Превосходство

Yu. Elisey

Превосходство

Глава первая

КНИГА ВТОРАЯ

ПРЕВОСХОДСТВО

ПРОЛОГ.

Белизна. Первым, что вернулось ко мне после долгого, проваливающегося в бездну беспамятства, была ослепительная, агрессивная, стерильная белизна. От неё немилосердно резало глаза, а веки казались свинцовыми, склеенными сухими корками. Эта белизна была чужой, искусственной. Она не имела ничего общего с тем темным, маслянистым, удушливым маревом Гнезда, которое, казалось, навсегда въелось под мою кожу.

Я глубоко вздохнул, и легкие обожгло до боли. Но это был не трупный, приторно-сладкий воздух подземных коллекторов. Пахло спиртом, въедливой хлоркой, кварцем и свежевыстиранным, жестким от крахмала постельным бельем. Запахами цивилизации. Запахами, которые нормальные люди привыкли ассоциировать с безопасностью.

Я лежал на узкой койке в городской больнице №3, на четвертом этаже, в палате для «тяжелых». Сюда нас с Костей доставил случайный водитель попутного грузовика. Как нам потом рассказали, он подобрал нас у самой границы Зоны — двух грязных, оборванных, полубезумных призраков, бредущих вдоль обочины в предрассветном тумане. Я помнил этот момент смутно: фары, бьющие в лицо, тяжелый запах дизеля и то, как сильно я цеплялся за плечо Кости.

Официальный медицинский диагноз в моей белой пластиковой карте, висевшей на спинке кровати, гласил: «Крайнее истощение, сильное обезвоживание, реактивный психоз на фоне перенесенного сверхсильного стресса». Врачи, чинно расхаживавшие по палате во время утренних обходов, лишь сокрушенно качали головами. Разглядывая наши анализы и показатели крови, они искренне удивлялись, как мы вообще выжили, проведя столько времени в заброшенных шахтах без еды и чистой воды. Они списывали всё на чудо и крепкую молодость.

Если бы они только знали, какая бездна смотрела на нас из той темноты. Если бы они знали, что именно удержало в нас жизнь.

Следователи в серой форме приходили трижды. Они садились на скрипучие стулья возле моей койки, доставали казенные папки и задавали вопросы — скучные, сухие, протокольные. Их интересовали факты, даты, хронология.

— Где остальные двое? — спрашивал один из них, устало потирая переносицу. — Димитрий Попов? Сергей Волков? Где ваши товарищи, Артём?

— Не знаю, — ответил я тогда в сотый, наверное, раз, мертвым взглядом уставившись в растрескавшуюся побелку потолка. Голос был чужим, надтреснутым, словно шелест сухой листвы. — Мы разделились. Был обвал в главном коллекторе. Темнота, паника… Мы просто потерялись. Мы с Костей ползли на свет. Остальных я больше не видел.

Это была ложь. Чистая, выверенная, стерильная ложь, похожая на этот белый бинт, стягивающий мою изрезанную руку. Но правда… правда просто не поместилась бы ни в один официальный протокол. Она разорвала бы их аккуратные бланки, она свела бы этих сытых, пахнущих дешевым табаком следователей с ума. Как рассказать им про Сердце? Про черные нити? Про то, во что превратился Димон? Я молчал, стискивая зубы до крошева.

Костю держали отдельно, в соседнем крыле, в закрытом боксе. Медсестры шептались, что его состояние гораздо хуже: он почти всё время молчал, отказывался от еды и часами смотрел в одну точку на стене, не моргая. Но его анализы приводили врачей в суеверный восторг. На консилиумах они с удивлением отмечали феноменальную, почти противоестественную скорость регенерации тканей. Рана на его шее — глубокий, рваный след туда, куда в пещере попал черный яд Гнезда — затягивалась прямо на глазах. Через неделю там не осталось даже рубца, только аккуратная, идеально ровная розовая полоска новой кожи.

— Поразительная витальность, уникальный иммунный ответ! — с гордостью говорил главврач, демонстрируя Костю студентам-практикантам.

Я же, слушая эти разговоры через приоткрытую дверь палаты, чувствовал, как внутри меня всё леденеет. Это не была витальность. Это была адаптация. Инородный организм внутри него перестраивал носителя, залечивал повреждения, делал его структуру идеальной. Но тогда, в залитой солнцем больничной палате, под монотонный шум капельницы, я еще отчаянно, как безумец, цеплялся за надежду. Я пытался убедить себя, что ошибаюсь. Что финальный взрыв и огонь Гнезда выжгли всю заразу, очистив нас. Что Костя — это просто мой спасенный друг.

