Игра в жизнь

Денис затеял ремонт в хрущевке, доставшейся от бабушки. Прораб, веселый мужик в запыленных штанах, ткнул пальцем в план: «Вот тут, Денис Иваныч, у нас несущая стена. Ее нельзя трогать. Все остальное – хоть завтра ломай. А эта стена — основная. На ней все держится».

Денис посмотрел на план квартиры, и вдруг увидел план самого себя. Его Персона, которая, собственно, предъявляет его миру – это весь тот ремонт — свежая штукатурка, модный ламинат, умные розетки. Все, что на виду и для людей. А где же его несущая стена, где его Личность? Что вообще в нем «нельзя» ломать, потому что на этом он весь держится?

Вечером за чаем он попробовал поиграть в игру «Убери лишнее». Мысленно стирал одно за другим. Работу можно сменить, круг общения может, и поменяется со временем, привычный маршрут можно поменять. Можно даже убрать некоторые убеждения, которые оказались просто модным трендом. И что тогда останется?

Перед Денисом встали два образа. Первый — он в двенадцать лет, упрямо собирает разваливающуюся модель корабля, хотя все друзья давно ушли гулять. Второй — он в тридцать, спорит до хрипоты с чиновником в городской администрации, отстаивая право соседей на сквер, хотя ему лично это было не очень-то и надо.

Дело было не в кораблях и скверах. В нем просыпалось непрошибаемое упрямство, когда дело касается чего-то такого, что он считал несправедливым или незаконченным.

Вот его фундамент, его главное «нельзя»! Скрытая опора, на которой все держится! Его главный двигатель!

А вот шпили и купола… Он посмотрел на свои полки. На то, что стояло между книгами. Это закоулки его души. Потертая фарфоровая лягушка – память о первой поездке с той, кого он по-настоящему любит. Неказистый кривой подсвечник, сделанный любимой племянницей. Фотография старого вяза в родной деревне, который уже давно спилили.

Денис подумал о том, что же для него действительно ценно в жизни. О том, что устремлено в небо его личного внутреннего мира. Верность памяти. Бережное отношение к хрупкому и, казалось бы, несовершенному. Неафишируемая преданность местам и людям, которые стали частью его души.

Он вдруг понял, что его Персона – этот успешный, слегка циничный интеллектуал-планировщик – иногда пытается прикрыть эти шпили более модными, остроконечными крышами. Она твердит, что «ностальгия – это слабость», что «надо быть жестче». И от этого весь его внутренний «собор» кажется неустойчивым, фальшивым. Фундамент-то упрямо требует одного, а наверху красуется другое!

Старый друг позвал Дениса на «проект», сулящий большие деньги. Проект легальный, но сомнительный – создание красивого контента для компании, которая травит реки. Персона тут же включилась: «Опыт, связи, деньги! Да все так делают! Можно же абстрагироваться! В конце концов, это не твоя идея и не твоя ответственность».

Но его Персона всколыхнулась и издала низкий, угрожающий гул. То же самое случилось с ним в двенадцать лет из-за модели корабля и в тридцать – во время спора за сквер. Несправедливо. Фальшиво.

Денис вежливо отказал другу. Друг не понял, обвинил в непрактичности. Персона Дениса хныкала: «Мы же могли купить новую акустику!» Однако внутри было как-то непривычно тихо и комфортно. Как будто после долгой тряски здание наконец встало на прочный, свой собственный фундамент. «Шпили» упрямой совести больше не кренились, а гордо смотрели в небо.

На следующий день он вернулся к ремонту. Прораб спросил: «С цветом в гостиной определились? Модный сейчас графитовый».

Денис посмотрел на план квартиры, потом в окно на скучный двор, где одна старая яблоня отчаянно и неумолимо цвела среди асфальтовой пустыни.

«Давайте тот, теплый, цвет яичного желтка. Он как солнечный свет».

«Немодно», – пожал плечами прораб.

«Мне нравится», – улыбнулся Денис и поймал непонимающий взгляд прораба.

Денис выбрал цвет для того, кто всегда ценил живое, теплое и не всегда правильное больше, чем все модное и безупречное — его собственного автора жизни, его Личности. Его внутренний архитектурный ансамбль, со всеми скрытыми опорами и устремленными ввысь шпилями, наконец-то обрел основательность и гармонию. И это куда важнее, чем просто модный ремонт.

