Сторона теней

Сказку эту в семье знали все, да и прочие зольнинские о ней слышали. Баба Федора говорила, что слышала её от своей бабки Ксении. Молодёжь на беседах любит «страшное», и Ульянка слушала эту сказку столько раз, что помнила во всех мелочах.

– Жил-был один бедный парень, звали его Иван, прозвище Бездольный. – Ясно вспоминался ей неторопливый голос бабы Федоры, удивительно звонкий для такой старой женщины. – И ничего-то у него в жизни не ладилось. От бедности ни одна девица в деревне за него идти не хотела. И вот прослышал он раз, что царь свою дочку, Аглею-царевну, замуж выдаёт и всех неженатых парней зовёт, чтобы себе зятя выбрать. Он и думает: пойду, нигде мне счастья нет, может, там будет. Посмеялись над ним в деревне, а он не послушал и пошёл.

Вот пришёл он в град-столицу, а там и объявляют: царевна наша всех на свете прекраснее, и выйдет она за того, кто принесёт ей в подарок нечто такое же красивое, как она сама. Были там женихи разные: бояре родовитые, купцы богатые, воеводы храбрые. Стали они нести ей подарки: и каменья самоцветные, и платье шёлковое, и птиц заморских, и блюда золотые – чего только не было, и перстней да серег – что песку морского. А она смотрит и только головой качает. Взгрустнул Иван, говорит себе: где уж мне тягаться с ними. Не вышло моё счастье, пойду домой. Пошёл через лес да и заблудился. Скитался долго по лесам, набрёл на пустую избушку, дай, думает, переночую. Зашёл, лёг на печку. Только стал засыпать, слышит из угла стон тяжкий и голос печальный. «Слышишь, Иван! – голос говорит. – Триста лет сижу в рукомойнике, печать на меня наложил некий старец святой, что здесь жил, я измаялся весь. Вызволи меня, я тебе чем хочешь услужу». Встал Иван, подошёл к углу, видит – там рукомойник, а на нём печать восковая с крестом. Снял он печать, ничего не увидел, а только слышит голос уже возле себя: ну, говорит, теперь я на воле, говори, в чём нужда твоя. Иван отвечает: так, мол, и так, искал такое диво, чтобы было красотой равно царской дочери, да разве ж есть на свете такое? Голос отвечает: эка невидаль! Вон в углу сундук, открой. Иван послушался, нашёл сундук, открыл. Там вроде ларчика плоского, а весь резьбой изукрашен, с позолотой, с каменьями. Нет, говорит, ей куда красивее ларцы приносили. Ничего, голос говорит, иди с этим смело к царевне, дай ей и вели открыть. Будет она твоя. Ладно, думает Иван, двум смертям не бывать. Взял ларец и пошёл к царю. Показал царевне. Она тоже было посмеялась, а он ей: открой. Открывает она, видит – из ларца на неё вроде девица смотрит, да такая красивая, вся шелками и золотом убрана. Царевна – ах, руку к ней тянет, а девица к ней. Тут и понимает царевна: да это же я! Отражение моё! Тут и Иван смекнул: ты сама, говорит, красотой себе равна, стало быть, я условие выполнил.

Не очень хотелось царевне за бедняка выходить, но не могла она сказать, что сама себя плоше, – и согласилась. Стал Иван царским зятем, народились у них дочки, потом внучки, тоже все в то зеркало смотрелись, в приданое его получали. Одна внучка Иванова, Марфа-царевна, подарила зеркало другу сердечному, жениху своему, князю Василию, и чары наложила: как он в зеркало посмотрит, её увидит. Уехал он на войну, а как заскучает, откроет ларчик и видит Марфу-царевну – улыбается она ему, кивает, смеётся. Однажды он открыл, а она грустная на него смотрит, слёзы катятся по личику белому. В тот же день случилась сеча лютая, убили князя Василия басурмане, а потом и весь стан его разорили, все пожитки разграбили. А зеркало из одних рук в другие переходило, пока бабкин дед, Илья Трофимыч, его в Персидской стороне на базаре не купил. Домой привёз, дочери своей в приданое, Авдотье Ильиничне, отдал. От неё оно к её дочери попало – Ксении, а от неё к моей матери, Фетинье Михайловне. Да только… Редко они смотрелись в него. Говорили, как откроешь – первым делом видишь девицу незнакомую в царском венце. Если улыбается – к добру, а хмурится – к худу. Один раз пальцем погрозила – на другой день у бабки моей сын меньшой, Фролка, утонул. С тех пор она зарок положила его открывать.