Через две недели кошмар под названием «госпитализация» закончился. Нас выписали.

Моя старая квартира встретила меня привычным, до боли знакомым запахом: смесью домашней пыли, старых книг и маминых лавандовых духов. Самый обычный, типовой дом. Третий этаж пятиэтажки, потертый, местами вздувшийся линолеум в прихожей, выцветшие обои в мелкий цветочек, которые мы клеили еще вместе с отцом. Мир, который я знал каждую секунду своей сознательной жизни. Но теперь, переступив порог, я ощутил странную, липкую фальшь. Всё вокруг казалось мне чужим, бутафорским. Словно я зашел за кулисы театра, где декорации сделаны из крашеного картона, а за ними — лишь пустота и мрак.

Мама. Она изменилась сильнее всего. За те три бесконечные недели, что я числился пропавшим без вести и востанавливался в больнице, она постарела на добрых десять лет. Когда я зашел в коридор, она не закричала, не бросилась мне на шею с рыданиями. Она просто застыла у стены, прижав исхудавшие ладони к губам, и беззвучно, страшно плакала. Её хрупкие плечи вздрагивали под старым вязаным кардиганом, и я с ужасом заметил, какими тонкими, почти прозрачными стали её руки.

— Тёмочка… — прошептала она наконец. Её пальцы коснулись моей щеки — дрожащие, теплые, живые. Она словно проверяла, настоящий ли я, не соткался ли из вечерних теней, не галлюцинация ли от горя. — Сынок… Наконец-то тебя выписали. Господи, ты вернулся. Живой. Живой…

Весь тот вечер мы провели на маленькой кухне. Окно было приоткрыто, из двора доносился далекий детский смех и шум листвы. На столе, на старой клеенке, дымился её фирменный пирог с капустой — запах, который всегда означал для меня праздник, уют и абсолютную безопасность. Мама суетилась, нарезала огромные куски, подкладывала мне лучшее, беспрестанно подливала чай и ловила каждое мое движение, каждый вздох.

Она отчаянно хотела знать, что произошло там, за чертой. Но страх в её глазах был осязаемым, почти физическим. Она видела мои искусанные губы, мои шрамы на запястьях, мою дикую худобу и, главное, мой пустой, остановившийся взгляд, направленный куда-то сквозь стены, сквозь неё — в ту глубокую тьму, из которой я пришел.

— Тём, — тихо произнесла она, осторожно накрывая мою ладонь своей маленькой, сухой рукой. — Врачи в больнице… они мало говорили. Сказали только, что это было очень страшно. Обвал в коллекторе, темнота, сырость… Ты… ты не хочешь рассказать? Сынок, не держи в себе. Поговори со мной. Станет легче, вот увидишь.

В горле мгновенно встал тяжелый, горький ком. Легче? Как, какими словами объяснить матери, что я видел, как Сердце мира пульсирует черной гнилью под землей? Как сказать ей, что Димона разорвали на куски слепые твари, а Серый… Серый остался там, внизу, став частью огромного, мыслящего кошмара, который теперь знает мое имя?

— Нечего рассказывать, мам, — ответил я, через силу выдавливая из себя бледную, фальшивую улыбку. Я взял кусок пирога, но он показался мне сухим, как пепел. — Обычный несчастный случай. Завалило штрек. Было темно, холодно. Мы просто сидели на одном месте и ждали, когда нас найдут. Не думай об этом. Главное, что всё закончилось. Всё позади.

Я видел по её лицу, по тому, как дрогнули её губы, что она не поверила ни единому моему слову. Но она покорно кивнула, принимая правила этой страшной игры в «нормальную жизнь». Ей слишком хотелось верить, что её сын вернулся прежним.

— Костик звонил вчера, — сказала она, поспешно переводя тему на что-то обыденное, но её голос всё равно едва заметно вибрировал от внутреннего напряжения. — Мать его совсем плоха, на сильных успокоительных сидит, из дома не выходит. А сам он… он заходил к нам вчера вечером. Занимал какую-то мелочь. Сказал, что ты герой, Тёмочка. Что если бы не твоя выдержка и смелость, вы бы оба там остались. Сказал, что ты всех спас.

Внутри меня в этот момент что-то с оглушительным треском оборвалось. Герой. Мои пальцы судорожно сжали край стола. Если бы она только знала, кто на самом деле заходил к нам вчера. Если бы она знала, кто стоял в нашем коридоре и улыбался ей своей безупречной, улыбкой.