Симфония

В какой-то момент своей жизни Маргарита с интересом обнаружила, что у нее внутри не совсем бардак, а, скорее, оркестр. Немного разболтанный, без главного дирижера, но все же оркестр. Раньше ей казалось, что ее внутреннее устройство напоминает сплошной набор странностей — врожденная медлительность, любовь к четким правилам, внезапные вспышки упрямства и необъяснимая нежность к старым деревьям. Кажется, это ничем не связанные разрозненные детали ее внутреннего механизма.

Она ехала в троллейбусе №4, который уныло и неторопливо тащился по осеннему городу, завывая мощным электродвигателем. Напротив нее сидела девушка и громко, с раздражением, рассказывала кому-то по телефону, как ее коллега «опять все сделала не по инструкции, просто с ума сойти!» Голос был резкий, рубящий.

Внутри Маргариты вдруг четко и ясно отозвались сразу несколько инструментов.

Сначала загудела ее низкая неторопливая виолончель: «Какая суета. Мир от того, что что-то сделают на час позже, не рухнет». Потом вступила флейта, вечно склонная к порядку: «Интересно, а в чем была суть инструкции? Может, она и правда неоптимальная?» Сразу за ней — упрямый и принципиальный барабан: «Но на людях-то так говорить нельзя. Это неуважение». И поверх всего этого — теплое, тихое звучание нежного альта: «Бедная девушка, она так раздражена, наверное, просто устала».

Раньше эти голоса спорили, пытаясь перекричать друг друга, оставляя после себя чувство растерянности: «Кто же я? Медлительная тетка? Педант? Рыцарь? Или просто сентиментальная дура?»

В этот раз Маргарита не стала мучить себя необходимости выбирать. Она позволила им звучать всем вместе. Разом. Одновременно. И получилась… сложная, но цельная музыка. Живая реакция. Ее личная, уникальная мелодия в ответ на раздражение. В ней было и сочувствие, и осуждение, и принятие — все сразу, одно из другого вытекающее и замыкающее друг друга в единый круг.

Она вышла на своей остановке вместе со своим открытием. Все, что она считала своими отдельными чертами, вдруг соединилось в один работающий механизм. Ее врожденная медлительность, являясь частью ее темперамента, не позволяла рубить с плеча. Любовь к порядку заставляла искать систему даже в хаосе. Упрямство охраняло найденные важные принципы и ориентиры. А нежность — камертон, который настраивает все остальное, не давая ей превратиться в холодную, бездушную машину.

Это динамичная экосистема. Как в лесу — падают листья, бегают звери, растет мох — все связано, все влияет на все, и из этого рождается устойчивая, дышащая жизнью реальность.

Вечером позвонила мама: «Маргарита, ты же не забыла, что у дяди Коли в субботу юбилей? Все будут. Ты должна приехать».

Раньше это вызывало внутреннюю бурю — флейта внутреннего порядка твердила про долг, одновременно с этим упрямый внутренний барабан испытывал ужас перед скучным застольем, следом нежный альт наигрывал мелодию чувства вины, а медлительная виолончель твердила про усталость.

Теперь, услышав свой внутренний оркестр, где все звучало в унисон, Маргарита просто сделала паузу. Дала всем инструментам сыграть свою партию. Скоро после этого нашлось решение, которое удовлетворило весь оркестр.

«Мама, я обязательно позвоню дяде Коле сегодня и поздравлю его от всей души, — сказала она мягко, но твердо. — Но на весь день я не приеду. У меня свои планы. Я заскочу на пару часов утром, помогу тебе на кухне, лично вручу подарок и пообщаюсь с ним. Так будет лучше».

Тишина в трубке. Потом мама, удивленно сказала: «Ну… ладно. Так, может, и правда лучше. Только не опаздывай».

Маргарита положила трубку. Никто не был подавлен. Флейта долга сыграла свою партию — позвоню, помогу. Барабан упрямства отстоял личные границы. Альт нежности утешил маму и дядю Колю. А виолончель медлительности с облегчением выдохнула, что не нужно будет суетиться там целый день. Полная гармония.

