Фаусто и Мефисто: душа на продажу

Мадам Роса появилась из-за портьеры. Это была женщина лет пятидесяти, с волосами цвета серебра с черниной, уложенными в высокую причёску по моде времён королевы Виктории-Евгении. Платье на ней было чёрное, с кружевным воротником и брошью из граната на груди. Она носила перчатки до локтей — атласные, цвета слоновой кости — и держала в руке веер из чёрного дерева и кружева.

— Добрый вечер, сеньор. Вы к нам впервые?

— Впервые, — сказал Фаусто. Его голос прозвучал ровно, но пальцы левой руки, те, что не держали свёрток, слегка подрагивали. — Мне рекомендовали это место.

— Кто же, позвольте спросить?

— Доктор Орельяна.

Мадам Роса улыбнулась — одними губами, без участия глаз, которые оставались профессионально-оценивающими.

— Доктор Орельяна — наш давний друг. Его вкусы нам хорошо известны. — Она раскрыла веер и обмахнулась — жест скорее ритуальный, чем вызванный жарой. — Каковы же ваши вкусы, сеньор...?

— Фаусто. Просто Фаусто.

— Сеньор Фаусто. У нас сегодня шестеро девушек. Некоторые одеты по моде двора Карла IV — шелка, мантильи, веера. Другие предпочитают более... современный фасон — платья из шантильи, чулки с подвязками, как носят в Париже. Что вам ближе?

Фаусто сглотнул. Он стоял в борделе, разговаривая с мадам, как будто выбирал вино в погребе, и вся ситуация казалась ему одновременно реальной и невозможной. Ещё месяц назад он ужинал хлебом с сардинами и считал песеты на трамвай. Сейчас он стоял в доме, где каждая деталь — от бордового шёлка на стенах до мраморного пола под ногами — стоила больше, чем он зарабатывал за месяц.

— Мне ближе старина, — сказал он. — Испания. То, что было до всего этого.

Мадам Роса кивнула.

— Понимаю. Карл IV, Гойя, майорки и мантильи. — Она повернулась к портьере. — Пройдите в салон, сеньор Фаусто. Я пришлю девушек. Вы сможете выбрать тех, кто вам понравится.

Салон был просторной комнатой с потолком, расписанным фресками — амурчики и пасторали, облака и розы — и люстрой из богемского стекла, которая бросала на стены радужные блики. Мебель была красного дерева: диваны с гобеленовой обивкой, кресла с высокими спинками, столики с мраморными столешницами, на которых стояли хрустальные графинцы с хересом и манзанильей. На стенах висели зеркала в позолоченных рамах — и Фаусто поймал своё отражение в одном из них: высокий, худощавый мужчина лет тридцати, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и лицом, которое мать называла «интеллигентным», а женщины в больнице — «приятным, когда улыбается». Он не улыбался сейчас. Он смотрел на себя так, будто видел впервые.

Он налил себе хереса из графина и выпил одним глотком. Вино было сухое, с ореховым привкусом, и слегка обожгло горло. Он налил ещё.

Портьера колыхнулась, и в салон вошли четверо.

Первой шла Кармина. Она была одета в костюм махи — короткая куртка из зелёного шёлка с серебряным шитьём, белая рубашка с кружевным воротником, расстёгнутая на две пуговицы так, что виднелась ложбинка груди, и юбка до щиколоток из того же зелёного шёлка, но с чёрной каймой. На голове — маленькая мантилья из чёрного кружева, прикреплённая к волосам гребнем из черепашьего панциря. Волосы — тёмные, почти чёрные — были собраны в низкий узел на затылке, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо с высокими скулами и полными губами цвета спелой сливы.

За ней шла Исабель — в платье придворной дамы времён Годоя: платье из золотистого атласа с корсетом, который сужал талию до толщины двух мужских ладоней, и юбкой, раскинутой на кринолине. Вырез был квадратным, и грудь — высокая, пышная — приподнималась корсетом так, что казалась предложенной на обозрение. На шее — жемчужное ожерелье, в ушах — жемчужные капли. Волосы — цвета меди — были уложены высоко, с локонами, спадающими на виски.

