Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

Ярослав Золотарёв

Приключения Фомы Пильнякова и Емельяна Брусничкина в Томске и окрестностях

Глава 1. Фома красит забор

— Фома!

Ответа не было.

— Фома-а!

Дом ответил тишиной. Где-то во дворе кудахтала курица, а за открытым окном по Солдатской улице проехала телега.

Тётка Марья сняла очки и посмотрела поверх них, словно Фома мог прятаться прямо перед нею и только очки мешали его заметить.

— Вот ведь наказание господне, — сказала она. — Фома!

Из сеней донёсся слабый шорох.

Тётка Марья насторожилась.

— Кошка, — сказала она сама себе.

Шорох повторился.

Она взяла со стола прут и пошла в сени.

Дом у Пильняковых был небольшой, деревянный, но тётка Марья считала его вполне достаточным для честного человека. Фома считал иначе. По его мнению, в хорошем доме непременно должны быть чердак, тайный ход, подземелье и хотя бы одна комната, куда никто не заходил лет сто. Ничего этого в доме не было. Зато была кладовая, что несколько примиряло Фому с архитектурой.

Дверь кладовой оказалась приоткрыта.

Тётка Марья распахнула её.

Внутри никого не было.

Она посмотрела направо, налево, под полку и зачем-то вверх. На полках стояли банки, мешочки, горшки и прочие вещи, которые взрослые запасают с большим трудом, а дети уничтожают без всякого труда.

— Фома, — сказала тётка Марья уже тихо. — Выходи. Я тебя всё равно вижу.

Это была неправда, но с Фомой такой способ иногда помогал.

Из-за большой кадки показалась вихрастая голова.

— А я и не прятался.

Тётка Марья посмотрела на него. Потом на открытую банку с вареньем. Потом опять на него.

— А это у тебя что?

— Где?

— На лице.

Фома быстро провёл рукавом по губам.

Это было ошибкой. Теперь варенье было не только на лице, но и на рукаве.

Тётка Марья вздохнула.

— Ведь говорила тебе: не трогай варенье.

Фома посмотрел на банку.

— Я только хотел посмотреть, не испортилось ли.

— И как?

— Не испортилось.

Тётка Марья схватила его за ворот.

— Вот я тебе сейчас покажу, как чужое варенье проверять!

Прут поднялся.

Фома скорчил лицо человека, который приготовился мужественно принять незаслуженное страдание. Потом глаза его вдруг расширились.

— Тётка! Сзади!

Тётка Марья обернулась.

Этого времени Фоме хватило.

Он вывернулся из воротника, одним прыжком оказался в сенях, другим — во дворе. Тётка Марья успела увидеть только его босые пятки. Через мгновение Фома уже взлетел на забор.

— Фома! Стой!

Фома остановился на самом верху.

Это было не послушание. Просто оттуда удобнее было вести переговоры.

— Ты вечером домой придёшь! — сказала тётка Марья.

Фома задумался.

— Приду.

— Вот тогда и получишь!

Фома снова задумался.

— Тогда, может, и не приду.

И исчез по другую сторону.

Тётка Марья выбежала к калитке, но было поздно. По Солдатской улице удалялась маленькая фигура, очень довольная собой.

— Погублю я мальчишку, — сказала тётка Марья.

Она вернулась в дом, поставила прут на место и посмотрела на открытую банку.

Фома был сыном её покойной сестры, и это сильно мешало правильному воспитанию. Каждый раз, когда тётка Марья собиралась наконец проявить необходимую строгость, ей вспоминалась сестра, и это мешало. Но тётка Марья знала, что так нельзя.

Она знала это уже много лет и всё это время поступала именно так.

— Нет, — решительно сказала она. — На этот раз не отвертится. Завтра суббота. Все мальчишки гулять будут, а он у меня поработает.

Эта мысль несколько её утешила.

К вечеру Фома вернулся домой.

Он вошёл через калитку спокойно, даже несколько медленно. Человек, которому нечего скрывать, именно так и должен входить домой. Особенно если ему есть что скрывать.

Тётка Марья сидела у окна и штопала чулок.

— Нагулялся?

— Нагулялся.

— В училище был?

— Был.

Фома отвечал без запинки. За несколько часов он успел хорошо подготовиться к этому разговору.

Тётка Марья отложила чулок.