Марго подошла к окну. Шел дождь. Система работала, помогая воспринимать происходящее вокруг так, как оно и происходило. Не надо ничего пытаться остановить, чтобы не пропустить что-нибудь важное, и не надо торопиться, чтобы не дай бог не опоздать. Капли красиво стекают по стеклу, на улице сыро, дома «хорошотеплоуютно», можно не торопясь заварить чаю и насладиться его ароматом.

Из набора качеств и характеристик Маргарита превратилась в стройный оркестр, управляемый ей самой и способный на бесконечное разнообразие мелодий в ответ на сложный и противоречивый мир. Это создает незастывший, живой, динамичный, ее собственный способ проживания жизни, позволяющий получать удовольствие от простого «я есть». Ее новая симфония сочиняется и исполняется одновременно всеми ее частями спонтанно, здесь и сейчас.

Невидимая работа

Саша начал открывать для себя странную вещь — шумный мир вокруг мешает «услышать» кто ты есть. И надо, чтобы все вокруг «умолкло». В его случае мир замолчал буквальною. Он оказался на двухнедельной удаленке в своей обычной «двушке» на окраине города, сломался лифт и начался внезапный ремонт фасада. Рабочие начинали каждый день ровно в восемь утра и шумели весь день до шести вечера. Бежать было некуда.

Первые дни Саша ходил по квартире, как тигр в клетке. Его привычная Персона — общительный, слегка ироничный, привыкший к фону офисного гула и вечерним посиделкам Реалист — нервно вопрошала: «Что я тут один буду делать? Надо звать людей! Или сходить в кафе!»

Дня через три, случилось нечто странное. Шум ремонта, а вместе с ним и «шум» от внутреннего недовольства, начал стихать. Как будто в бурном ручье неожиданно улеглась муть, и стало видно дно. Дно оказалось его собственной Личностью — Мечтателем, голос которого до сих пор глушила Персона-реалист.

Он заметил, что вместо телефона непроизвольно тянется к старой, потрепанной книге стихов, десять лет пылившейся на полке. Что включает не энергичную музыку для фона во время работы, а тихий джаз, от которого становится тепло и уютно, как зимним снежным вечером у камина. Что в тишине его лицо, — когда никто его не видит, — приобретает вдруг другое, более спокойное беспристрастное выражение.

«Так вот ты какой, когда никто на тебя не смотрит, — подумал он, удивившись самому себе. — Ты не хуже и не лучше. Просто ты другой. Более настоящий и цельный». Он вспомнил, что раньше никак не мог понять, что его знакомые подразумевали под «полноценной личностью».

Внутри будто начало проступать ядро. Живое, как сердцевина дерева.

Саша вспомнил, как в детстве, после шумных школьных дней мог часами сидеть на подоконнике и смотреть на темнеющее небо и вглядываться в вязкие сумерки. Та же тишина. Тот же эмоциональный «рисунок» внутри. Потом он стал взрослым, — окружение изменилось, он оброс обязанностями, ролями, масками, — но ядро-то осталось тем же, оно не меняется! Внутреннее ядро годами было прикрыто многими слоями дел, разговоров. Его внутренний Реалист тщательно следил, чтобы «полуспящая» Личность не мешала ему адаптироваться в мире людей.

Он теперь начал замечать проявления себя истинного в мелочах. В том, как он, уставший и рассеянный, не просто кидает пакетик в кружку, а аккуратно готовит чай в заварнике — это бабушкина привычка, въевшаяся в его ментальную плоть. В том, как он, разозлившись на медленный интернет, не кричит, а глухо вздыхает и идет чинить утюг — это отцовский способ проживать недовольство. В том, какую кружку выбирает с утра — не самую стильную, а ту, что приятно «лежит» в ладони.

Это отпечатки его неповторимого внутреннего узора. Они проявляются именно в тот момент, когда уже нет сил на то, чтобы наводить парадный глянец.

Ночью его разбудил звонок. Друг, немного не в себе, после ссоры с женой, сказал срывающимся голосом, сгущая краски: «Все, я ухожу! Кончено! Теперь точно!»

Александр, сквозь сонную мысленную «муть», услышал, как спокойно и почти монотонно заговорил его внутренний голос: «Сейчас ночь. Ничего сейчас не решай. Ложись спать. Утро вечера мудренее. Поговорим завтра». Вслух он повторил другу то же самое.