Через день ко мне зашли Сашка и Лёха — наши общие с парнями друзья из прошлой, мирной жизни. Они принесли пару бутылок пива, громко разговаривали в прихожей, пытались шутить, хлопали меня по плечу, вели себя подчеркнуто непринужденно. Но эта непринужденность была натужной. В воздухе нашей тесной комнаты тяжелым, невидимым свинцом висело глухое, непроизносимое отсутствие Димона и Серого. Мы сели на старый диван — тот самый, на котором еще месяц назад мы все вместе орали, рубились в приставку и спорили из-за футбола. Теперь нас было трое. И между нами лежала пропасть.

— Ну ты это… держись, Тём, — неловко произнес Сашка, крутя в руках стеклянную бутылку. Он избегал смотреть мне в глаза. — Главное — сам выжил, понял? Из такой передряги выкарабкался. А пацаны… пацаны, может, еще найдутся? МЧС ведь работает, военные коллекторы проверяют. Шанс всегда есть, верно?

Лёха молчал. Он был умнее, наблюдательнее Сашки. Он сидел на краю стула, медленно разглядывая этикетку на пиве, и по его нахмуренным бровям было видно: он понимает, что из таких мест люди не возвращаются. И уж точно не возвращаются прежними.

— Как Костя? — вдруг глухо спросил Лёха, резко подняв на меня глаза.

— Нормально, — коротко, отрывисто бросил я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Восстанавливается.

— Странный он какой-то стал после этой выписки, — Лёха прищурился, словно вспоминая что-то неприятное. — Я видел его вчера вечером. У супермаркета на перекрестке. Он стоял у огромной стеклянной витрины. Просто стоял и смотрел на мигающую неоновую рекламу. Минут десять, наверное. Насквозь продрог, куртка настежь, а он даже не шевелился. И не моргал, Тём. Вообще. Я подошел ближе, окликнул его по имени, рукой перед лицом помахал — он даже ухом не повел. Словно… словно его выключили. Знаешь, как робота из розетки выдернули. А потом вдруг раз — и пошел дальше, будто ничего не было.

Я сжал бутылку с пивом так сильно, что пальцы побелели, а стекло жалобно заскрипело. Выключили. Это было самое точное, самое пугающее слово. Адаптация. Системе нужно время, чтобы полностью откалибровать носителя, настроить его под свои нужды, заглушить остатки человеческих рефлексов.

— Стресс, — через силу выдавил я, отворачиваясь к окну. — Контузия, шок. У всех свои причуды после такого. Пройдет.

Мы допили пиво в тяжелом, гнетущем молчании. Разговор не клеился. Когда они наконец поднялись и ушли, я почувствовал дикое, почти животное облегчение. Жизнь, которую они олицетворяли — пиво по выходным, обсуждение девчонок, глупые мемы, планы на летний отпуск — больше не имела ко мне никакого отношения. Между нами лег водораздел. Я был инфицирован. Инфицирован страшной, черной правдой этого мира.

Я честно пытался вернуться в привычный ритм. Заставлял себя выходить на улицу, ходить в магазин за хлебом, вежливо здороваться с соседями. Баба Валя с первого этажа, наш бессменный дворовый страж, всё так же сидела на деревянной лавочке у подъезда, грея старые кости на блеклом солнце и перемывая хвосты жильцам.

— Тёмочка, вернулся, сокол! — привычно скрипела она, завидев меня. — Слава Богу, живой! А то матушка-то твоя совсем извелась, лица на ней не было, исплакалась вся. Ты кушай побольше, худой какой стал, краше в гроб кладут. Заходи как-нибудь на днях, я пирожков испеку, угощу.

Всё было как прежде. Серая штукатурка панельки, знакомый до тошноты запах мусоропровода в подъезде, заливистый лай соседской болонки за дверью. Мирная, спокойная, предсказуемая жизнь обычного спального района. Но это затишье было ложным. По ночам декорации рушились с оглушительным грохотом.

Стоило мне закрыть глаза, стоило сознанию соскользнуть в сон, как я мгновенно возвращался туда, под землю. Я снова стоял на коленях в сырой пещере. Я слышал этот ритмичный, тяжелый, чавкающий звук пульсации Сердца Гнезда. Я видел лица людей — Димона, Серого, сотен других, незнакомых — вплавленные в серую, шевелящуюся биомассу стен. И все они открывали рты и смотрели на меня моими собственными, полными ужаса глазами.

