Гойя «второй сын империи»

Офицер молчал, переваривая.

– Мы не можем победить, – сказал Гой. – Если мы просто уничтожим Коалицию, мы потеряем доступ к эмириуму. Наши пилоты перестанут летать. Наша империя рассыплется за десятилетие. Если Коалиция уничтожит нас, они потеряют сталь. Их корабли станут хрупкими, как стекло. Их раздавят другие враги, которых у них полно.

– Так… это бесконечно?

– Это симбиоз, – Гой почти выплюнул это слово. – Мы нужны друг другу как воздух. Но торговать мы не можем. Торговля требует доверия. А доверия нет уже восемьсот лет. Слишком много мертвых с обеих сторон. Слишком много ненависти. Каждый ребенок в Империи учит в школе: Коалиция – это зло, они убили твоих прапрапрадедов. И у них то же самое.

– Тогда… тогда зачем мы воюем?

Гой посмотрел на юного офицера с чем-то похожим на жалость.

– Чтобы выжить, – сказал он. – Мы не воюем, чтобы победить. Мы воюем, чтобы удержать равновесие. Мы бьем ровно настолько, чтобы они не окрепли настолько, чтобы уничтожить нас. Они делают то же самое. Каждое сражение – это танец. Каждая смерть – это бухгалтерия.

– И так всегда будет?

– Пока ресурсы не кончатся, – Гой пожал плечами. – Или пока кто-нибудь не придумает, как синтезировать чужой ресурс. Но над этим работают лучшие умы обеих сторон, и пока безуспешно. Так что да. Всегда.

Буксир закончил работу. На экране загорелась зеленая метка: операция завершена. Система Когг теперь официально принадлежала Империи. Мертвая система с мертвой планетой, поставленной на место другой мертвой планеты.

– Мой брат, – вдруг сказал Гой, и офицер вздрогнул от неожиданности. Генерал никогда не говорил о личном. – Нанан. Это его буксир. Он командует «Поглотителями». Знаешь, что он сказал мне в прошлый раз?

– Нет, генерал.

– Он сказал: «Мы таскаем миры, чтобы однажды не пришлось таскать». Думает, что его работа приближает мир. Глупый.

– Почему глупый?

Гой повернулся к офицеру, и тот сделал шаг назад. В глазах генерала не было злости. Там была только бездна.

– Потому что мира не будет, – сказал Гой. – Никогда. Мы можем только выбирать, как именно умирать. Медленно, в мутациях от радиации без эмириума, или быстро, под снарядами врага, которым не хватило нашей стали. Я выбираю быстро.

Он отвернулся к экрану.

– Прикажите флоту возвращаться на базу. Коалиция ответит. Через месяц, через два. Они придут в другую систему и убьют столько наших, сколько сочтут нужным для баланса. А мы сделаем вид, что это трагедия, и пошлем новые корабли на новые смерти.

– И… и так всегда?

– Всегда, – подтвердил Гой. – Добро пожаловать на войну, лейтенант. Которая никогда не кончится.

«Терпеливый» развернулся и начал долгий путь домой. В рубке было тихо. Только приборы мерно отсчитывали пройденные парсеки.

Гой смотрел на звезды и думал о брате. О Нанане, который все еще верит, что можно что-то изменить. О Нанане, который тащит мертвые миры через пустоту и думает, что строит будущее.

Отец говорил: «Нанан – душа семьи. Гой – ее меч».

Мать поправляла: «Нанан – надежда. Гой – гарантия».

Гой никогда не спрашивал, что чувствует меч. Это было неважно. Важно было только уравнение.

Сталь Империи против газа Коалиции. Восемьсот лет баланса. Миллиарды мертвых.

И бесконечная война, в которой никто не может победить, потому что победа равна смерти.

Корабль уходил в гиперпространственный прыжок. Эмириум в двигателях горел ровным синим пламенем. Газ, добытый на планетах врага, купленный кровью своих солдат, вез Гоя домой.