К концу второй недели он поймал себя на том, что не хочет, чтобы «шум» вернулся в его жизнь, наполняя ее, как и прежде, ложным смыслом. Не то чтобы он стал отшельником. Он нащупал в себе способность к внутренней тишине, эту узнаваемую форму самого себя, с которой было удивительно удобно жить. Будто после долгого ношения чужого, модного, но тесного пиджака он наконец надел свой родной, поношенный и идеально сидящий на плечах кардиган.

Лифт починили и фасадные работы закончились. Саша вышел на улицу. Город энергично гремел, увлеченно гудел и восторженно звал. Персона привычно потянулась навстречу знакомой и родной реальности, составляя на ходу список дел и встреч. Жизнь входила в привычное русло.

Осознание того, что теперь у него есть место, куда можно вернуться, если мир снова станет слишком громким и навязчивым, вселяло тепло и спокойную уверенность. Этим местом теперь была его собственная, годами формировавшаяся внутренняя комната. С потрепанной книгой, удобной кружкой и внутренним голосом, который в критическую минуту скажет: «Не спеши. Подожди до утра».

Он до сих пор не ответил на вопрос «кто я?» Но его новая находка вызывает у него чувство, что ответ не будет статичной записью в ежедневнике. Теперь это живой, обладающий глубоким дыханием, захватывающий процесс, чей ритм, наконец, начал проступать сквозь городской шум.

Начну с понедельника

В понедельник Иля, — так называли Илью друзья, — объявил революцию самому себе. С присущим ему интеллектуальным размахом он составил манифест: «С понедельника я — совершенно другой человек!» В манифесте значилось следующее — ранний подъем, холодный душ, бег в соседнем сквере, полный отказ от соцсетей, чтение исключительно литературы из списка ста лучших книг, изучение итальянского по полчаса в день и, ни мало, ни много, — практика осознанности.

В среду революция была подавлена жестоко и беспощадно, что, впрочем, было предсказуемо и успело уже стать до банальности привычным. К семи утра его внутреннее «ядро» взбунтовалось. Оно не желало становиться швейцарскими часами. Даже в обмен на то, что им тоже все станут восхищаться. Оно хотело спать до девяти, не спеша пить кофе, листать ленту с мемами и иногда просто смотреть в потолок2. Попытка насильственного внутреннего переворота привела только к чувству вины всю вторую половину недели и вывихнутой лодыжке уже на второй пробежке.

Лежа на диване с пакетом замороженного гороха на щиколотке, Иля испытывал странное облегчение. Да, теперь на время можно все бросить и просто отлежаться. Даже нужно. Это вполне легальный повод ничего не делать и получать от этого удовольствие без капли токсина под названием «чувствовины». Но главное было в том, что провал был не из-за его лени. Скорее, из-за непонимания того, что революция необязательна, и того, что именно надо подвергнуть реконструкции. Он пытался за один день заменить «фундамент, на котором уже стоял его тридцатипятилетний дом со всей своей планировкой, коммуникациями, двойными полами, тайными нишами и привычными тропинками во дворе».

«Ладно, — подумал он, прижимая пакет с горохом к ноге. — Значит, не революция. Значит, нужна реконструкция. С соблюдением «технических норм и без отселения жильца».

Его внутренний «жилец» был доволен. Он, в общем-то, не был против улучшений. Оно был против «сноса стен и резкой смены климата».

Иля решил больше не делать резких движений и начать двигаться понемногу. Вместо изучения итальянского просто добавил в плейлист пару итальянских песен и начал иногда смотреть итальянский сериал с русскими субтитрами. Он не стал сразу покупать те самые сто книг, а купил одну и стал читать по десять страниц в день. Бег по утрам он заменил вечерней получасовой прогулкой и был удивлен тому, что это приносило приятное расслабление для уставшего за день тела и новые интересные мысли.

Со стороны это кажется скучным и лишенным героического пафоса. Никаких громких заявлений. Нечем похвалиться перед знакомыми. Однако это работает. Новые привычки не ломают его старую систему, а потихоньку встраиваются в нее, находя точки соприкосновения и роста. Прогулка оказалась удобным временем, чтобы послушать итальянские песни. Десять страниц книги перед сном неожиданно для него самого стали отличной заменой скроллингу ленты новостей. Никакого насилия над собой. Скорее, сотрудничество со своей внутренней системой самонастройки.