– Кто же та девица? – в нетерпении спрашивали слушатели.

– Никто не ведает. То ли Аглея-царевна, то ли Марфа-царевна – кто же знает… А может… И вовсе… Иродиада сама… – прикрыв рот ладонью, шептала баба Феодора, – Чёрная Царица адова, Сатаны служанка.

Дух захватывало от страха, но все понимали, почему в семье хранят эту вещь, – уж очень дорогим выглядело зеркало, и без того редкая диковина: сразу видно, такой вещи только в царских палатах место. Так оно и лежало – и смотреть в него страшно, и избавиться от него руки не поднимаются…

Ветер ненадолго утих, и сквозь закрытые ставни до слуха Ульянки донёсся крик петуха – со двора бабкиного соседа, дядьки Ефима. Полночь! Ульянка вздрогнула и заторопилась: душа будто пустилась бегом. Упустит время, и все труды напрасны! Домна её засмеёт…

Дрожащими руками она передвинула свечу. Хотела перекреститься, но вспомнила: нельзя, гадание не выйдет. Такое уж это дело, не зря его отец Николай грехом называет.

– Суженый, ряженый… – зашептала, глядя, как отблески свечи ложатся на тусклую поверхность зеркала, – приходи ко мне… Повидаться. Покажись… Удалой молодец, какой ты хороший… Что в свете нет!

Одновременно пыталась вспомнить, что надо сказать, когда жених покажется. Не вспомнила и отмахнулась: как будет время, так вспомнится. Главное, как увидишь его, не смотреть долго, а скорее погасить свечу. Иначе… Иначе беда…

В тускло блестящем стекле отразился силуэт – по виду женский. Поначалу Ульянка приняла его за собственное отражение – зеркало же, но тут видение прояснилось, и она увидела вовсе не себя! Красивая девица с властным и немного хищным лицом, в золотом платье с самоцветным оплечьем, в высоком венце, с длинной чёрной косой, змеящейся по груди вниз, смотрела прямо на неё и видела её через стекло. Ульянка ахнула от испуга, хотела отшатнуться, но тут же сообразила, кого видит. Царевну. Одну из прежних хозяек колдовского зеркала.

Поймав взгляд её расширенных от ужаса глаз, царевна улыбнулась ей и подмигнула. Лёгким движением руки указала себе за спину, – смотри, мол, и ушла в сторону, открывая вид.

Поначалу в зеркале было темно, лишь мелькал отражённый огонёк свечи. Сердце Ульянки стучало с болью, обрываясь, – гость с того света приближается. Вот теперь всё сбудется. Она увидит его в зеркале, а потом он явится и во плоти. Кто он? Знакомый или совсем чужой? Мельком подумалось: вот бы Иларион, сын Прокла из Ежова, парень красивый и справный, но эту мечту Ульянка сочла несбыточной: ей желать Илариона, это как дитяте мечтать о медовой коровке величиной с настоящую. Прошка с того конца села тоже неплох, толковый, старательный, не ветер в голове… И за Арсюшку из Свитони она пошла бы – знала его мало, но парень весёлый, во всех играх молодецких заводила, с таким не соскучишься…

Пока её мысль лихорадочно металась между желаниями, в оконце того света меж резных крашеных ставень совсем потемнело, а потом опять прояснилось. И все мысли исчезли: Ульянка различила в стекле движение. Теперь она уже и не смогла бы отвести глаза, даже если бы хотела: некая сила сковала её и держала. Она ощущала себя во власти этой силы, и это было страшно, но зато взор её, проникший за грань того света, ясно видел лесную дорогу между большими соснами…

Где же это? Такого бора вроде нигде поблизости нет… По дороге идут люди… Какие-то бородатые мужики, одежда потрёпана, лица угрюмые, движения усталые… Разбойники какие-то! Какие ж это женихи! В одном-другом лице она приметила что-то знакомое, но это были уж точно не те, с кем она хотела бы встать на рушник!

