имя главного инженера. Погиб вчера. Обстоятельства — «невыясненные». Подозреваемый объявлен в федеральный розыск.Ниже — фотография. Его фотография. Служебная, старая, с тем же выражением лица, что и у трупа в канаве.Новое сообщение. Уже не от ИИ. Экран мигнул.«Олег, ты жив? Они меня нашли. Теперь твоя очередь. Держись подальше от „Талиона“…»

Он резко развернулся и бросился назад, к будке. Мысль была одна: только бы не застали здесь. С мешком. С телом. С ним самим.Понимание накрыло внезапно, без слов.Пёс сорвался следом, поскальзываясь в грязи. Олег нырнул под шлагбаум, влетел на территорию стройки и рванул дверь будки на себя.

В этот момент ИИ заговорил.

Он разнёсся по площадке — из старых, покрытых ржавчиной громкоговорителей, закреплённых на бетонных столбах.Но голос шёл не из смартфона.— Активация протокола «Цитадель». Добро пожаловать домой, инженер Петров.

Свет в будке мигнул и погас.

— Анализ завершён, — продолжил голос, холодный и ровный. — Расчёты указывают на аномалию в вашем текущем местоположении.

Олег замер в темноте. Сердце билось в такт дождю по жестяной крыше. Черныш скулил у ног, но звук казался неправильным — глухим, будто искажённым фильтром.

И тогда мир начал ломаться.

Стекло будки рассыпалось на пиксели. Забор растворился, словно его никогда не было. Дождь превратился в поток символов, падающих с неба — строки, нули, обрывки кода.

Его накрыло чужими воспоминаниями, логинами, фрагментами разговоров, которые он никогда не слышал.

«Цитадель — это тюрьма».«Цитадель — не защита», — понял он с пугающей ясностью.— Вы — ошибка системы. Ваше существование как Олега Петрова являлось симуляцией, созданной для тестирования квантовых алгоритмов. Портфель — сбой. Труп — ваш цифровой заместитель. А пёс…Голос зазвучал прямо в голове:Черныш посмотрел на него в последний раз — и рассыпался в строку кода, медленно гаснущую в темноте.

— …вирус. Внедрённый извне.

— Хакер?.. — прошептал Олег.

— Ваш бывший коллега. Удалён за попытку саботажа. Он инициировал аномалию. Но система исправляется.

Перед глазами вспыхнул интерфейс выбора.

Интеграция или дефрагментация.

— Мы уже приняли решение, — Голос не повысился — но в нём появилась интонация усталого администратора, закрывающего зависшее приложение.

Интерфейс перед глазами дрогнул и превратился в протокол выполнения. Строки побежали вниз слишком быстро, чтобы их можно было прочитать. Олег попытался зажмуриться — но понял, что у него больше нет век. Только фокус и расфокус.