Я просыпался посреди ночи в ледяном поту, задыхаясь от безмолвного крика. Мое сердце колотилось как безумное, а в комнате, как мне казалось, отчетливо пахло тем самым приторно-сладким, гнилостным запахом. Я судорожно обнюхивал свои руки, подушку, одеяло — этот запах, казалось, исходил от моей собственной кожи, просачивался изнутри, вместе с потом.

В больнице врачи уверяли меня: у Кости ничего не нашли. Никаких вирусов, никаких скрытых инфекций, никаких следов неизвестной заразы. Тот финальный взрыв, который мы устроили, уничтожил Гнездо полностью. Пламя очистило всё. Когда я очнулся на поверхности, Костя был просто раненым, испуганным другом. Огонь спас нас.

Но этот ночной звонок… Этот внезапный звонок от Серого, который раздался несколько часов назад на старом причале, уничтожил мою последнюю, хрупкую иллюзию спасения. Она рассыпалась в прах.

«Они открыли не одно место… не только Зону…»

Эта фраза, произнесенная хриплым, ломающимся сквозь помехи голосом моего мертвого друга, окончательно сорвала покровы. Вся моя так называемая «мирная жизнь», мамин пирог на кухне, глупые шутки Сашки, приветствия бабы Вали — всё это было лишь временной, иллюзорной передышкой. Тонкой, прозрачной ледяной коркой над бездонной, черной пропастью, которая уже начала трещать и ломаться под моими ногами.

Я стоял у окна своей темной комнаты, глядя на пустой, залитый редкими каплями дождя двор, и отчетливо понимал: я не герой, который победил монстра. Я — просто выживший свидетель начала конца. И этот конец уже не просто близок. Он стоит за моей дверью. Он дышит мне прямо в затылок.

ГЛАВА 1.

ПЕЧАТЬ МОЛЧАНИЯ

Рассвет застал меня на том же причале. Небо над горизонтом набухало грязным, сизым цветом, напоминающим старый, подживающий синяк. Мутные лучи холодного, осеннего солнца едва пробивались сквозь плотную пелену городского смога, не принося ни тепла, ни света, лишь делая тени вокруг более резкими и уродливыми.

Ночь прошла в лихорадочном полусне, который был больше похож на бредовое видение, чем на отдых. Реальность Зоны не желала отпускать меня. Стоило мне на мгновение сомкнуть веки, как мерный, тяжелый плеск воды о бетонные опоры причала превращался в вязкий, чавкающий шепот Серого. Тени от портовых кранов, раскачивающиеся под порывами ветра, вытягивались, превращаясь в длинные, узловатые, многосуставчатые пальцы тех существ, что мы видели в пещере Сердца. Гнездо пульсировало прямо у меня в черепной коробке.

Город за моей спиной нехотя просыпался, извергая из себя привычные, обыденные звуки, которые теперь казались мне фальшивыми декорациями к дешевой пьесе. Где-то на окраине, прорываясь сквозь утренний туман, дребезжал первый троллейбус, искря дугами по сонным, покрытым инеем проводам. И этот звук, подчеркнуто мирный, подчеркнуто нормальный, пугал меня сильнее, чем мертвая, звенящая тишина самых глубоких горизонтов Зоны. В Зоне опасность была честной. Она была осязаемой, видимой, она выла ветром в брошенных домах. Здесь же она пряталась за фасадами панелек, за вывесками супермаркетов, за вежливыми улыбками прохожих.

Я в очередной раз, наверное, сотый за это утро, посмотрел на экран телефона. Глухо. Ни единой палочки сети. Номер Серого теперь окончательно ушел в категорию «вне зоны доступа». Сама реальность словно подчищала хвосты, делая вид, что того ночного звонка, полного отчаяния, хрипов и неземного гула, никогда не существовало. Что это был всего лишь плод моего воспаленного, посттравматического разума.

«Они открыли не одно место…» — фраза крутилась в голове, как заезженная, исцарапанная пластинка, с каждым витком вгрызаясь всё глубже в мозг. Если Серый прав, если его последние слова были не бредом умирающего, то зараза уже не просто в лесах или заброшенных шахтах. Она в водопроводе, в асфальте, в воздухе. В людях, с которыми я здороваюсь каждое утро. Она стала частью экосистемы этого города.

Я отчетливо понимал, что возвращаться домой, в свою квартиру на третьем этаже — чистое, рафинированное безумие. Поступок смертника. Если Костя действительно стал частью этого, если он носитель, то Система знает обо мне всё. Он знает мой адрес, код от подъезда, мой распорядок дня и даже то, какой сорт кофе я предпочитаю пить в семь утра, глядя в окно на серую детскую площадку. Я для них — открытая книга.