— Жарко сегодня было.

— Жарко.

— Небось, хорошо сейчас на Томи.

— Наверное.

— Вода тёплая.

— Не знаю.

Это был хороший ответ. Фома остался им доволен.

Тётка Марья подозвала его пальцем.

— Подойди-ка.

Фома подошёл.

Она потрогала его рубаху.

Сухая.

Провела рукой по волосам.

Тоже сухие.

Фома внутренне торжествовал. Он купался давно и предусмотрительно провёл остаток дня на солнце.

Но тётка Марья ещё не закончила следствие.

Перед уходом она собственноручно зашила ворот его рубахи белой ниткой. Если бы Фома снимал рубаху, чтобы купаться, нитку пришлось бы разорвать.

Нитка была на месте.

Тётка Марья даже немного расстроилась.

Ей хотелось поймать Фому, но ещё больше хотелось поверить, что сегодня он действительно оказался хорошим мальчиком.

— Ну, значит, зря я на тебя подумала.

— Зря, — подтвердил Фома.

— Может, и вправду начинаешь за ум браться.

— Начинаю.

Фома сказал это скромно.

На другом конце стола сидел Сидор и читал книгу.

Сидор был примерно одного возраста с Фомой, но этим их сходство почти исчерпывалось. Он никогда не лазил через окно, не пропускал занятий, не дрался без уважительной причины и вообще обладал теми достоинствами, которые особенно неприятны, когда ими обладает другой мальчик.

Фома посмотрел на него.

Сидор продолжал читать.

Тётка Марья снова взяла чулок.

Фома уже собирался уходить, когда Сидор сказал:

— Тётушка.

Фома остановился.

— Что тебе?

— А зачем вы утром Фоме ворот белой ниткой зашили?

Тётка Марья подняла голову.

— Чтобы знать, снимал он рубаху или нет.

— А-а.

Сидор опять посмотрел в книгу.

Фома не двигался.

Тётка Марья тоже.

— А что? — спросила она.

— Да я просто заметил... Сейчас нитка чёрная.

Тётка Марья медленно сняла очки.

Фома посмотрел на свой ворот.

Там действительно была чёрная нитка.

Он всё предусмотрел. Он даже захватил с собой иголку и нитку и после купания аккуратно зашил ворот. Он не учел только того, что утром тётка Марья взяла белую.

Несколько секунд Фома размышлял, нельзя ли сказать, что нитка почернела от жары.

Он решил не унижать себя такой слабой защитой.

— Фома Пильняков!

Фома вздохнул.

— Ну купался.

— А училище?

— Был.

— Когда?

— До купания.

— Значит, сбежал!

— Я не сбежал. Я ушёл.

— Без спросу!

— Если бы спросил, меня бы не отпустили.

Логика была безупречна, но почему-то не помогла.

Тётка Марья встала.

— Завтра все будут гулять, а ты останешься дома.

Фома посмотрел в окно. Суббота без свободы представлялась ему тяжёлым наказанием, но пока ещё переносимым.

— И покрасишь забор.

Фома насторожился.

— Какой?

— Наш.

— Весь?

— Весь.

Теперь размеры бедствия стали понятны.

Усадьба Пильняковых стояла на углу Солдатской и Бульварной, и вдоль Бульварной тянулся забор, который Фома всегда считал неоправданно длинным. До сих пор он не имел ничего против его длины, потому что никогда не предполагал, что однажды длина забора станет его собственной проблемой.

— Марья, да его до вечера не покрасишь.

— Значит, до вечера и будешь красить.

— А если до вечера не кончу?

— В воскресенье докрасишь.

Это было уже страшно.

— В воскресенье нельзя работать.

— Вот и постарайся в субботу.

Фома понял, что попался.

Он посмотрел на Сидора.

Сидор читал.

— Спасибо, Сидор, — сказал Фома.

— За что?

— Я тебе потом объясню.

Сидор поднял глаза и впервые за весь разговор проявил некоторое беспокойство.

Тётка Марья отправила Фому умываться к ужину.

Проходя мимо Сидора, Фома шепнул:

— Чёрная нитка.

— Что?

— Запомни эти слова. Они будут последние, которые ты услышишь перед смертью.

Сидор немедленно пожаловался тётке Марье.

Это несколько испортило торжественность угрозы.