К девушки, которую он еще не знал, что потеряет. К разлому, который расколет Империю сильнее, чем любой вражеский флот. Но это будет потом.

А пока генерал Гой, самый успешный военачальник шестнадцатого этапа войны, просто смотрел на звезды и считал. Люди, корабли, ресурсы, потери.

Бухгалтерия бесконечности.

ГЛАВА 4. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Система Империи, планета Харран

Шесть месяцев спустя после событий на Лассе

Стандартный цикл 11.347 войны.

«Терпеливый» вынырнул из прыжка в двадцати тысячах километров от станции «Врата».

Гой смотрел на знакомые очертания космического порта чувствовал усталость и радость. Огромный город-станцию, опоясывающую планету Харран по экватору, называли «Золотым поясом» – из-за цвета защитных щитов, которые действительно отливали желтизной на солнце. Красиво. Бесполезно. Просто еще одна конструкция, которую когда-нибудь придется защищать или уничтожать.

– Генерал, – Вейс, все еще при нем, все такая же хладнокровная, подошла с планшетом. – Прибыл сопроводительный эскорт. Адмиралтейство предлагает почетный караул при стыковке.

– Отказаться.

– Но это стандартный протокол для…

– Для кого? Для героев? Я не герой, Вейс. Я солдат, который вернулся с задания. Почетный караул – это трата времени и ресурсов.

Вейс кивнула, но в глазах мелькнуло что-то – то ли понимание, то ли усталость от этого вечного прагматизма. За полгода, что прошли после Ласса, она привыкла к Гою. Привыкла к тому, что он не позволяет себе ничего лишнего. Но иногда ей казалось, что это не дисциплина. Это броня. И броня эта трещит по швам.

– Есть еще одно, – сказала она, не поднимая глаз. – Ваш отец. Он на станции. Ждет личной встречи.

Гой замер.

– Отец?

– Да, генерал. Полковник Гойя прибыл два дня назад. Говорят, по личному распоряжению Совета.

– Совет не имеет права давать распоряжения моему отцу. Он в отставке.

Вейс пожала плечами:

– Я только передаю, что мне сообщили.

Гой молчал долго. Потом кивнул:

– Хорошо. Подготовьте катер. Я спущусь на планету один.

– Генерал, протокол безопасности требует…

– Требует, чтобы генерал флота выполнял приказы, а не прятался за спины охраны от собственного отца. – Он почти усмехнулся. – Не волнуйся, Вейс. Мой отец страшнее любой бомбы, но он не стреляет в спину. Только в лицо.

Планета Харран, Имперский сектор

Резиденция семьи Гойя…

Отец ждал в саду. Сад был единственным местом в этой резиденции, которое Гой любил. Огромный купол из прозрачного бронестекла, под которым росли настоящие деревья – привезенные с трех разных планет, акклиматизированные, выжившие. Отец ненавидел сад. Говорил, что это баловство, что солдату не нужна красота, что мать просто транжирит деньги на свои прихоти. Но сад стоял. И деревья росли.

Гой вошел под купол и сразу увидел его. Полковник Варг Гойя, отставной командир штурмового батальона, ветеран сорока трех кампаний, обладатель девяти боевых наград и одного пожизненного презрения к сыну, стоял у старого дуба и смотрел на листья. Спина прямая, как штык. Седой ежик волос. Руки за спиной – та же привычка, что и у Гоя. Только у отца в этой позе было больше презрения, а у сына – больше усталости.

– Отец.

Варг обернулся. Глаза – светлые, почти прозрачные, как лед на озерах северного континента – окинули сына быстрым, цепким взглядом.

– Гой. – Без «сын», без «генерал». Просто имя. – Выглядишь паршиво.

– Спасибо за заботу.

– Это не забота. Это констатация. Ты не спал? Не ел? Под глазами мешки, как у торговца с базара.

