Империя стальных нитей

Ярослав Северцев

Империя стальных нитей

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ВЫЖИВАНИЕ

Глава 1. Крах

Москва, 2023 год. За месяц до падения

Алексей Волков никогда не считал себя героем.

В свои тридцать пять он был обычным кризис-менеджером – из той породы людей, которых нанимают, когда бизнес уже лежит в реанимации с подключенным аппаратом искусственного дыхания. Его работа заключалась в том, чтобы резать по живому, увольнять, оптимизировать, выжимать последние соки из умирающих предприятий, чтобы продать их инвесторам за копейки. Грязная работа. Но платили за нее хорошо.

В то утро он сидел в своем кабинете на сорок пятом этаже башни «Москва-Сити» и смотрел на город, раскинувшийся внизу. Стекла были тонированными, и сквозь них небо казалось свинцово-серым, хотя на самом деле светило солнце.

– Алексей Дмитрич, – в дверь заглянула секретарша, – там к вам… посетитель.

– Кто?

– Не говорит. Говорит, по личному делу.

Алексей вздохнул и кивнул. Через минуту в кабинет вошел невзрачный человек в дешевом костюме, с лицом, которое невозможно запомнить.

– Волков? – спросил он без предисловий.

– Допустим.

– У вас есть мать. В Твери. Живет одна, в старом доме без отопления. Вы ей помогаете, но мало. Очень мало.

Алексей напрягся.

– Кто вы?

– Неважно. Важно то, что вы забыли, откуда пришли. Из какой грязи вылезли. – Человек положил на стол конверт. – Здесь документы на новый дом для вашей матери. Куплен и оплачен. Взамен – небольшая услуга.

– Какая?

– Закройте глаза на один контракт. С фирмой «ТехноСтрой». Они поставляют оборудование на ваш завод в Подольске. Оборудование краденое, с санкционных предприятий. Если вы не заметите – все будет хорошо. Если заметите – у вас будут проблемы.

Алексей смотрел на конверт и чувствовал, как внутри закипает знакомая злость. Шантаж. Грязный, подлый, но действенный.

– Убирайтесь, – сказал он тихо.

– Подумайте, Волков. О матери подумайте.

Человек ушел, оставив конверт на столе. Алексей сидел неподвижно, глядя на него. В конверте – дом для матери. Той самой, которая растила его одна, работала в две смены, чтобы он получил образование. Той, которой он теперь стеснялся, потому что она пахла деревней и говорила с «оканьем».

– Черт, – выдохнул он.

И взял конверт.

Москва, 2023 год. День падения

Мост рухнул в 14:23 по московскому времени.

Алексей возвращался с переговоров. «ТехноСтрой» подписал контракт, мать переехала в новый дом, а совесть… совесть можно было запить вечером в баре. Он ехал в такси через Москву-реку, смотрел на воду и думал о том, как быстро человек привыкает к компромиссам.

Первый толчок он почувствовал, но не придал значения. Машина трясется – бывает. Второй был сильнее. Таксист выругался и нажал на газ. А потом раздался звук, который Алексей не забудет никогда, – противный скрежет металла, от которого заложило уши.

Мост пошел вниз.

Алексей не думал. Просто рванул из машины, выбив дверь плечом, и побежал. Не от моста – к нему. Там, где под обломками застряла девчонка в школьной форме, кричала, звала на помощь.

– Держись! – заорал он, хватая ее за руку.

Рванул на себя, чувствуя, как рвутся связки в плече. Еще рывок – и они оба покатились по земле, а сзади, там, где только что стояла опора, взметнулся столб пыли.

Последнее, что он запомнил, – испуганные глаза девчонки и ее губы, шепчущие:

– Дяденька, спасибо…

А потом темнота. Долгая, вязкая, без сновидений.

Монастырь Святого Макария, декабрь 1894 года

– Очнулся? Ну, слава тебе, Господи.