После ужина Фома снова вышел на улицу.

До темноты оставалось ещё достаточно времени, а сидеть дома рядом с Сидором он не хотел. Кроме того, человеку, которого на следующий день ожидал целый забор, следовало как можно разумнее распорядиться последними часами свободы.

Фома дошёл до Бульварной и увидел незнакомого мальчика.

Мальчик был примерно его лет, но одет так, словно собирался не гулять, а фотографироваться. На нём были чистая куртка, хорошие сапоги и картуз, который сидел ровно и этим одним уже вызывал раздражение.

Фома остановился.

Незнакомец тоже остановился.

Некоторое время они рассматривали друг друга.

— Чего глядишь? — спросил Фома.

— А ты чего?

— Я первый спросил.

— Ну и спрашивай.

Фома почувствовал, что разговор принимает неправильное направление.

— Ты откуда такой?

— А тебе какое дело?

Это был уже почти вызов.

Фома подошёл ближе.

— Ты, я вижу, больно нарядный.

Мальчик посмотрел на собственную одежду, словно до этой минуты не замечал её.

— А ты больно грязный.

После этого мирное разрешение спора стало невозможно.

— Я тебя побью, — сказал Фома.

— Попробуй.

Фома не ожидал, что дело пойдёт так быстро.

Он провёл носком ноги черту на земле.

— Переступи.

Мальчик переступил.

Фома посмотрел на черту. Обычно этот приём давал ещё несколько минут для переговоров.

— Ты зачем переступил?

— Ты сам сказал.

— А если я скажу в Томь прыгнуть, тоже прыгнешь?

— Сам прыгай.

— Боишься?

— Тебя?

— Меня.

— Вот ещё.

Они стояли уже почти вплотную.

— Как звать-то? — спросил Фома.

— Не твоё дело.

— Значит, боишься сказать.

— Ничего я не боюсь.

— Тогда скажи.

— Сначала ты.

Фома задумался. Назвать себя первым означало уступить.

— А я тебя и без имени побью.

— Ну бей.

Фома толкнул его.

Незнакомец толкнул Фому.

Через несколько секунд оба катались в пыли.

Дрались они без всякой системы. Фома успел получить локтем в ухо, незнакомец — коленом в бок; кто-то лишился картуза, кто-то пуговицы. Несколько раз каждый из них был совершенно уверен, что побеждает, хотя со стороны это было трудно определить.

Наконец Фоме удалось усесться противнику на грудь.

— Сдавайся!

— Не сдамся!

Фома прижал его сильнее.

— Говори: довольно!

— Не скажу!

— Тогда сиди.

Так они просидели некоторое время.

Незнакомец попробовал вывернуться, но неудачно.

— Довольно, — буркнул он наконец.

Фома немедленно отпустил его и встал с видом победителя.

Незнакомец поднялся, отряхнулся и посмотрел на разорванный рукав.

— Я брату скажу.

Фома презрительно усмехнулся.

— Зови хоть двух братьев.

— Он тебя побьёт.

— Пусть приходит.

— Он старше.

— Тем лучше.

На самом деле Фома предпочёл бы, чтобы брат оказался младше, но менять заявление было поздно.

Незнакомец поднял картуз и пошёл прочь.

Фома двинулся следом.

— Ты куда за мной идёшь? — спросил мальчик.

— А я не за тобой.

— А за кем?

— По своим делам.

У Фомы никаких дел на Елани не было.

Он проводил противника почти до самого дома, время от времени напоминая, что совершенно его не преследует. У калитки незнакомец вдруг обернулся, схватил комок земли и бросил.

Комок попал Фоме в грудь.

Незнакомец исчез за калиткой.

Фома бросился следом, но калитка уже захлопнулась.

— Выходи! — крикнул он.

Никто не вышел.

— Выходи, если не трус!

Из-за забора показалась голова.

Фома приготовился продолжить спор, но голова принадлежала взрослой женщине.

— Ты чего тут орёшь?

— Ничего.

— Ступай домой!

Фома решил, что победа и без того достаточно полная, и удалился.

Когда он вернулся на Солдатскую, уже темнело.

Тётка Марья встретила его у калитки.

Она молча посмотрела на разорванную рубаху, оторванную пуговицу, пыльные штаны и распухшее ухо.

Фома тоже посмотрел на себя.