Но ледяной, парализующий страх за мать перевесил остатки моей осторожности и логики. Я не мог просто сбежать, оставив её здесь. Мне нужно было убедиться, что с ней всё в порядке, что она ещё человек. Схватить документы, кое-какие вещи и вытащить её из этого проклятого города, уехать как можно дальше, туда, где нет связи, нет Кости, нет Гнезда.

Когда я зашел во двор своего дома, всё выглядело тошнотворно нормальным. Самое обычное осеннее утро. Унылый дворник в оранжевом жилете лениво шоркал метлой по растрескавшемуся асфальту, поднимая облачка серой пыли и опавших листьев. Старушки — вечный дозор у подъезда — привычно перемывали кости соседям и обсуждали подорожание лекарств в аптеке за углом. Казалось, мир застыл в этой уютной, серой повседневности. Но стоило мне сделать первый шаг по асфальтовой дорожке к двери подъезда, как мир вокруг словно надломился. Словно матрица дала сбой.

Дворник замер на полувзмахе метлы. Метла замерла в сантиметре от кучи листьев. Синхронно с ним замолкли старушки на лавочке. Обрывок фразы «…а она ему и говорит…» повис в воздухе. Это не было похоже на естественную паузу в разговоре, на минутную задумчивость или на то, что они меня узнали. Казалось, невидимый, безумный оператор нажал кнопку «пауза» на пульте управления реальностью. Они не смотрели на меня — они просто застыли, превратившись в безжизненные восковые фигуры, зажатые в пространстве и времени. Ветхая куртка дворника, подол байкового платья бабы Вали — всё замерло, лишенное движения. Даже ветер, казалось, перестал дуть в этом проклятом дворе.

А потом, так же неестественно синхронно, без всякого перехода, они «отмерли» и вернулись к своим делам, словно этой секунды выключения никогда не было. Метла продолжила свой путь, старушки продолжили сплетничать с того же места.

— Доброе утро, Тёмочка, — проскрипела баба Валя. Она не повернула головы, не оторвалась от разговора с соседкой, но я физически почувствовал, как по позвоночнику стекает холодная капля пота. В этом приветствии не было привычного добродушного скрипа старческого голоса. Оно было плоским. Искусственным. Синтезированным.

Она медленно, с каким-то механическим, едва слышным хрустом в шейных позвонках, повернула голову в мою сторону. Когда наши взгляды встретились, я едва не вскрикнул, отпрянув назад. Её глаза… В них больше не было той привычной, мутной старческой усталости, желтизны белка и мелкой сетки лопнувших сосудов, которую я помнил с детства. Её глаза были слишком чистыми. Слишком ясными для восьмидесятилетней женщины. Как два шара, отлитых из холодного, отполированного до зеркального блеска стекла. В них полностью исчезла человеческая глубина, уступив место холодной, пульсирующей, бездонной бездне, которая смотрела на меня в ответ, изучая, оценивая, классифицируя. В этой глубине не было мысли, только инстинкт Улья.

— Здравствуйте, — выдохнул я, не узнавая собственный голос, и почти перешел на бег, стараясь быстрее добраться до заветной металлической двери подъезда.

— Ты бледный какой-то, Тёмочка, — донеслось мне вдогонку. Её голос теперь звучал странно. Он не затихал по мере того, как я входил в подъезд. Он раздавался прямо у меня в затылке, четко и ясно, будто она стояла вплотную, шептала мне прямо в ухо, хотя я знал, что она сидит на лавочке в десяти метрах позади. — Зайди вечером, Тёмочка. Посидим. Я пирожков испекла… свежих. С мясом. Ты ведь любишь с мясом?

Я ворвался в темный, прокуренный подъезд, пахнущий кошачьей мочой, сыростью и чьей-то старой, подгоревшей едой. Ноги сами несли меня вверх. Я почти взлетел на третий этаж, перепрыгивая через две, а то и три ступени, с трудом удерживая равновесие. Сердце колотилось в ребра, как пойманная в силки птица, готовое разорвать грудную клетку и вырваться наружу. Ключ в мокрой от пота, дрожащей руке никак не хотел попадать в замочную скважину, он соскальзывал, царапал крашеный металл двери, издавая противный, панический скрежещущий звук. Этот скрежет казался мне оглушительным, способным привлечь внимание всего дома. Мне чудилось, что за мной наблюдают из каждого угла, из каждой щели между перилами, что со дна мусоропровода на меня смотрят сотни немигающих стеклянных глаз.