Голос был незнакомый. Старческий, дребезжащий, с тем самым «оканьем», от которого Алексея передернуло – именно так говорила его мать, пока он не вытравил из себя деревенские корни.

Он открыл глаза и несколько минут смотрел в потолок. Деревянный, потемневший от времени, с грубой побелкой. В углу – паутина. Пахло сыростью, ладаном и еще чем-то неуловимо старым, забытым.

– Где я? – голос прозвучал хрипло, чужо.

Над ним склонилось морщинистое лицо с жиденькой седой бородкой. Старик в подряснике, с крестом на груди, смотрел с болезненным любопытством.

– В моей келье, сын мой. При монастыре Святого Макария. Третьи сутки лежишь без памяти. Я уж думал – отпевать придется. – Старик перекрестился. – Ан нет, выкарабкался. Видать, есть на тебе Божья благодать.

Алексей попытался сесть и застонал от резкой боли в плече. Сквозь пелену накатили воспоминания: мост, девчонка, грохот… Он ведь умер. Точно умер. Помнил это ощущение – ледяной ветер, тоннель, свет в конце.

– Какой сейчас год? – спросил он, уже догадываясь об ответе.

– Господь с тобой, сын мой. Ты что, память отшибло? – Старик нахмурился. – 1894-й от Рождества Христова. Декабрь месяц.

Алексей закрыл глаза. Мысли метались, как угорелые. 1894 год. Россия, Николай II еще не взошел на престол. Александр III, говорят, болен. Победоносцев правит бал. А он, Алексей Волков, кризис-менеджер из XXI века, лежит в монастырской келье без документов, без денег, без будущего.

– Как меня нашли? – спросил он.

– На дороге. У самой Волги. Лежал ничком, в кровище весь. Думали – убитый. Ан нет, дышит. Документов при тебе не нашли, ничего. Одежа барская, а лица незнакомое. Ты чей будешь-то?

Алексей вдруг понял, что не знает ответа. Он – Алексей Волков, тридцать пять лет, сын простой деревенской женщины из-под Твери, которую стеснялся и которой помогал тайком. Но здесь, в этом времени, этого Алексея Волкова не существовало.

– Я не помню, – сказал он. – Ничего не помню.

Старик вздохнул, покачал головой.

– Амнезия, стало быть. Бывает. У нас вон дьякон после удара тоже все забыл. Год отходил. – Он похлопал Алексея по руке. – Ничего, сын мой. Господь милостив. Выздоравливай. А там, глядишь, и память вернется.

Алексей кивнул и снова закрыл глаза.

Две недели в монастыре стали для него временем перерождения.

Он лежал в келье, слушал завывание ветра за окном и думал. О том, как жил раньше. О том, как предавал себя каждый день, подписывая сомнительные контракты, закрывая глаза на нарушения, делая вид, что «так надо». О матери, которой наконец-то купил дом, но которой больше никогда не увидит.

Монахи относились к нему с настороженным сочувствием – странный, молчаливый, слишком грамотно говорит, хоть и память потерял. Игумен, отец Никодим, суровый старик с глазами-щелками, допрашивал его трижды, но так ничего и не добился.

– Чудной ты, – сказал он наконец. – Либо святой, либо… того. Ладно, живи пока. Бог рассудит.

Алексей не возражал. Жить пока – это было именно то, что ему требовалось.

Он начал изучать новую реальность методично, как изучал бы новый бизнес-проект. Сначала – язык. Разница между речью XXI века и веком XIX оказалась существенной: обороты, ударения, даже значение некоторых слов изменились. Он слушал монахов, записывал в тайную тетрадку, тренировался говорить медленнее, с «оканьем», как здешние. Вспоминал мать, ее говор, ее интонации – и учился заново быть своим.

Потом – информация. В монастырской библиотеке нашлось несколько газет за последние месяцы. «Московские ведомости», «Русское слово», «Новое время». Алексей читал их жадно, выискивая крупицы полезных сведений.