— Упал, — сказал он.

Тётка Марья перевела взгляд на его разбитые костяшки.

— Несколько раз, — добавил Фома.

— Спать.

— А завтра?..

— Забор.

Фома тяжело вздохнул и пошёл в дом.

Теперь субботнее наказание казалось окончательно неизбежным.

Если бы он знал, чем оно кончится, он лёг бы спать гораздо веселее.

Субботнее утро оказалось прекрасным.

Это было особенно несправедливо.

Небо стояло ясное, солнце уже пригревало крыши, по Солдатской тянулись телеги, где-то лаяли собаки, а за соседними заборами кричали мальчишки, которым никто не поручил ничего полезного.

Фома вышел во двор. У стены стояло ведро с краской. Рядом лежала кисть. За ними был забор.

Вчера вечером Фоме казалось, что тётка Марья несколько преувеличивает размеры предстоящей работы. При свете утра выяснилось, что она, наоборот, скрыла от него всю правду.

Дом Пильняковых стоял на углу Солдатской и Бульварной. Забор тянулся вдоль Бульварной, потом поворачивал и продолжался дальше по Солдатской. Фома посмотрел в одну сторону, потом в другую.

Конца ему почти не было видно.

Он прикинул, сколько досок сумеет покрасить за час, сколько часов остаётся до вечера и сколько лет вообще живёт человек.

Расчёты получились неутешительные.

Тётка Марья вышла на крыльцо.

— Чего стоишь?

— Думаю.

— Крась.

Фома взял кисть.

Тётка Марья постояла ещё немного, убедилась, что первый мазок действительно появился на заборе, и ушла в дом.

Фома сделал второй.

Потом третий.

Потом положил кисть и сел на перевёрнутое ведёрко.

Жизнь представлялась ему испорченной.

Сегодня мальчишки собирались идти к реке. Потом можно было забраться куда-нибудь, куда взрослые запрещали забираться. Можно было устроить войну. Можно было искать клад. Наконец, можно было просто ничего не делать, что в хорошую погоду тоже является прекрасным занятием.

Вместо этого Фома красил забор.

Недавно он слышал в школе, что Сибирь — это русская Америка.

Фоме эта мысль понравилась.

Об Америке он знал главным образом из книг. Там были индейцы, разбойники, золото, пещеры, пароходы и мальчики, которым постоянно случалось что-нибудь интересное.

Теперь Фома посмотрел на забор и впервые усомнился в образованности образованного человека. Если Сибирь была Америкой, то какая-то неправильная. Американский мальчик в субботу утром непременно уже плыл бы по великой реке, спасался от индейцев или хотя бы находил золото.

Сибирский мальчик красил забор.

Фома снова взял кисть и провёл ею по доске.

Потом ещё раз.

Работа интереснее не стала.

Он принялся изучать своё имущество.

В карманах обнаружились две пуговицы, кусок бечёвки, кремень, гвоздь неизвестного назначения и половинка грецкого ореха, давно лишившаяся съедобной части. Имелся ещё складной ножик, но ножик был настоящим сокровищем и потому не мог использоваться для решения обычных жизненных затруднений.

Фома задумался, нельзя ли нанять кого-нибудь вместо себя.

Во дворе показался Сидор.

— Сидор!

Тот остановился.

— Чего?

— Хочешь заработать?

Сидор сразу насторожился.

— Сколько?

Фома ещё раз осмотрел своё состояние.

— Пуговицу.

— Какую?

Фома показал большую медную.

Сидор подошёл ближе.

— А делать что?

— Красить.

Сидор посмотрел на забор.

— Весь?

— Не весь. Половину.

— За одну пуговицу?

— Она хорошая.

Сидор внимательно осмотрел пуговицу.

— Нет.

— Две.

— Нет.

— И бечёвку.

— Сам крась.

Сидор направился к калитке.

— А ты куда?

— Гулять.

Это слово причинило Фоме почти физическую боль.

— Иди, — сказал он. — Очень надо.

Сидор вышел на улицу.

Фома снова остался один.

Он сделал ещё несколько мазков.

Положение было безнадёжным. Его имущество не позволяло приобрести даже одного работника, а собственных сил явно не хватало.

И тут из-за угла донёсся свист.

Фома замер.

По Бульварной кто-то приближался.