Следуя тренду, он начал пробовать стать «более осознанным». Резкие попытки «остановить внутренний диалог» приводили к обратному эффекту, его внутренний «парламент» начинал дебаты с тройной силой. Как-то, попивая кофе, он начал перебирать собственные мысли и, засмотревшись на узор, сотворенный бариста в его кофейной чашке, уловил, что не думает, а как-бы наблюдает за мыслями. Они приходили и проплывали, подобно легким перистым облакам. В этой тишине, лишенной категорий «хорошо» и «плохо», он вдруг уловил под оболочкой своей Персоны ощущение себя настоящего. Не читающего нотации самому себе, а тихо внимающего аромату кофе и наблюдающего, как красиво играют на паркете блики от света лампы.

Год спустя, на встрече с друзьями, кто-то сказал ему: «Ты как-то… спокойнее стал. И увереннее».

«Я перестал планировать «с понедельника» стать кем-то другим, — пожал плечами Иля. — Вместо этого я научился договариваться с тем, кто все время был со мной».

«И как?»

«Медленно. Все воспринимается как-то по-новому. Жизнь становится основательнее. Как будто не перестраиваешь дом, а пристраиваешь к нему веранду. По кирпичику, положил, отошел и посмотрел, потом чуть поправил и прижал несильно. Не спеша, чтобы фундамент выдержал».

Иля не выучил итальянский в совершенстве. Но теперь мог поддержать совсем простой разговор. Он так и не пробежал марафон. Однако теперь он легко и с удовольствием проходил десять километров в день. Иля не стал другим человеком. Он просто стал более цельной версией прежнего себя. Он нашел точку сборки, вокруг которой его Персона теперь уверенно и с пониманием выстраивала свои замки и терема. Архитектура осталась узнаваемой, но в ней появились новые, удобные и красивые пристройки.

Да, штурм самого себя «с понедельника» провалился. Вместо этого он с удовольствием погрузился в долгую, непредсказуемую, но осознанную и уважительную к самому себе эволюцию. Самую интересную, захватывающую и надежную из всех возможных.

Виток спирали

Ирине была уверена, что хорошо себя знает. Думала она так лет до тридцати восьми. А потом в какой-то момент поняла, что знала лишь одну свою сторону, причем застывшую.

Пятилетняя дочь Ксения принесла домой прозрачную пластиковую коробочку с дырочками. Там лежал толстый, неподвижный кокон.

— Это наша Зоя, — торжественно сообщила Ксюша. — Она скоро станет бабочкой. Только не трогай, она сейчас работает.

Вечером Ирина сидела на кухне, пила чай и смотрела на эту «работу». Кокон безмолвно лежал. Но внутри, как она понимала, творилось тихое безумие — одна форма жизни разжижалась, чтобы дать начало другой, непохожей по форме, но той же самой жизни. Ее собственное нутро отозвалось странным сочувственным трепетом. «Знакомое чувство», — подумала она.

Ксюша вспомнила себя в двадцать, яростную, категоричную, одетую во все черное студентку-бунтарку — это куколка «номер раз». Потом вспомнила себя в тридцать — умиротворенную молодую маму, погруженную в пазлы, кашки и сонную негу — куколка «номер два». Обе эти версии не были фальшивыми. Они были настоящими, но… завершенными. Подобно главам книги, которые она прочитала и перевернула страницу. Она переросла их, оставив между строк легкую ностальгию и недоумение: «Неужели это была я?»

А сейчас пришло время для новой куколки. Это подтверждает какое-то беспокойство и чувство, что старая оболочка — привычная роль, маски на лице, набор реакций, даже стиль одежды — стала тесной. Душной. Она вспомнила джинсы, которые вроде бы и сидели на ее бедрах, но дышать в них уже было сложновато, и улыбнулась —в них она походила на неуклюжую балерину в трико.

Ее Персона, — этот отлаженный механизм «ответственной мамы, хорошей подруги и адекватного коллеги», — в панике спрашивала: «Куда ты собралась? Сиди ровно! Все так живут!»