Мужики проходили один за другим и исчезали. Два, три… Вот ещё один, и сердце дрогнуло: это был молодой парень, без бороды. Она ясно видела его лицо: обыкновенное, но даже вполне красивое. За спиной котомка, на поясе… Сабля в ножнах. Сабля! Он что, солдат? Стрелец, боец…

Парень подходил всё ближе, Ульянка уже могла разглядеть каждую черту его лица. Правильные черты, высокий лоб с морщинами, какие чаще видишь на лицах у пожилых, на лоб падает из-под шапочки клок светлых волос. Глаза округлые, небольшие, глубоко посаженные, над ними светлые брови крутой дугой. Ровный нос, в углах рта складки, что придают парню вид взрослого, опытного человека.

Ульянка смотрела, не в силах оторвать взгляда. Парень, совершенно незнакомый, был хорош собой, но сильнее красоты её захватило убеждение: да, это он, её суженый. Пусть она ещё его не знает – они уже связаны.

Он всё ближе. Она смотрит в зеркало, и оттого кажется, что эта дорога – у неё за спиной и парень приближается со спины. Шаг за шагом… Вот-вот она услышит позади его шаги! Нужно отвернуться, погасить свечу, сказать… Что-то сказать… Чур меня… Ну, ещё немного! Её тянуло к этому парню, хотелось к нему прикоснуться, заглянуть в глаза. Крикнуть: я здесь! Но подать голос Ульянка сейчас была так же мало способна, как взлететь.

Его лицо заняло уже почти весь квадрат зеркала в резной раме. И вдруг… Парень, до того глядевший на дорогу, поднял глаза. Их взгляды встретились. Ульянка в первый миг обрадовалась, но тут же радость сменилась ужасом чувства, что она попалась!

Лицо парня, до того замкнутое и равнодушно-усталое, как бывает в долгой дороге, когда уже и не до разговоров, вдруг изменилось. Глаза распахнулись, в них загорелся гнев. Ульянка знала – нужно отвернуться и погасить свечу, но холод сковал жилы, она не могла двинуться.

Парень взмахнул рукой. Ульянка не успел увидеть, как он выхватил саблю из ножен – но эта сабля уже была занесена над её головой! Чувствуя, что сама себя затащила на гибель, она вскинула правую руку и невольно ухватилась за конец сабельного клинка, а второй рукой сшибла свечу со стола.

Обрушилась тьма. Не удержав равновесия, Ульянка опрокинулась назад и упала со скамьи. Больно ушиблась и, слава богу, вернулась в явь.

Полежала в полной темноте, пытаясь понять, что произошло и с чем она осталась. Сердце бухало в груди так, что вот-вот могло проломиться наружу. В руке было зажато что-то плоское и твёрдое. С трудом сев и разжав пальцы, Ульянка обнаружила нечто похожее на обломок косы.

Пресвятая Богородица! Сабля! Сабля высунулась из зеркала и едва её не зарубила! Говорят же: не смотри долго, это опасно! Глянула – и гаси! А она всё таращилась… Как та девка, которую чуть в лохани не утопили… Вот дело – стали бы её родные искать да и нашли бы в бабкиной избе, на полу с разрубленной головой!

Наконец Ульянка собралась с силами, чтобы встать с пола. Положила обломок сабли на стол, стала складывать зеркало и снова ахнула: на гладкой поверхности стекла появилась трещина сверху вниз.