– Я воевал, отец. У меня не было времени на косметические процедуры.

Варг хмыкнул. Подошел ближе. Теперь они стояли лицом к лицу – одинакового роста, одинаково широкие в плечах. Только у отца морщины глубже, а у сына – седины больше.

– Карс, – сказал Варг. – Я слышал.

Гой молчал.

– Хороший был солдат. Лучше тебя.

– Я знаю.

– Ты даже не попытался его спасти.

Гой посмотрел отцу в глаза. Ледяные, прозрачные, немигающие.

– Я выполнил задачу, – сказал он. – Десант высадился. Планета захвачена. Эмириум с Ласса пойдет на наши двигатели через полгода. Это стоило того.

– Сорок семь тысяч человек. Карс. Ты считаешь, это стоило того?

– Я считаю потери, отец. Ты меня этому научил.

Варг усмехнулся. Коротко, зло.

– Я научил тебя воевать. Я не учил тебя переставать быть человеком.

– Война не терпит человечности. Ты сам это говорил. Тысячу раз.

– Я говорил, что война не терпит слабости. – Варг шагнул еще ближе. – А ты перепутал слабость с человечностью. Ты думаешь, если ты не плачешь по друзьям, ты сильный? Ты просто пустой, Гой. Внутри у тебя уже ничего нет. Одна бухгалтерия.

Гой выдержал взгляд.

– Я делаю свою работу.

– Ты делаешь работу, которую тебе поручили. Это не одно и то же. – Варг отвернулся, снова уставился на дуб. – Знаешь, почему я ушел в отставку?

– Потому что Совет счел твои методы устаревшими.

– Потому что я однажды пожалел. – Варг положил ладонь на кору дерева, погладил, как живое существо. – Тридцать лет назад. Мы брали систему Ворд. Я потерял там батальон. Полностью. Три тысячи человек. И я остановился. На три часа. Приказал собрать тела. Приказал записать имена. Приказал отправить сообщения семьям, пока мы еще были на орбите. А потом пошел добивать врага.

– Ты нарушил приказ.

– Я нарушил приказ. И выиграл битву. А через год Совет отправил меня в отставку, потому что я «проявлял излишнюю самостоятельность». Но те три часа… – Он повернулся к сыну. – Те три часа я помню до сих пор. И каждое имя. И каждое лицо. И знаешь что? Я не жалею.

– Я не жалею о Лассе, – сказал Гой.

– Врешь. – Варг усмехнулся. – Ты жалеешь. Ты просто не позволяешь себе это признать. Но это не сила, Гой. Это трусость. Ты боишься, что если позволишь себе чувствовать, то развалишься. И поэтому ты сидишь внутри своей брони и считаешь, что ты прав.

Отец подошел к сыну вплотную. Положил руку ему на плечо. Тяжелую, жесткую, все еще сильную.

– Береги Нанана, – сказал он тихо. – Он другой. Он еще чувствует. И если ты его потеряешь так же, как Карса, ты действительно развалишься. Потому что тогда внутри тебя ничего не останется.

Гой молчал. Варг убрал руку. Отступил на шаг.

– Мать ждет тебя в большом зале. У нее к тебе разговор. Иди.

– О чем?

– Узнаешь. – Варг уже шел к выходу. – И Гой…

– Да?

– Нанан тоже здесь. Он вернулся с буксировки позавчера. Повидайся с ним. Пока не поздно.

Дверь за отцом закрылась. Гой остался один в саду, под деревьями, под стеклянным куполом, под чужим небом планеты, которую называл домом.

Гой смотрел на дуб. На листья. На то, как свет падает сквозь бронестекло. Сорок семь тысяч. Карс. Нанан.

Он вдруг понял, что очень устал. Так, как не уставал никогда за всю войну.

Большой зал резиденции…

Мать ждала его на возвышении, у окна, выходящего на закат.