А в глубине души ее Личность уже рисовала эскизы новой авторской обложки для своей непрерывной истории жизни. Личность тихо шептала: «Можно пойти на курсы росписи керамики. Или начать бегать по утрам. Или, наконец, написать в блоге цикл историй, которые вертятся в голове уже годами. Просто так. Хотя бы для того, чтобы увидеть, какие они, эти ее истории».

— Мам, а Зое не страшно? — спросила Ксюша, прилипшая носом к прозрачной стенке коробочки.

— Наверное, страшно, — ответила Ирина и удивилась своей искренности. — Но интересно. Она ведь не умирает. Она просто становится больше себя. У нее появятся крылья.

— Круто! — заключила дочь.

«Круто», — повторила про себя Ирина. И задумалась…

Она начала «работать», как Зоя. Потихоньку. Старая «Ирина» не разрушалась — она перестраивалась. Записалась на вечерние курсы. Персона сначала возмущалась: «Это деньги! Время!» Личность настаивала: «Это для моей новой главы жизни. Для моих крыльев».

Через неделю в коробочке Ксюши появилась бабочка-крапивница. Она сидела, медленно раскрывая и закрывая крылья, пытаясь приноровиться, привыкнуть к новому миру.

— Мам, смотри, она вышла! Та же самая, но другая! — кричала Ксюша, бегая вприпрыжку вокруг коробки.

— Да, — улыбалась Ирина. — Та же самая. Но в своей новой жизни.

Ирина стоит на кухне, держит в руках комок влажной глины, который принесла с мастер-класса по лепке. Комок холодный и податливый. Он пока еще не стал вазой. Не стал чашкой. Он пока — просто возможность, вариант чего-нибудь. Из него может получиться что-то кривое, неумелое. А может — что-то удивительно свое, оригинальное и необычное.

Ее дочь радуется новой бабочке. Ее муж ворчит, что весь пол в глине. Ее старая «оболочка» зовет назад, в родную тесноту привычной повседневности и рутины.

Ирина смотрит на свои руки в глине. На свои «крылья», которые только учится расправлять. Она не знает, какой будет следующая глава ее жизни. Она знает только, что идет глубоко тихая, чрезвычайно сложная, непрекращающаяся работа по рождению себя заново — это и есть сейчас для нее главное событие и процесс одновременно. Самое интересное начало из всех, что у нее были. Начало новой главы одной и той же, но бесконечно обновляющейся, жизни.

Искусство перевода

Михаил всегда считал свою Персону наглым и бесстыдным предателем. (Странно звучит, не правда ли, разве предатели бывают совестливыми?) Ну, или, на худой конец, продажным менеджером, который прячет свои ценности, пытаясь угодить клиенту. Она говорит «спасибо», хотя не испытывает благодарности, смеется над плоскими шутками начальства и терпеливо выслушивает скучную соседку по лестничной клетке. Он называет это внутренней проституцией. Драматично, но очень честно.

В среду Миша решил не идти в новую модельную библиотеку с новенькими книжками, компьютерами и удобными пространствами, набитыми современной оригинальной мебелью.

Он сидел в старой библиотеке с скрипучим паркетом и запахом пыльной бумаги, где иногда прятался от мира. Миша непроизвольно подслушал разговор двух подростков у стеллажа с фантастикой.

— Чего ты с ней споришь? — говорил один. — Она же вообще не въезжает в тему. Скажи, что все «ок», и все.

— Но это же неправда! — горячо и с неподдельной детской искренностью возражал второй. — Если я не скажу, как на самом деле, то это получается… лицемерие. Я продаю свою душу!

Михаил едва не фыркнул. Узнал себя, подростка двадцатилетней давности. Такой же пафос, такая же черно-белая картина — либо ты кричишь свою правду в лицо миру, либо ты — фальшивка.

Тут его многоопытная и повидавшая жизни Персона, которую он не воспринимал всерьез, тихо «кашлянула». С этакой легкой, почти профессиональной усталостью переводчика во время сложных переговоров.

«Позволь, — сказала она. — А давай я тебе кое-что покажу». И в его памяти, как слайды, начали всплывать ситуации.

Картинка первая. Он мягко, но настойчиво убеждает чиновницу в том, что детской площадке во дворе нужен не только новый забор, но и безопасное покрытие. Тогда это был не крик о своей любви к детям. Он говорил на языке, понятном собеседнице — «протоколы безопасности», «риски», «отчетность». И добился-таки своего.