Третьей была Долорес — в чёрном. Чёрное платье из бархата, с длинными рукавами и вырезом на спине, который доходил до поясницы. Чулки — чёрные, с кружевной резинкой на бёдрах, которые были видны, потому что платье имело разрез до середины бедра. На ногах — туфли с пряжками и умеренно высоким каблуком. Волосы — рыжие, что было редкостью в Каталонии — распущены по плечам.

Четвёртой шла Тереза — самая молодая, лет двадцати, в костюме посевильской танцовщицы: платье в белый и красный горошек, с оборками на подоле и на рукавах, и шалью с длинными кистями, обмотанной вокруг бёдер. Она была маленькой, тонкой, с грудью, которая едва наполняла лиф платья, и ногами — длинными для её роста — которые были видны до колен, потому что оборки не скрывали, а скорее подчёркивали.

Они остановились полукругом перед Фаусто, и Кармина сделала шаг вперёд.

— Добрый вечер, сеньор. Меня зовут Кармина. Это Исабель, Долорес и Тереза.

Фаусто посмотрел на них — на четверых женщин, которые стояли перед ним в костюмах из другого века, с лицами, которые были одновременно красивыми и профессионально-нейтральными — и его сердце забилось так, что он услышал его стук в собственных ушах. Он поставил бокал на стол. Рука дрогнула, и капля хереса упала на мрамор.

— Кармина, — сказал он. — И Долорес.

Кармина улыбнулась — одними губами, и в уголках её глаз собрались мелкие морщинки, которые делали её красивее. Долорес не улыбнулась — она лишь слегка наклонила голову, и рыжие волосы скользнули по плечу, как пламя по бархату.

— Только мы вдвоём? — спросила Кармина. — Или, может быть, вы хотите, чтобы и Исабель с Терезой присоединились? Мы умеем развлекать и поодиночке, и...

— Двоих, — сказал Фаусто. — Для начала.

Исабель и Тереза поклонились — изящно, с привычной лёгкостью — и вышли. Кармина подошла к Фаусто и протянула руку. Он взял её — ладонь была маленькой, тёплой, с мозолями на подушечках пальцев от гитары, и он удивился этому — мозолям, которые говорили о том, что у этой женщины была жизнь за стенами этого дома.

— Пойдём, — сказала она. — У нас есть комната наверху. С балконом на улицу.

Комната была на втором этаже, с окном, выходящим на переулок, и балконом с кованой решёткой, на котором стояли горшки с геранью. Стены были оклеены обоями с цветочным узором — бледно-розовые розы на кремовом фоне — и освещались двумя канделябрами на стенах и лампой на ночном столике с абажуром из розового шёлка. Кровать была широкая, с балдахином из тёмно-красного бархата, и покрывало было откинуто, обнажая белые простыни, которые пахли лавандой.

Долорес закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, скрестив руки под грудью. Бархат её платья натянулся на бёдрах, и разрез открыл бедро до самого паха — Фаусто увидел край чулка и кружевную подвязку.

Кармина подвела его к креслу у окна и мягко нажала на плечи, усаживая. Потом она встала перед ним и начала снимать мантилью — медленно, вытягивая гребень из волос, и чёрное кружево скользнуло по её плечам и упало на пол. Волосы рассыпались — тёмные, густые, до лопаток — и она встряхнула головой, и пряди легли на плечи и на грудь.

— Сеньор Фаусто, — сказала она, — вы нервничаете.

— Да, — сказал он. Он не видел смысла лгать. — Да, я нервничаю.

— Это хорошо, — сказала Долорес от двери. Её голос был низким, с хрипотцой, и Фаусто повернул голову к ней. Она улыбнулась — впервые — и в её улыбке было что-то хищное. — Нервничающие мужчины бывают нежнее.

Кармина расстегнула куртку — пуговицы одна за другой, медленно, и белая рубашка под ней проступила, и стала видна тень между грудей. Она сняла куртку и положила на спинку кресла. Потом начала расстёгивать рубашку — снизу вверх, и Фаусто увидел живот — плоский, с тонкой линией волосков, спускавшейся от пупка под юбку, — и рёбра, и нижний край груди. Она остановилась на последней пуговице и посмотрела на него сверху вниз.

