Наука под вопросом. Философия науки XXI века

Перл даёт условный числовой пример. В опыте с новым лекарством инфаркт случается у женщин в 5 процентах случаев без лекарства и в 7,5 с ним; у мужчин в 30 и 40 процентах. В каждой группе лекарство вредит. Но если сложить, то без лекарства инфаркт у 22 процентов, а с ним у 18. Вредно для мужчин, вредно для женщин, полезно для всех? Лекарства с такими свойствами не существует, и наша интуиция протестует совершенно правильно. Но какому результату верить? Если женщины реже соглашаются принимать лекарство и реже страдают инфарктами, то пол есть смешивающий фактор, и надо смотреть по группам: лекарство вредно. А теперь возьмём те же самые числа, только вместо пола поставим давление. Лекарство снижает давление, а уже от него зависит инфаркт. Давление есть посредник, и правильно считать по сумме: лекарство полезно. Цифры одни. Разница только в том, что произошло раньше и что на что влияет. Об этом не может сказать никакая таблица, в какой бы большой базе данных она ни находилась.

Миры, которых нет

Вернёмся теперь к второму определению Юма и к третьей ступени лестницы. Вопрос «что было бы, если бы?» кажется либо детской игрой, либо чистой метафизикой. Данные по определению суть факты. Они говорят о том, что случилось, и не могут сказать о том, что случилось бы. Человек принял лекарство и умер. Никакая таблица не покажет того же самого человека, в той же самой жизни, без лекарства. Для статистиков это было основанием держаться от таких высказываний подальше: контрфактуальные утверждения казались им слишком зыбкими, как и для большинства философов науки XX века. Гемпель и Гудмен потратили на них немало сил, потому что законы природы, в отличие от случайных обобщений, поддерживают контрфактуалы. Если бы эта спичка была чиркнута, она бы загорелась. А если бы эта монета лежала в моём кармане, она бы не обязательно была серебряной, даже если все монеты в кармане серебряные. Они ясно видели, что такой разницы между законом и случайностью нельзя определить без такого словаря.

В 1973 году американский философ Дэвид Льюис предложил решение, поражающее смелостью. Высказывание «если бы A, то B» истинно, если в ближайшем к нашему из возможных миров, где есть A, есть и B. Выпил Джо аспирин, и голова прошла. Мир, в котором он его не выпил, а всё остальное то же, ближе к нашему, чем мир, где он вдобавок ударился о дверь ванной, поэтому нужно смотреть, болит ли голова в первом. Причина теперь определялась просто: A вызвало B, если при отсутствии A не было бы и B. Всё прекрасно, кроме одного: что это за миры и как установить их близость? Льюис не уклонялся. Он считал, что все возможные миры существуют столь же реально, как наш, и в одном из них действительно есть говорящие ослы. В некрологе 2001 года газета «Нью-Йорк таймс» приводила определение, данное его взглядам: бешеный модальный реалист. Логика у него безупречна, но физик, спросивший, как проверить это на опыте, не получит ответа.

Перл делает ход, который для нашей серии заслуживает особого внимания. Не нужно спорить, пишет он, существуют ли такие миры как физические или хотя бы метафизические сущности. Если мы стремимся объяснить, что люди имеют в виду, говоря «A вызвало B», достаточно предположить, что люди умеют порождать альтернативные миры в голове, согласованно решать, какой из них ближе к нашему, и приходить к одному и тому же. А согласие возникает потому, что у них общая модель. Контрфактуал, как он пишет в другом месте, сводится к величинам, полученным безобидными действиями над уравнениями или диаграммами. Близость мира измеряется просто: тем, сколько стрелок пришлось удалить из модели. Логика, лишённая способа представления, говорит он, есть метафизика. Контрфактуалы от этого перестают быть мистикой и становятся вычислением. Двое, разделяющие одну причинную модель, разделят и все свои контрфактуальные суждения. В том же духе он сравнивает их с мнимыми числами, которые тоже долго казались подозрительными, пока их полезность не сняла все сомнения.