Свист был весёлый, беззаботный и принадлежал человеку, которому сегодня не надо было красить никакого забора. Через несколько секунд Фома узнал голос. Это был Венька Рожков.

Фома представил, что сейчас произойдёт. Венька увидит его с кистью. Потом остановится. Потом спросит, как работа. Потом сообщит, что сам идёт гулять.

Этого нельзя было допустить.

Фома посмотрел на кисть.

Потом на забор.

Потом снова на кисть.

И вдруг выражение его лица изменилось.

Он встал, обмакнул кисть в краску и медленно провёл ею по доске.

Отступил на два шага.

Прищурился.

Немного поправил мазок.

Снова отступил и внимательно осмотрел результат.

Когда Венька Рожков показался из-за угла, Фома Пильняков уже не был наказанным мальчиком.

Он был мастером.

Венька Рожков шёл по Бульварной, насвистывая и подбрасывая яблоко. Увидев Фому, он сразу перестал свистеть. Случай был слишком хорош, чтобы пройти мимо.

— А я на Томь иду, — сообщил он. — Купаться.

Фома ничего не ответил. Он осторожно провёл кистью по верхнему краю доски, отступил, посмотрел на работу и слегка покачал головой.

— А ты чего не идёшь?

Фома снова обмакнул кисть в краску.

— Некогда.

— Тебя заставили забор красить? Тётка наказала?

Фома пожал плечами и опять принялся за работу. На этот раз он сделал всего один мазок, зато долго его рассматривал.

Венька засмеялся.

— Хорошо тебе! Все купаться идут, а ты работай.

Фома посмотрел на него с некоторым сожалением.

— Ты это работой называешь?

Венька перестал смеяться.

— А чем же?

— А ты забор каждый день красишь?

Венька задумался.

— Нет.

— А тебе дадут красить?

Венька посмотрел на забор, потом на кисть.

— А чего не дадут-то?

Фома усмехнулся.

— Ну попроси тётку Марью.

Венька ещё раз посмотрел на забор. До этой минуты ему никогда не приходило в голову, что для покраски забора может требоваться особое разрешение.

Фома тем временем занялся особенно трудным местом. Он положил краску на доску, растёр её, наклонил голову сначала вправо, потом влево и наконец удовлетворённо кивнул.

— Тут главное ровно, — объяснил он. — Если потечёт, уже не исправишь.

Венька подошёл ближе.

— Дай попробовать.

— Ещё чего.

— Один раз.

— Нет.

— Я умею.

Фома посмотрел на него с сомнением.

— Все умеют, пока кисть не дадут.

Теперь Веньке захотелось красить по-настоящему.

— Да дай! Я только одну доску.

Фома покачал головой.

— Тётка мне доверила. Забор на самой Бульварной. Тут всякий ходит, всякий видит. Ты испортишь, а отвечать мне.

— Не испорчу.

— Откуда я знаю?

Фома вздохнул. Видно было, что просьба ставит его в трудное положение.

— Нет, Венька. Иди лучше купаться.

Венька посмотрел на яблоко в своей руке.

— Хочешь половину?

Фома продолжал красить.

— Чего?

— Яблока.

— Не хочу.

Это была неправда. Яблоко было большое и красное, и Фома хотел его с той самой минуты, как увидел. Но теперь речь шла уже не просто о яблоке.

— Целое дам.

Кисть остановилась.

Фома медленно повернулся.

— Целое?

— Целое. Только дай немного покрасить.

Фома посмотрел на яблоко. Потом на забор. Потом на Веньку.

— Ладно, — сказал он наконец. — Только одну доску. И если тётка выйдет, я тебя сразу прогоню.

Венька сунул ему яблоко и схватил кисть.

Фома сел в тени у забора и откусил большой кусок.

Венька работал старательно. Сначала он красил слишком быстро, но Фома сделал ему замечание. Потом слишком медленно — Фома снова поправил. Через несколько минут Венька уже трудился молча, высунув от усердия язык, а Фома ел яблоко и наблюдал за ним.

Так продолжалось довольно долго.

Потом на Бульварной показались ещё двое мальчишек.

Фома увидел их раньше Веньки и спрятал огрызок за спину.

Он уже понимал, что одно яблоко — это случайность.

А два работника — это предприятие.

Мальчишки подошли и остановились.