— Вы хотите видеть?

— Да, — выдохнул он.

Она расстегнула последнюю пуговицу. Рубашка распахнулась, и грудь — тяжёлая, с тёмными сосками, которые стояли твёрдо — предстала перед ним. Фаусто протянул руку, но Кармина отступила на шаг.

— Не торопитесь, сеньор. У нас вся ночь.

Долорес подошла сзади и положила руки ему на плечи. Её пальцы — длинные, с коротко остриженными ногтями — начали массировать его плечи через ткань пальто, и он почувствовал, как напряжение в мышцах начинает растворяться под её прикосновениями. Она наклонилась к его уху, и он ощутил запах — духи с нотой пачули и чего-то цветочного, может, флердоранжа.

— Позвольте мне снять с вас пальто, — прошептала она.

Он кивнул, и она сняла пальто — стянула с плеч и положила на кровать. Потом начала расстёгивать его рубашку — пуговицу за пуговицей, и каждый раз, когда её пальцы касались его кожи, он вздрагивал, как от электрического разряда. Она приспустила рубашку с плеч и провела ногтями по его ключицам — легко, царапая, и по его телу прошла волна мурашек.

Кармина тем временем расстегнула юбку, и та упала на пол — под ней была нижняя юбка из белого хлопка с кружевом, и сквозь неё Фаусто увидел тень между её ног. Она сняла и нижнюю юбку, и осталась в чулках — белых, с кружевной резинкой на бёдрах — и больше ничего на ней не было.

— Вы красивая, — сказал он, и голос его сломался на последнем слове.

— Спасибо, сеньор, — сказала Кармина и шагнула к нему. Она взяла его руку — правую, ту, что дрожала — и положила себе на живот. Его ладонь ощутила тепло, и мягкость, и лёгкую пульсацию под кожей — она была живая, настоящая, и это было единственное, что имело значение.

Долорес тем временем стянула своё платье — через голову, одним движением — и под ним не было ничего, кроме чулок. Тело её было худее, чем у Кармины, с маленькой грудью и острыми сосками — светлыми, почти розовыми, — и бёдрами, что были узкими.

Долорес кончила первой — её тело выгнулось дугой, и ноги сжались на его пояснице.

Он рухнул на неё — тяжело, без сил — и она обхватила его руками и ногами и держала, пока его дыхание замедлялось. Кармина легла рядом и положила голову ему на плечо. Они лежали так — несколько минут — и единственным звуком было их дыхание и шум фонтана на площади, доносившийся через открытое окно.

Потом Кармина поцеловала его в плечо и встала.

— Ты не думал, что закончил? — сказала она. — У нас ещё полно ночи.

Она легла на кровать рядом с Долорес — на спину, и развела ноги, и он увидел её — мокрую, открытую, с губами, что разошлись и обнажили розовую, блестящую плоть, и клитор, который стоял, как маленький член.

— Твой рот, — сказала она. — Потом — твой член. Ты можешь снова?

Фаусто посмотрел на неё — на её тело, на её лицо, на её грудь, которая поднималась и опускалась с каждым вздохом — и почувствовал, как кровь снова приливает к паху. Его член — мягкий, мокрый от спермы и от её слюны — начал подниматься.

— Могу, — сказал он.

— Тогда иди сюда, — сказала Кармина и развела ноги шире.

Кармина легла с другой стороны — и он лежал между двумя женщинами, и обе дышали тяжело, и их тела — тёплые, мягкие — прижимались к нему.

— Сеньор Фаусто, — сказала Кармина, — вы не похожи на обычного клиента.

— Почему?

— Потому что обычные клиенты не смотрят так. Как будто видите нас впервые.

Он помолчал. Потом сказал:

— Может быть, так и есть. Вижу впервые.

Долорес повернулась на бок и подперла голову рукой.

— Вы не из богатых, — сказала она. — Это видно. Ваши руки — рабочие. И ботинки — не новые. Но денег у вас много.

— Да, — сказал он. — Много.

— Откуда?

— Сделка, — сказал он. — Я заключил сделку.