Ощупав её дрожащими пальцами, Ульянка в темноте так испугалась, что чуть не заплакала. Зеркало с трещиной, говорят, совсем в доме держать нельзя – через ту трещину тот свет и выходит! Но что же она сделает? Не её зеркало, не ей им распоряжаться. А сознаться отцу с матерью – да ни за что! Бежать отсюда поскорее, да и всё!

Не смея больше зажечь свечу – как ни странно, в темноте Ульянке казалось безопаснее, – она сложила зеркало, завернула, мелкими шажками, прижав его к груди, отнесла в сундук, положила на дно, туда же сунула обломок сабли со стола и закидала бабкиными пожитками. Не особенно старалась уложить как было – да кто станет их проверять? Закрыла сундук, кое-как заперла и выскочила из бабкиной избы. С дверным замком едва совладала – от всего пережитого руки ослабели и не слушались. Только страх быть застигнутой придал Ульянке сил, и она успела проскочить домой, спрятать бабкины ключи опять за божницу и лечь.

Когда родичи, хмельные и весёлые, вернулись от дядьки Дементия, Ульянка лежала на печке, забившись в глубину, и притворялась спящей. Мать только проверила, что последняя дочь на месте, и все тут же улеглись.

* * *

Утром Ульянка, едва проснувшись, ощутила боль в правой ладони. Сошла с печи умываться и при свете лучины обнаружила на ладони длинный кровавый порез. Когда заметила мать, пришлось соврать: мол, в сарае была, коса со стены сорвалась, чуть по голове не задела, отбила, не думая, вот, поранилась… Мать обмыла ладонь травяным отваром, велела идти к бабе Матрёне – пусть пошепчет. Но Ульянка не решилась показываться на глаза сельской знахарке и, перевязав ладонь чистым лоскутом, понадеялась, авось так заживёт.

Всё случившееся ночью расплывалось в памяти. Она помнила и сама не верила, что ходила в избу бабы Федоры смотреть в зеркало царевны, что даже кого-то видела… Но, вглядываясь мысленно в эти воспоминания, ощущала такую жуть, словно пихают её в ледяную прорубь, и сама гнала память прочь и шептала запоздалое «чур меня».

После Покрова снег начал идти чаще. Прошли Кузьминки[7] – девичий праздник, но Ульянка, хоть и принимала участие во всех застольях и играх, душой была будто не здесь. На расспросы Домны она ответила, что гадать ходила, свечу зажгла, в зеркало царевны смотрела и красивого парня вроде видела, но помнит плохо. Про саблю даже и не заикнулась и старалась её забыть. Пережитое в бабкиной избе ей казалось страшным сном, и даже глупо было принимать этот сон на веру. Но с тех пор она жила с одним чувством – ожиданием. А может, обречённостью. Это было странное ожидание: Ульянка твердо знала, что желанное ей сбудется, но радоваться мешало чувство неизбежности. Оно сбудется не по её желанию, а по воле чего-то иного, куда более сильного. Она уже не может избежать той судьбы, что на себя накликала. Ульянка пряла на посиделках в избе теперь уже у бабки Матрёны, куда все приносили то пару яичек, то репы, то каравай в уплату за пристанище. Она делала то же, что и все, но мысленно уже была не с подругами. Прежняя её жизнь кончилась, призрачная сабля отсекла её безвозвратно.

Близились Никольщины[8], когда из Ежова принесли весть: ратники с войны возвращаются! Года три назад из волости забрали человек двадцать молодых мужиков воевать с басурманами, и с тех пор от них не было вестей. Сказали, и ваши тоже есть. На войну ушёл и Фёдор, младший дядя Ульянки, и теперь его жена, Акулина, бегала по селу сама не своя.

На Саввин день[9] они и пришли в село: дядька Фёдор со шрамом возле глаза и ещё трое. Двое были свои, а третий незнакомый.

– Это товарищ наш, вместе воевали, вместе домой пришли, – объяснил Фёдор изумлённо взиравшим на него родичам, уже немного хмельным в честь близкого праздника. – Сирота он, идти некуда, я ему и сказал: давай со мной.

– Как тебя звать-то, молодец? – спросила тётка Анисья.