Картина вырисовывалась тревожная.

Александр III был тяжело болен. Официально – нефрит. Неофициально – поговаривали, что император не доживет и до весны. Наследник, цесаревич Николай, был молод, неопытен, и главное – не готов. Вокруг него уже плелись интриги.

Реальным правителем страны де-факто был Константин Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода. Человек железной воли и каменных убеждений, который видел спасение России в самодержавии, православии и народности. Любые реформы он считал шагом к революции.

– И ведь прав, черт, – пробормотал Алексей, откладывая газету. – В его логике – прав. Только логика эта ведет в тупик.

Параллельно с политическими новостями он выуживал информацию о промышленности. Россия отставала от Европы катастрофически. Уголь, металл, станки – все везли из-за границы. Железные дороги строились на иностранные кредиты. Хлеб экспортировали, а крестьяне голодали.

Идея начала формироваться постепенно. Сначала как смутное ощущение, потом – как план, потом – как навязчивая идея.

Ему не нужно становиться генералом или министром. Ему не нужно изобретать пулемет или самолет. В условиях, где любое резкое движение вызывает подозрение, самый надежный путь – стать незаметным, но необходимым.

Создать структуру. Систему. «Государство в государстве», которое сможет выжить независимо от того, кто сидит на троне.

Но для начала нужно было найти точку опоры.

И судьба подкинула ему эту точку совершенно неожиданно.

– Господин Волков! Алексей Дмитриевич!

Он обернулся на крик. По монастырскому двору, разбрызгивая грязь, бежал молодой парень в потертом армяке. Запыхавшись, остановился в двух шагах и уставился на Алексея с таким выражением, будто привидение увидел.

– Живой! Ах ты, Господи! Живой! – парень перекрестился. – А мы уж думали – все. Концы отдал. Третью неделю ищем!

– Ты меня знаешь? – осторожно спросил Алексей.

Парень уставился на него с недоумением.

– Как не знать? Я ж у вас на заводе третий год работаю. Подручный. Степаном кличут. Степан Гвоздев. – Он вдруг насторожился. – А вы… вы чего это, барин? Не признаете?

– Удар был, – коротко ответил Алексей. – Память отшибло.

Степан присвистнул.

– Вона как. А мы гадаем, куда вы запропастились. Там такое… – он понизил голос. – Жандармы ваш завод опечатали. Долги-то казне не плачены. Счетовод ваш, Михеич, сбежал со всеми деньгами. Рабочие третью неделю без жалованья сидят, того гляди бунт подымут. А вас, барин, за хищения ищут.

Алексей слушал и чувствовал, как внутри закипает странное возбуждение. Завод. Долги. Хаос.

– Далеко ехать? – спросил он.

– Верст сорок, не больше. Под самым Нижним.

– Лошади есть?

– В селе найму. Денег-то… – Степан замялся.

Алексей полез в карман – и нащупал там несколько монет, которые дал ему игумен на пропитание.

– Хватит?

– За глаза.

– Тогда пошли.

Они вышли за ворота, и Алексей в последний раз обернулся на монастырь. Игумен стоял на паперти и крестил ему вслед.

– Спасибо, отец, – прошептал Алексей. – Если выживу – вернусь.

– Пошли, барин, – поторопил Степан. – Дорога дальняя.

Они пошли по заснеженной дороге, и снег скрипел под ногами, и было холодно, но внутри горел огонь, которого Алексей не чувствовал уже много лет.

Огонь жизни.

Глава 2. Пепелище

Завод представлял собой жалкое зрелище.

Два каменных корпуса, почерневших от копоти, с выбитыми окнами. Между ними – деревянные сараи, покосившиеся заборы, горы битого стекла и мусора. Над высокой трубой не поднимался дым. Вокруг – ни души.

Алексей стоял посреди этого запустения и пытался сопоставить услышанное от Степана с увиденным.