Лана Гойя была красива. В пятьдесят семь она выглядела на сорок, и это не было случайностью – уход за собой, легкая косметическая коррекция, идеально подобранная одежда. Она происходила из старинного рода, который дал Империи трех адмиралов и двух министров, и никогда не позволяла никому забыть об этом.

– Гой. – Она улыбнулась. Тепло, матерински. – Наконец-то. Ты так редко бываешь дома.

– Война, мама.

– Война всегда. – Она махнула рукой, подзывая его ближе. – Иди сюда, дай посмотреть на тебя. Страшный какой. Не кормят тебя там, что ли?

– Кормят. Я просто…

– Ты просто забываешь есть. Знаю я тебя. – Она взяла его за руки, сжала. – Карс. Я слышала. Мне так жаль.

– Он выполнил долг.

– Он был твоим другом. Это важнее долга.

Гой промолчал. Лана вздохнула. Отпустила его руки. Отошла к окну, поправила складки платья.

– У меня для тебя новость, – сказала она. – Хорошая. Я надеюсь, ты обрадуешься.

– Какая?

– Мы женим Нанана.

Гой замер.

– Что?

– Женим, – повторила Лана, не оборачиваясь. – Невесту уже выбрали. Прекрасная девушка из дома Верховных координаторов. Молодая, красивая, образованная. Идеальная партия.

– При чем здесь я? – спросил Гой. Голос его звучал ровно, но внутри что-то начало сжиматься в тугой, холодный узел.

– При том, что ты старший брат. Ты должен благословить этот брак. По традиции.

– Традиции… – Гой шагнул к матери. – С каких пор тебя волнуют традиции? Ты хочешь породниться с Верховными координаторами. Это политика, мама. Не традиция.

– И политика, и традиция. – Лана наконец повернулась. – Нанан должен жениться. Ему нужна семья. А этот брак усилит наше положение в совете. Ты же хочешь, чтобы твой брат был счастлив?

– Я хочу, чтобы мой брат сам выбирал, с кем ему жить.

– Он согласен. – Лана улыбнулась. – Я уже говорила с ним. Он не против.

Гой смотрел на мать и вдруг понял, что его руки сжаты в кулаки. Он разжал их усилием воли.

– Кто она? – спросил он.

– Тебе понравится. – Лана подошла к столику, взяла планшет, протянула сыну. – Вот, посмотри.

Гой взял планшет. На экране была девушка. Темные волосы, собранные в строгую прическу. Серые глаза. Тонкие черты лица. Улыбка – сдержанная, чуть печальная.

Он знал это лицо.

Он знал эту улыбку.

Он знал эту девушку.

– Ее зовут Элира, – сказала Лана. – Двадцать семь лет. Единственная дочь Верховного координатора Ванна. Она…

– Я знаю, кто она, – перебил Гой.

Лана подняла бровь:

– Знаешь?

– Мы встречались. На приеме у адмирала Кора. – Гой смотрел на экран, не отрываясь. – Я говорил с ней. Танцевал с ней. Мы переписывались полгода.

– О. – Лана помолчала. – Я не знала.

– Ты не знала, потому что я тебе не говорил. – Гой отдал планшет. Движение было резким, почти грубым. – А теперь ты отдаешь ее Нанану.

– Гой, я не знала, что у вас что-то было. Вы даже не…

– Не важно, что у нас было. Важно, что она – невеста моего брата. А я – генерал, который должен это благословить.

Лана смотрела на сына. В ее глазах мелькнуло что-то – может быть, сожаление, может быть, расчет.

– Ты сможешь? – спросила она тихо. – Благословить?

Гой молчал долго. Так долго, что за окном закат почти погас, и комната погрузилась в сумерки.

– Я солдат, – сказал он наконец. – Я выполняю приказы.

– Это не приказ. Это просьба.

– Твои просьбы всегда были приказами, мама. Ты просто не любишь в этом признаваться.