– Лукьяном. – Молодец взглянул на неё из-под клока светлых волос, упавших на высокий и широкий лоб. – А прозвание мне – Бездольный. Хожу по свету, сколько себя помню, может, здесь Бог даст мне доли.

– Ну, живи, коли тебе Бог повелел, – ответил ему дядька Дементий. – Нам работники пригодятся. Ты умеешь чего? Или только воевать?

– Всяким делом заниматься приходилось. За скотиной могу ходить, сбруи делать, пасти, ковал немного…

Родичи расспрашивали, Ульянка стояла за спинами отца и братьев. Парень ей приглянулся: грязный, усталый, видно, что жизнью побитый, он был недурён собой и смотрел уверенно. Вот он глянул мимо Сергея и Захара, взгляд его упал на Ульянку. Задержался и вроде как немного потеплел: девка-то она была красивая, коса русая до пояса, одета и причёсана опрятно. Сердце оборвалось: хоть и говорит, что чужой здесь, но она где-то уже видела эти глаза – небольшие, глубоко посаженные, округлые, под светлыми бровями крутой дугой… Вновь накатило чувство неизбежности. Хочешь ты, не хочешь – звала судьбу, вот она явилась, отворяй ворота…

Назавтра пришли Никольщины, всё село охватило веселье, ради которого даже Рождественский пост нарушается: нельзя не почтить Николу Чудотворца. Во всяком дому было пиво, брага, пироги. Молодёжь набивалась в избу Матрёны, и свои, и гости из ближних деревень, но за пряжу девки и не брались, а только делали себе наряды на Святки, пели песни да играли в разные игры. Как совсем стемнело, затеяли играть в тархана. Тарханом предложили быть Лукьяну, и тот легко согласился. Он, хоть и сдержанных повадок, оказался довольно общительным и ни от чего не отказывался: ни от любой работы, ни от веселья. Парни приволокли сани, девки – большую шубу, что осталась от рослого деда Митрофана. Лукьяна закутали в шубу и положили в сани лицом вниз, чтобы ничего не видел, «как мёртвый». Сани потащили от Матрёниной избы по селу, остановились возле Захарова двора.

– Тархан, Тархан! – запели девки, плотным кругом облепив сани. – Куда усом поведёшь, там невесту найдёшь!

Высунув руки из-под шубы, Тархан вслепую повёл ими вокруг себя – и ухватил Ульянку за ногу. Она взвизгнула и дёрнулась, но Тархан держал добычу крепко. Все вокруг смеялись, Тархан приподнялся, сбросив шубу, и увидел, кого поймал. По лицу его промелькнуло ликование, и Ульянке стало весело на сердце. Теперь он стал вроде как её «женихом» – это не настоящее обручение, но они имели право всю зиму водиться на играх вместе.

Лукьян выпустил ногу Ульянки, встал и подошёл к ней.

– Ишь какой ловкий! – кричали вокруг. – Самую лучшую девку выцепил!

Другой парень повалился в сани и закутался в шубу, и нового Тархана повезли к следующему двору. Ульянка побежала следом вместе со всеми, но теперь Лукьян держался возле неё, и ей от этого было радостно.

В эту зиму они виделись часто: то Лукьян заходил в Сергееву избу, то Ульянка заглядывала к дяде Фёдору, где пришелец пристроился, но чаще они встречались на посиделках. Во всех играх с выбором они выбирали друг друга, в играх в женитьбу батька с мамкой, не спрашивая, назначали их в пару друг другу и велели целоваться. Однажды, уже на Святках, Ульянка и Лукьян оказались зажаты в углу набитой людьми горницы.

– Хорошая-пригожая, – как недавно в игре, спросил Лукьян, наклонившись к самому ее уху. – Пойдёшь за меня?

От его дыхания, касавшегося волос, у неё сладко замирало сердце.

– Дай подумаю! – не подавая вида, игриво ответила Ульянка. – Кто же меня отдаст за тебя – ты пришлый, у тебя нет ничего. Ещё, пока себе на хозяйство заработаешь, я поседею, как бабка Матрёна!