Они не спрашивали больше. В их профессии было не принято спрашивать, откуда у мужчины деньги — достаточно было, чтобы они были. Кармина встала и принесла графин с водой и стакан. Она налила и подала ему, и он выпил — жадно, большими глотками.

— Сколько мы можем? — спросил он.

— Что — сколько?

— Сколько вы можете? Насколько долго? Насколько много?

Кармина переглянулась с Долорес. Долорес пожала плечом.

— Пока у вас стоит и пока есть деньги, — сказала она.

— Деньги есть, — сказал Фаусто и потянулся к брюкам, лежавшим на полу. Он достал пачку песет и бросил на кровать. Купюры рассыпались по простыням — белые, мятые, с портретом короля.

Кармина взяла одну, посмотрела, перевернула. Потом посмотрела на Фаусто.

— Это... это много. Слишком много.

— Это мало, — сказал он. — Это — ничто.

Долорес села на кровати и собрала купюры — аккуратно, складывая в стопку. Её руки двигались привычно и деловито.

— Мы можем позвать Исабель и Терезу, — сказала Кармина. — Если вы хотите.

Фаусто посмотрел на неё — на её тело, на её грудь, на её бёдра, между которыми блестела влага — и кивнул.

— Позовите.

Кармина вышла из комнаты — голая, в одних чулках, и её зад покачивался при ходьбе. Долорес легла рядом с Фаусто и положила голову ему на грудь.

— Вы странный, — сказала она. — Но хороший странный.

Фаусто лежал и смотрел в потолок — на фреску с амурами и облаками — и слушал, как где-то в доме играет гитара, и как Долорес дышит рядом, и как его сердце бьётся — ровно, спокойно — в груди, которая ещё час назад была пустой и холодной.

Он заключил сделку. Дьявол взял его душу — или возьмёт, когда придёт время — и дал ему взамен то, чего у него никогда не было. Деньги. Бесконечные деньги. И сейчас, лежа в борделе на Барселонетте, между двумя женщинами, с запахом секса и лаванды в воздухе, и с шагами Кармины, которая шла за ещё двумя — он впервые подумал, что, может быть, сделка была не такой уж плохой.

Потом дверь открылась, и Кармина вошла — с Исабель и Терезой за спиной. Исабель уже расстегнула корсет, и её грудь — большая, тяжёлая — свободно лежала на груди. Тереза улыбалась, и в её руке был веер, который она раскрывала и закрывала — щёлк, щёлк — и этот звук был как обещание.

— Сеньор Фаусто, — сказала Кармина, — ваши гости.

Фаусто сел на кровати.

— Закройте дверь, — сказал он.

Дверь закрылась. И ночь — длинная, тёплая, барселонская ночь — только начиналась.

Утро застало Фаусто уже на улице.

Он вышел из дома Сеньоры Розы немного помятый, с сигаретой в зубах, и несколько секунд постоял у стены, щурясь от неожиданно яркого солнца. Площадь Рейаль постепенно просыпалась: официанты выносили на террасы первые столики, дворники сметали с мостовой вчерашний мусор, где-то звякнула посуда, а над крышами домов уже поднималось ясное средиземноморское небо.

Фаусто чувствовал себя совершенно разбитым.

Всё было именно так, как он представлял себе ещё вчера.

Ему не отказали, ему не пришлось никого добиваться, не пришлось обещать любовь, не пришлось думать о последствиях. Деньги сделали всё простым, а ночь оказалась гораздо щедрее, чем он рассчитывал.

И всё же теперь, стоя посреди просыпающейся Барселоны, он испытывал не восторг, а какую-то странную пустоту, которую не мог объяснить даже самому себе.

Фаусто пошёл к Рамбле.

— Не понравилось?

Он остановился.

На противоположной стороне улицы стоял хромой строитель, тот самый, с которым он познакомился в гостинице.

— Понравилось.

— Но?

Фаусто затянулся сигаретой.

— Не знаю.

Мефисто подошёл ближе.

— Узнаете.

Фаусто посмотрел на него с раздражением.

— Я получил всё, чего хотел.

— Пока — да.

Мефисто улыбнулся и пошёл дальше.

Фаусто некоторое время смотрел ему вслед, затем выбросил сигарету и последовал за ним.