Он повернулся и пошел к выходу.

– Гой, – окликнула Лана. – Ты увидишься с Нананом? Он в восточном крыле.

– Увижусь.

– И… ты правда сможешь? Быть рядом с ними? Не показывать, что…

– Я всегда могу не показывать, мама. – Он не обернулся. – Я этому у вас научился.

Дверь закрылась.

Восточное крыло, комната Нанана…

Гой шел по коридору и чувствовал, как внутри нарастает что-то тяжелое, горячее. Он не позволял этому выйти наружу. Никогда не позволял. Но сейчас это было трудно – труднее, чем на Лассе, труднее, чем когда падал «Стойкий».

Элира. Он помнил ее смех. Помнил, как она смотрела на звезды в том саду, на том приеме, три года назад. Помнил, как она сказала: «Вы странный, генерал. Вы говорите о войне, как о математике. Но в глазах у вас – поэзия». Он тогда рассмеялся. Редкий случай. Он вообще редко смеялся.

А теперь она выйдет за Нанана. За его брата.

Который моложе. Который добрее. Который, умеет чувствовать и не прячет это за броней.

Гой остановился перед дверью. Постоял. Перевел дыхание. Постучал.

– Войдите! – голос Нанана был светлым, как всегда. Живым.

Гой вошел. Нанан сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел в планшет. Он был похож на мать – та же тонкость черт, те же темные волосы, те же быстрые, живые глаза. Увидев брата, он улыбнулся – широко, искренне, радостно.

– Гой!

Соскочил, подбежал, обнял. Гой позволил себя обнять. Одна секунда. Две. Потом мягко отстранил.

– Здравствуй, Нанан.

– Ты вернулся! Я слышал про Ласс. Говорят, ты там такое устроил… – Нанан осекся. – Прости. Я слышал про Карса. Мне так жаль.

– Я в порядке.

– Врешь. – Нанан улыбнулся, но в глазах была тревога. – Ты никогда не в порядке после таких потерь. Ты просто не показываешь.

– Ты меня знаешь.

– Лучше всех. – Нанан взял брата за руку, потянул к креслам. – Садись. Рассказывай. Я три года таскал эту дурацкую планету, совсем отвык от нормальных разговоров.

Гой сел. Посмотрел на брата.

– Я слышал, ты женишься.

Нанан замер. Опустил глаза.

– А. Ты уже знаешь.

– Мать сказала.

– И… – Нанан поднял взгляд. – И что ты думаешь?

– Я думаю, что ты взрослый человек. Ты сам должен решать.

– Это политика, Гой. Ты же знаешь. Я не могу просто взять и…

– Можешь. – Гой наклонился вперед. – Ты всегда можешь. Если не хочешь, скажи им. Я поддержу.

Нанан смотрел на брата с удивлением.

– Ты? Поддержишь? Против воли матери? Повторится судьба Тира.

– Я всегда на твоей стороне, Нанан. Ты же знаешь.

– Знаю. – Нанан улыбнулся. – Просто ты редко это говоришь.

– Я не умею говорить. Я умею делать.

Они помолчали. В комнате было тихо, только где-то далеко гудели двигатели – город никогда не спал, даже ночью.

– Я согласился, – сказал Нанан тихо. – Не потому, что мать заставила. А потому что… потому что она хорошая. Элира. Я видел ее. Говорил с ней. Она умная, добрая, красивая. И ей, кажется, тоже нужна защита. Ее отец – тот еще… – Он махнул рукой. – В общем, я подумал: почему нет?

Гой смотрел на брата и чувствовал, как внутри все сжимается.

– Ты ее любишь? – спросил он.

– Еще нет. – Нанан улыбнулся. – Но, может быть, смогу. Со временем. А это главное, правда?

– Правда, – сказал Гой.

Голос его не дрогнул. Гой вышел, ему как можно скорей хотел покинуть столь забытый им мир.