Наконец, замок поддался с тяжелым щелчком. Я буквально ввалился внутрь квартиры, мгновенно захлокнул за собой железную дверь и вслепую, судорожно провернул все засовы и нижний замок на два оборота. Только после этого я оперся спиной о холодный металл и закрыл глаза, пытаясь заставить свои легкие дышать ровно.

Передо мной была наша квартира. Типичная, до боли знакомая «хрущевка», где каждый квадратный метр, каждая половица были изучены мной еще с детства. Тесный, узкий коридор, где двум взрослым людям уже трудно развернуться. Слева — простая настенная вешалка для одежды. Сейчас на ней одиноко покачивалось мамино легкое осеннее пальто, и в полумраке прихожей его пустой силуэт показался мне уродливой, ссутулившейся фигурой затаившегося человека. Рядом стояло старое трюмо с большим, слегка помутневшим от времени зеркалом.

Я сознательно, почти физическим усилием заставил себя отвести взгляд от этой стеклянной поверхности. Смертельно боялся увидеть в отражении собственное лицо. Боялся рассмотреть в бледной, изможденной маске чужие, слишком чистые глаза, как у бабы Вали. Боялся заметить, как под кожей моих собственных зрачков шевелится и пульсирует едва заметная серая плесень. Или, что еще хуже, увидеть в отражении кого-то, кто стоит прямо за моим плечом в пустом коридоре.

Чуть дальше по коридору виднелись проемы комнат. Маленькая кухня, откуда всегда пахло уютом, домашней едой и свежим чаем, и зал — просторная по меркам этого дома комната с полированной советской стенкой, тяжелыми шторами и старым диваном. Это место всегда было моим убежищем. Моя крепость, мой личный, оторванный от остального безумного мира островок безопасности. Тот самый мир, который я так отчаянно хотел защитить от кошмаров Зоны, когда полз по грязным подземным коллекторам.

Но сейчас, стоя здесь, я каждой клеточкой тела ощущал: этого мира больше нет. Декорации остались прежними, но сама суть дома была отравлена. Он был взломан, осквернен и пуст.

— Мам? — крикнул я, едва переступив порог и делая первый шаг в глубь этой звенящей тишины... Голос сорвался на предательский фальцет. — Мам, ты здесь? Мамуля!

Тишина в ответ была плотной, вязкой и липкой. Тишина, которая не предвещала ничего хорошего. В квартире пахло чем-то посторонним. Это не был запах маминых духов, освежителя воздуха или еды. Это был слабый, едва уловимый, тщательно замаскированным дешевым химическим освежителем с запахом «Морского бриза», но всё же узнаваемый. Сладковатый, приторный, мускусный запах, напоминающий запах гниющих цветов в застойной воде коллектора — тот самый запах из Гнезда. Он просачивался сквозь стены, сквозь вентиляцию. Он был здесь.

На кухонном столе стояла её любимая чашка с рисунком незабудок. От недопитого чая еще шел легкий, едва заметный пар. Она была здесь совсем недавно. Минуты назад. Рядом на клеенке, среди крошек от печенья, лежала записка, написанная знакомым, чуть размашистым маминым почерком. Ручка, которой она писала, валялась тут же.

«Ушла к Косте. Он зашел за мной, сказал, что у него есть ко мне дело и тебе очень нужна помощь. Костик такой молодец, так беспокоился. Не уходи никуда, сынок, мы скоро будем. Сюрприз будет».

У меня подкосились ноги, и я осел на колченогий табурет. Мир вокруг меня окончательно рассыпался в прах. Сюрприз. Она ушла к нему. Сама, своими ногами, доверившись «старому другу», которого знала с детства. Это была идеальная, безупречно разыгранная ловушка. И Костя, точнее То, что теперь носило его имя, знал, как именно меня ударить.

Я бросился к окну, осторожно, стараясь не выдать себя, отодвинув пыльную занавеску. Внизу, прямо в центре заброшенной детской площадки, на проржавевшей горке, стоял Костя. Он не прятался в тени деревьев, не делал вид, что проходит мимо или ждет кого-то. Он стоял в самом центре песочницы, задрав голову под неестественным углом, и смотрел прямо в моё окно на третьем этаже. Его лицо было неподвижной, восковой маской, лишенной эмоций. Он не махал рукой, не улыбался. Он просто ждал. Он знал, что я его вижу.