Глава 5. Рита

К тому времени Фаусто уже успел привыкнуть к своей новой жизни настолько, что деньги перестали казаться ему чудом и превратились в нечто вроде особенно удобного свойства окружающего мира: как хорошая погода, тёплое море или собственное здоровье, о котором человек вспоминает только тогда, когда оно начинает ему изменять. Он больше не считал купюры перед каждым ужином, не заглядывал в меню в поисках самых дешёвых блюд и мог, если ему хотелось, провести весь день в праздности, не испытывая ни тревоги, ни угрызений совести.

Однажды утром он зашёл в книжную лавку на Рамбле, где прежде покупал только медицинские руководства и учебники, а теперь без всякой определённой цели рассматривал витрины, перелистывал дорогие издания и думал, что, пожалуй, настало время читать книги не потому, что этого требует экзамен или профессия.

У дальней полки стояла девушка и пыталась достать книгу с верхнего ряда.

Фаусто заметил её не сразу: сначала увидел только тёмное платье, тонкую руку и выбившуюся из причёски прядь каштановых волос, а затем девушка обернулась, заметила его взгляд и, не смутившись, сказала:

— Если вы собираетесь помочь, помогайте.

Фаусто улыбнулся, снял книгу с полки и протянул ей.

Она взяла книгу и посмотрела на обложку.

— Спасибо.

Фаусто собирался отойти, но название его заинтересовало.

— Вы читаете Бакунина? Не похоже на книгу для случайной покупки.

— А я и не случайно её покупаю.

Она сказала это совершенно спокойно, словно подобные разговоры происходили с ней каждый день. Фаусто посмотрел на неё внимательнее: лицо у неё было открытое, живое, не слишком правильное, но именно поэтому запоминающееся, а в серых глазах появлялось что-то насмешливое всякий раз, когда собеседник говорил очевидную глупость.

— Вы интересуетесь политикой?

— Нет, — ответила она. — Политика интересуется мной.

Фаусто рассмеялся.

— Это уже почти философия.

— Нет. Это Барселона.

Она расплатилась, положила книгу в небольшую сумочку и направилась к выходу.

— Меня зовут Фаусто.

Девушка остановилась.

— Маргарита.

— Рита?

— Для друзей.

— Тогда надеюсь, мы скоро станем друзьями.

Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой.

— Вы слишком быстро принимаете решения, Фаусто.

И вышла на улицу.

Фаусто остался у книжной полки, некоторое время глядя ей вслед через стеклянную дверь, а затем вдруг обнаружил, что впервые за последние месяцы совершенно забыл о том, зачем вообще пришёл в магазин.

Они встретились снова через несколько дней — на этот раз в небольшом кафе неподалёку от университета. Рита пришла с книгой под мышкой и, увидев Фаусто за столиком, не удивилась, будто заранее предполагала, что он будет её ждать. Она была одета просто, но со вкусом: в светлую блузку с узким воротником, тёмную юбку до середины икры и лёгкую жакетку, застёгнутую на одну пуговицу; каштановые волосы, густые и слегка волнистые, были собраны на затылке, однако несколько прядей свободно лежали у висков. У неё было овальное лицо с тёплой оливковой кожей, выразительные серо-карие глаза, прямой нос, полные, чётко очерченные губы и небольшая родинка возле левой щеки; фигура — стройная, но не хрупкая, с узкой талией, округлыми бёдрами и мягкой, естественной женственностью, которую не подчёркивала одежда, но и не могла скрыть. В ней не было ни театральной испанской яркости, ни нарочитой скромности: она выглядела молодой городской женщиной, привыкшей к книгам, разговорам и вниманию, которое не считала обязанной возвращать.

— Вы опять читаете Бакунина? — спросил Фаусто, когда она села.

— Нет. На этот раз Лорка.

— Это большая перемена.

— Не такая большая, как вам кажется.

Она положила книгу на стол. Фаусто увидел тонкий том стихов и перелистал его.

— Вы любите поэзию?

— Иногда. Когда она не притворяется философией.

— А что вы читаете постоянно?

Рита немного подумала.