Два часа спустя

Катер на орбиту…

Гой сидел в кресле и смотрел, как Харран уходит вниз, становясь все меньше, превращаясь в точку, в звездочку, в ничто.

В наушнике зашипело.

– Генерал, – голос Вейс. – У нас проблема.

– Какая?

– Шарея из команды Нанана. Она требует встречи с вами. Говорит, срочно. Личное дело.

Гой помолчал.

– Пусть приходит.

Через десять минут в катер зашла женщина.

Она была невысокой, жилистой, с коротко стриженными темными волосами и шрамом на левой скуле. Форма команды буксира – потертая, удобная, без знаков различия. Глаза – серые, холодные, смотрящие в упор.

– Генерал Гой, – сказала она. – Меня зовут Шарея. Я работаю с вашим братом.

– Я знаю, кто вы. – Гой не встал. – Что вам нужно?

– Поговорить. О Нанане.

– Говорите.

Шарея сделала шаг вперед. Еще один. Остановилась в метре от него.

– Он не должен жениться на этой девушке, – сказала она. – Она не для него.

– Это не ваше дело.

– Это мое дело. – В голосе Шареи появился металл. – Я с ним четыре года. Я знаю его лучше, чем вы. Лучше, чем ваша мать. И я вижу, что он делает это не потому, что хочет. А потому, что должен.

– Это его выбор.

– Это выбор, который ему навязали.

Гой поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу.

– Чего вы хотите от меня? – спросил он. – Чтобы я запретил брату жениться? Чтобы я поссорился с матерью? Чтобы я разрушил политический союз, который нужен Империи?

– Я хочу, чтобы вы защитили брата. – Шарея не отвела взгляда. – Вы же генерал. Вы защищаете миллионы. Неужели не можете защитить одного?

– Я защищаю Империю. – Гой шагнул к ней. – И иногда для этого нужно жертвовать личным. Даже если это личное – счастье моего брата.

– Вы чудовище, – тихо сказала Шарея. – Вы знаете?

– Знаю.

Она смотрела на него долго. Потом развернулась и пошла к выходу.

– Шарея, – окликнул Гой.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Берегите его, – сказал Гой. – Там, на буксирах. Он слишком добрый и расхлябанный для этой войны.

Шарея молчала. Потом кивнула – один раз, коротко – и вышла.

Гой остался один. Катер поднимался все выше, к флагману, к войне, к привычной пустоте. А перед глазами стояло лицо Элиры.

И голос брата: «Может быть, смогу полюбить. Со временем».

Гой закрыл глаза. И не открывал, пока катер не состыковался с «Несгибаемым».

ГЛАВА 5. ПЕРЕЛОМ

Имперская Академия Наук, Станция «Кузница»

Орбита планеты Харран

Три недели спустя

Гой не любил ученых. Они говорили слишком быстро, слишком много и слишком уверенно в тех вопросах, в которых не смыслили ничего. Тактика, стратегия, логистика, цена человеческой жизни – для них это были абстракции, переменные в уравнениях, которые можно подставить и посчитать.

Но сегодня ученые молчали. В огромном зале Совета Академии, залитом холодным белым светом, собрались лучшие умы Империи. Физики, инженеры, биологи, специалисты по вооружениям. Они стояли вдоль стен, сидели за длинными столами, теснились у голографических экранов. И все смотрели на центр зала, где на возвышении стоял Главный научный координатор.

Старик был сух, как мумия, и так же неподвижен. Говорили, ему за двести, что для Империи было возрастом почтенным, но не запредельным – медицина позволяла жить дольше. Но выглядел он так, будто давно уже существует только усилием воли.

– Генерал Гой, – голос старика скрипел, как несмазанные петли. – Благодарю, что нашли время.

– У меня нет времени, – ответил Гой. – Докладывайте.

Старик усмехнулся – сухо, без веселья.