— Рожков, ты чего делаешь?

Венька даже не обернулся.

— Не видишь?

— А чего Фомка сидит?

— Его дело.

Фома понял, что Венька оказался прекрасным работником. Мало того что тот красил забор за собственное яблоко, он уже начинал защищать право это делать.

— Дай и мне, — сказал один из мальчишек.

Фома посмотрел на него.

— Кисть одна.

— Я после Веньки.

— После Веньки, может, Мишка будет.

Никакого Мишки Фома пока не ждал, но присутствие неизвестного соперника сразу подняло цену.

Мальчишка полез в карманы. После непродолжительных поисков он извлёк складной ножик. Одного лезвия у ножика не было, второе плохо складывалось, но это всё-таки был ножик.

Фома взял его, осмотрел и попробовал ногтем лезвие.

— Плохой.

— Хороший!

— Ржавый.

— Почистить можно.

— Ручка треснула.

— Зато режет.

Фома ещё немного подумал.

— Ладно. После Веньки.

Второй мальчишка тоже полез в карманы.

Через полчаса дело было поставлено прочно. Венька уступил кисть следующему работнику и отправился купаться с приятным чувством человека, который хорошо провёл утро. На его место заступил владелец ножика. За ним уже ждали ещё двое.

Фома сидел в тени и богател.

К полудню у него были ножик, стеклянный шарик, медная пуговица с орлом, три гвоздя, кусок сургуча, свисток, катушка хорошей нитки и две копейки настоящими деньгами. Кроме того, один мальчик обещал дать Фоме пострелять из рогатки, а другой уступил право первым залезть в старый сарай за Бульварной, если когда-нибудь взрослые забудут его запереть.

Последнее приобретение Фома ценил особенно высоко.

Желающих красить становилось всё больше. Теперь Фоме уже не приходилось объяснять, почему это интересно. Мальчишки сами видели очередь и понимали, что дело, за которое другие готовы платить, непременно должно быть хорошим.

Некоторые пытались получить кисть бесплатно, ссылаясь на дружбу.

Фома был непреклонен.

— Если всем друзьям давать, мне самому ничего не останется.

Это объяснение казалось разумным даже ему самому.

Один мальчик предложил помочь просто так, из товарищества. Фома отказал ему особенно решительно. Бесплатная работа могла погубить всё предприятие.

К обеду забор был покрашен далеко дальше того места, до которого Фома рассчитывал добраться к вечеру. На некоторых досках лежало уже по два слоя: очередной работник не хотел ждать, пока предыдущий освободит непокрашенное место, и Фома разрешал ему пройтись по уже готовому участку. Краски становилось всё меньше.

Фома начал беспокоиться.

Не потому, что забор мог остаться недокрашенным. Напротив, он впервые понял, что забор может закончиться раньше, чем желающие его красить.

Он обошёл усадьбу и внимательно осмотрел ворота.

Ворота тоже нужно было покрасить.

Потом посмотрел на калитку. И калитку.

Фома уже собирался расширить предприятие, когда из дома вышла тётка Марья.

Мальчишки мгновенно притихли.

Тётка Марья остановилась на крыльце и долго смотрела на забор. Потом на мальчишек. Потом на Фому, который стоял рядом с ведром и держал кисть так, будто только что на минуту передал её помощнику.

— Это что такое?

Фома приготовился защищаться.

— Забор.

— Я вижу, что забор. А они тут зачем?

Фома быстро придумал ответ.

— Помогают.

Тётка Марья посмотрела на него с подозрением.

— Бесплатно?

Фома замялся.

— Почти.

Это слово ей не понравилось ещё больше.

Она подошла к забору и провела пальцем по высохшему месту. Потом осмотрела другой участок. Забор был покрашен. Причём покрашен гораздо лучше и дальше, чем она ожидала.

Тётка Марья снова посмотрела на Фому.

В её взгляде впервые появилось сомнение. Возможно, она всё-таки неправильно судила о мальчике.

Тётка Марья пошла вдоль забора. Фома следовал за ней на некотором расстоянии.

Он не знал, что именно она собирается проверять, но опыт подсказывал: когда взрослый молчит, лучше тоже молчать.

Тётка Марья дошла до угла, вернулась, ещё раз посмотрела на доски и наконец сказала:

— Хорошо.