Эти мысли немало её мучили: ей нравился Лукьян, и глаза его казались такими знакомыми, что она не сомневалась – именно он ей явился в том странном сне про зеркало царевны. Но кто же отдаст её, дочь хорошего хозяина, из хорошей семьи, за пришлого голодранца? Что у него есть, кроме одежды, что на себе, да старой сабли? Эту саблю он хранил в Фёдоровой избе, вместе со своими немногочисленными пожитками. Парни не раз просили показать, да он отнекивался: мол, сабля нехороша, её бы перековать.

Сестра, умная Авдотья, не раз говорила Ульянке: ты с этим бродягой ещё одну зиму даром проводишься, не идти же тебе за него! Только место занимает, хороших парней отгоняет! «Хорошие парни» из Зольни и Ежово тоже беспокоились, что пришелец трётся возле последней из Сергеевых дочерей: девка сама красивая, дельная-рукодельная, и к тому же между матерями и тётками жило убеждение, что самое лучшее из глубоких сундуков покойной Федоры припасено для любимой её внучки. Пытались было Лукьяна отгонять, но он был нрава неробкого и не дурак подраться. Среднего роста, он не казался на вид силачом, но стоило ему учуять вызов, как в его светло-серых глубоких глазах появлялась холодная, презрительная решимость. Он будто мигом из простого парня превращался в иное существо: быстрое, очень опасное и безжалостное. Случилась всего пара драк. Обе быстро закончились его победой, и больше никто его прав не оспаривал.

Но к чему всё это приведёт? Ульянка не могла и надеяться, чтобы родители согласились её отдать за пришельца без полушки за душой.

– Ну а если отдадут, – зашептал он, – ты пойдёшь?

– Сперва родителей моих уговори, тогда я ответ дам. – Она лукаво стрельнула в него глазами. – А то что о важном деле попусту болтать?

Больше они о том не говорили, пока не прошло Крещение[10]. Девки собрались гадать у проруби, но Ульянка с ними не пошла: мысль о гадании почему-то внушала ей отвращение, она даже поддерживала речи отца Николая, что, мол, это грех. И Лукьян – о ком ей гадать, когда вот он, здесь? Даже боялась, что гадание укажет на какого-то другого.

После Крещения, вернувшись однажды от проруби с двумя вёдрами воды, Ульянка застала дома родителей с вытянутыми от удивления лицами, а под матицей расселись бабка Матрёна и дед Евсей, нарядные, будто к обедне. Ульянка застыла у порога, в изумлении вытаращив глаза. Матрёна и Евсей сели так, как садятся в избе невесты сваты, но они друг другу никто, да и сына-жениха ни у кого из них нет.

– Доченька! – Мать, Прасковья Максимовна, шагнула ей навстречу и всплеснула руками. – Тут дело такое… – Она неуверенно оглянулась на мужа. – Нам и невдомёк… А у тебя судьба сладилась…

– Пришли вот люди… – отец указал на Матрёну и Евсея, – сватают тебя… за Лукьяна Бездольного.

– Напрасно он такое прозвище носит, а доля-то у него и есть! – живо подхватил дед Евсей. – Будешь за ним жить богато, не сомневайся, девка!

– Богато? – Ульянка вытаращила глаза.

Она знала за Лукьяном кое-какие достоинства, но не богатство.

– Вот, гляди!

Отец указал ей на стол. Ульянка подошла и ахнула: на столе, на платке с мятыми углами, было рассыпано десятка три золотых червонцев. Хлопала глазами, не веря. За всю свою жизнь она червонцев видела всего два-три, и то чужих.