– Хорошо. Тогда сразу к делу.

Он махнул рукой. Голограммы в центре зала вспыхнули, закрутились, сложились в изображение планеты. Серой, безжизненной, испещренной кратерами.

– Это Ксул, – сказал старик. – Бывшая планета Коалиции. Захвачена три года назад. Население – двести пятьдесят миллионов. Эвакуированы в лагеря временного содержания. Сама планета – богатейшие залежи редкоземельных металлов, Барк-сталь в ядре, атмосфера пригодна для дыхания после минимальной терраформации. Идеальный кандидат для колонизации.

Гой молчал. Он знал Ксул. Операция по захвату стоила ему семидесяти тысяч солдат.

– Но мы не будем ее колонизировать, – продолжил старик. – Мы сделаем кое-что получше.

Голограмма изменилась. Планета начала сжиматься, спрессовываться, превращаясь в шар меньшего размера, потом в цилиндр, потом в вытянутый, хищный снаряд.

– Представьте, генерал, что будет, если взять планету и сжать ее до размеров крейсера. Представили? Хорошо. А теперь представьте, что в момент сжатия мы каким-то образом сохраняем всю ее массу. Весь металл, всю породу, всю энергию ядра. И направляем этот снаряд во вражескую систему. В зале стало тихо. Даже ученые перестали дышать.

– Один такой удар, – голос старика окреп, – уничтожает планету. Любую. Защищенную, неуязвимую, священную столицу Коалиции. Один удар – и система перестает существовать. Гравитационный коллапс, ударная волна, радиационный шторм. Ничего не остается.

Гой шагнул ближе к голограмме.

– Теоретически, – сказал он. – А практически?

– Практически мы это сделали. – Старик махнул рукой, и голограмма сменилась изображением испытательного полигона. Пустая система, одинокий астероид размером с небольшую луну. Потом вспышка. Потом – ничего. Астероид исчез.

– Тестовый снаряд, – пояснил старик. – Масса – одна миллионная от массы Ксула. Результат вы видите.

Гой смотрел на пустоту там, где только что был астероид.

– Какова цена? – спросил он.

– Цена?

– Не делайте вид, что не понимаете. Ничего не дается даром. Что нужно для такого снаряда?

Старик помолчал. Переглянулся с коллегами. Потом сказал:

– Люди, генерал. Нужны люди.

Тишина стала абсолютной.

– Объясните, – голос Гоя был ровным, но в нем появилась та стальная нотка, которую его подчиненные научились бояться.

– Технология сжатия, – начал старик, – требует не только массы. Требуется… как бы это сказать… энергетический слепок разумной жизни. Мы не знаем точно, почему это работает. Но эксперименты показывают: без биоматериала, взятого от живых существ, процесс дестабилизируется. Снаряд взрывается до попадания в цель.

– Биоматериал, – повторил Гой. – Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, генерал, что для создания одного такого снаряда требуется полная утилизация населения планеты-донора. Всех. От младенцев до стариков. Их тела перерабатываются в биомассу, их… – он запнулся, – их сознания, если хотите, души, фиксируются в специальном сне. Это не больно. Это просто… переработка.

В зале кто-то всхлипнул. Гой не обернулся.

– Двести пятьдесят миллионов, – сказал он. – Ксул.

– Да. И еще пятьсот миллионов с других планет, которые мы захватили за последние пять лет. Этого хватит на три полноценных снаряда.

– Три.

– Три удара, генерал. Три системы Коалиции. Столица, второй по значимости промышленный центр, и… – старик позволил себе улыбку, – и планета, на которой, по нашим данным, живут семьи Верховного командования Коалиции. Три удара – и война закончена. Но есть одно большое НО…планеты империи совершенно не подходят для создания серийных образцов, мы пока не понимаем почему, они работают на тестах, но все крайне не стабильно. Нужные планеты находятся далеко за пределами наших возможностей быстро добраться до них.