— Университетские книги, конечно. Потом Унамуно, Ортегу-и-Гассета, иногда Рамона Гомеса де ла Серну. Из французов — Аполлинера, Кокто, немного Пруста. Из русских — Чехова и Достоевского, хотя Достоевского я не люблю перечитывать. Он слишком хорошо знает, как человек может испортить себе жизнь.

— А испанские романы?

— Галдоса. И Валье-Инклана. Но это разные удовольствия.

— Вы говорите так, будто книги бывают только двух видов.

— Нет, — сказала Рита. — Бывают книги, после которых хочется жить, и книги, после которых хочется спорить. Иногда это одно и то же.

Фаусто посмотрел на неё с интересом. В её словах не было ни университетской важности, ни желания произвести впечатление. Она говорила о литературе так, как другие люди говорили о погоде или знакомых, — свободно, без почтительности, не отделяя искусство от повседневной жизни.

За соседним столиком двое молодых людей обсуждали выставку, устроенную в одной из галерей Эшампле. Один из них говорил о Пикассо, другой — о том, что современная живопись окончательно потеряла способность изображать человека. Рита слушала их вполуха, а затем заметила:

— Выставки теперь открываются каждую неделю, и все уверены, что присутствуют при рождении нового искусства.

— Разве это плохо?

— Нет. Плохо только то, что каждый художник хочет быть новым, а каждый зритель хочет немедленно понять, что именно он увидел.

Фаусто улыбнулся.

— А вы понимаете?

— Иногда. Но стараюсь не торопиться.

Он заказал для неё кофе и пирожное. Рита поблагодарила, но, когда Фаусто предложил после кафе зайти в магазин и выбрать ей что-нибудь из одежды, сразу покачала головой.

— Не нужно.

— Почему?

— Потому что я не просила.

— Это всего лишь подарок.

— Тогда подарите его кому-нибудь, кто просил.

Фаусто впервые за долгое время не нашёлся с ответом. Он привык считать деньги универсальным языком, понятным каждому человеку, но Рита словно отказывалась признавать его существование.

К тому времени уже прошло несколько месяцев с тех пор, как Фаусто получил деньги, и за это время он успел привыкнуть к тому, что почти всякая женщина, на которую он обращал внимание, становилась доступной, если не сразу, то после ужина, подарка или нескольких удачно произнесённых фраз. Сначала это казалось ему приятным доказательством собственной свободы, потом — удобной привычкой, а под конец стало утомлять: слишком многое происходило без усилия, без ожидания, без риска отказа. Он уже не столько искал женщин, сколько выбирал среди предложенных ему удовольствий, и потому Рита, не пожелавшая принять даже небольшой подарок, заинтересовала его сильнее, чем многие из тех, кто охотно принимал гораздо более дорогие.

Они вышли из кафе и пошли по улице. Рита рассказывала о знакомых художниках, о маленьких литературных вечерах, о музыке, которую слушала дома. Ей нравились Дебюсси и Равель, но она могла с таким же удовольствием слушать старую каталонскую песню, если в ней была настоящая мелодия. Она не презирала популярные танцы, однако считала, что большинство модных песен исчезает из памяти ещё до того, как заканчивается сезон.

— Вы принадлежите к какому-нибудь кругу? — спросил Фаусто.

— К слишком большому количеству кругов, чтобы принадлежать одному.

— Литературному?

— Иногда. Музыкальному — ещё реже. Университетскому — только пока там не начинают говорить слишком серьёзно.

— А политическому?

Рита посмотрела на него.

— Нет.

— Ваш брат, кажется, интересуется политикой.

— Жоан интересуется всем, что может изменить жизнь. Иногда это утомительно.

— Он республиканец?

— Он считает, что республика — только начало.

— А вы?

— Я считаю, что сначала нужно научиться жить с теми, кто рядом.

Она произнесла это без назидания и тут же перевела разговор на новую выставку, которую собиралась посетить в воскресенье. Фаусто почувствовал, что разговор с ней постоянно ускользает от привычных рамок: она не спорила ради победы, не старалась казаться загадочной, не соглашалась из вежливости. И чем меньше она старалась ему понравиться, тем сильнее ему хотелось продолжать встречаться с ней.

У самого магазина Фаусто снова остановился.

— Тогда хотя бы позвольте пригласить вас на ужин.