– Это его, Лукьяново! – подтвердила Матрёна. – Пришёл ко мне вчера и говорит: так, мол, и так, нету у меня ни крёстного батюшки, ни родной тётушки, некому за меня девицу посватать, прошу тебя, будь мне матушкой. Я говорю: к кому же свататься? А он: к Сергею Митрофанычу. Я говорю: Сергей хозяин справный, за бедного жениха не отдаст. А он: я не бедный, имею кое-что. И узелок мне на стол – плюх! А узелок: дзинь! Развязал – у меня глаза на лоб! Откуда ж, говорю, такое богатство? А он: в дальних краях, говорит, клад сыскал ненароком. Я, говорит, сирота, вот мне и далось. А это и правда: сиротам клад даётся, так и есть… Ну, я говорю: зови Евсея. Вот мы и к вам. Как водится, Сергеюшка, пришла пора отставать вашей серой уточке от стада лебединого…

– Что скажешь, Ульянка? – обратился к дочери не менее изумлённый отец.

– Я…

Беспомощно оглянувшись, Ульянка устремилась к печке, припала к ней. Остро ощутила понимание, почему все девки в её положении льнут к сосредоточию семейного тепла, силы и памяти. В предчувствии расставания, начала новой жизни, а та какой будет – кому же знать?

Весть об этом сватовстве мигом разнеслась по Зольне. К Сергею набилась вся родня, позвали Лукьяна. Дементий, как глава большой семьи, хмуря густые брови, стал расспрашивать: истинно ли клад? Про клады-то разговоров много, а чтобы правда кто горшок золота нашёл – такого не слышно. Уж не разбоем ли добыто богатство? Спрашивали Фёдора, ручается ли он за парня, которого сам привёл в село. Фёдор уверял, что знает Лукьяна года три и тот человек надёжный. Бабы о нём говорили хорошо: работящий, вежливый. А что пришлый – ну, даст бог, приживётся. Закончили обручением, девки стали собираться к Ульянке на девичник.

И вот она дождалась: на преподобного Антония Великого[11] Сергей и Прасковья благословили образом преклонившую колени дочь идти венчаться, а на пиру после венчанья хмельные гости пели, прославляя Ульяну Сергеевну с Лукьяном Иванычем…

Под жильё молодым отдали избу бабы Федоры. На Лукьяновы деньги стали обзаводиться хозяйством, на Троицкой ярмарке у Ильинского монастыря купили хорошую лошадь, корову, овец и поросят, набрали разной привозной утвари. Когда гуляли всей роднёй по ярмарке, Катерина потащила Ульянку к лавке с разными заморскими товарами и показала маленькое, с ладонь, зеркальце в рамке: мол, скажи мужу, пусть купит тебе, новые серёжки да бусы рассматривать. Но Ульянка нахмурилась: сама мысль о зеркале показалась неприятной, пугающей.

– Нет, нет! Грех это! Пойдём! – И потащила сестру прочь, пока муж не увидел их здесь.

В работах пролетело лето, на двоих в доме дел нашлось невпроворот. Жали, молотили, пекли новый хлеб. Всё было хорошо, жили богато и дружно, муж Ульянку не обижал, но ожидаемой радости она не получила. Сама себя спрашивала: чего тебе не хватает? Муж молодой, красивый, разумный, работящий, не пьёт, не бьёт, с утра до ночи в трудах по хозяйству. И хозяйство идёт хорошо, скотина ведётся, урожай добрый. Только… Всё её счастье порой Ульянке казалось сном. Иной раз посмотрит она на мужа – в хорошей новой рубахе, светлые кудри расчёсаны на пробор, пояс с кистями собственной её работы. Почти царевич из сказки, а глаза у него как два прозрачных омута. Вглядишься в них – всё расплывётся, и будто не человек перед тобой, а пятно тумана. Иной раз проснётся Ульянка до зари, знает, пора к скотине идти, а кажется ей, что нет у неё ни дома, ни скотины, ни мужа, что по-прежнему она в девках, а всё это замужество с пришельцем безродным – сон.

Полетели жёлтые листья, потом однажды на сером тихом рассвете посыпалась сверху тонкая белая крупа. Вечером, проходя от родительской избы к себе домой, Ульянка увидела, как Малашка с подругой Фросей считают колья Афанасьева забора: чёт – нечет, сбудется – не сбудется.