– Стекольный завод, – бормотал он. – Купца третьей гильдии… как его?

– Некрасова, барин. Только он уже год как помер. Наследники продать хотели, да не вышло. Вы у них и купили. По дешевке. Месяца три назад.

Алексей кивнул. По дороге Степан рассказал ему все, что знал. Предыдущий владелец, купец Некрасов, держал завод крепко, но после его смерти дело развалилось. Новый хозяин, Алексей Дмитриевич Волков, дворянин из обедневшего рода, купил предприятие в надежде поправить дела. А вместо этого влез в долги, лишился управляющего и теперь числился в бегах.

Ирония судьбы: настоящий Волков, скорее всего, действительно сбежал. Или погиб. А Алексей, попавший в его тело, теперь должен был расхлебывать эту кашу.

– Где рабочие? – спросил он.

– По домам сидят. Ждут. Кто в город подался работу искать. А кто… – Степан махнул рукой. – Тут недалеко, в слободе, человек сорок осталось. Самые отчаянные. Ждут, когда барин объявится. Поговорить хотят.

– О чем?

– О деньгах, барин. О жалованье. Третий месяц не плачено.

Алексей прошелся по двору, заглянул в один из корпусов. Внутри стояли печи для варки стекла, формы, какой-то инструмент. Все покрыто пылью и копотью.

– Станки где?

– Какие станки, барин? Ручная работа. Мастер классный был, Некрасов его из Богемии выписывал. Да сбежал мастер, как завод продали. Говорят, в Москву подался.

Алексей присвистнул. Ручная работа. Никакой механизации. Убытки. Долги. Разбежавшиеся мастера. Озлобленные рабочие.

– Отлично, – сказал он вслух.

– Чего? – не понял Степан.

– Говорю, расклад отличный. Хуже некуда. Значит, дальше только вверх.

Степан смотрел на него как на сумасшедшего.

– Барин, вы это… здоровы ли? Может, в больницу? У нас в Нижнем…

– Здоров, Степан. Здоров как никогда. – Алексей повернулся к нему. – Слушай сюда. Сейчас ты пойдешь в слободу и соберешь всех, кто остался. Скажи, что хозяин вернулся и завтра в восемь утра ждет их здесь, у проходной. На разговор.

– Соберу, – неуверенно кивнул Степан. – А вы?

– А я пойду считать, сколько у нас денег, сколько долгов и что мы можем сделать, чтобы не сдохнуть с голоду к Рождеству.

Степан почесал затылок, но спорить не стал. Поклонился и побежал в сторону слободы.

Алексей остался один. Обошел территорию еще раз, заглянул в конторку – маленькую комнатку с провалившимся диваном, пустым сейфом и горой бумаг на столе. Бумаги оказались счетами, накладными, долговыми расписками. Бессистемными, хаотичными, без малейшего намека на порядок.

– Двойная бухгалтерия? – усмехнулся Алексей. – Да тут простую-то никто не вел.

Он сел на продавленный стул и начал разбирать бумаги. К вечеру у него сложилась приблизительная картина.

Долгов – около пятнадцати тысяч рублей. Кредиторы – купцы, банк, пара частных лиц. Готовая продукция – практически отсутствует. Сырье – в минимальных количествах. Рабочих по документам числилось восемьдесят семь человек. Реально, судя по ведомостям зарплаты, работало около шестидесяти.

– Шестьдесят ртов, – пробормотал Алексей. – Пятнадцать тысяч долгу. Ноль оборотных средств. И зима на носу.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

В прежней жизни он вытаскивал компании и похлеще. Банкротящийся торговый центр в Новосибирске. Завод стройматериалов в Подмосковье, разоренный рейдерским захватом. Сеть аптек, которую собственник умудрился загнать в долги на тридцать миллионов.

Но там у него была команда, были кредиты, были телефоны, интернет и хотя бы какая-то правовая защита. Здесь не было ничего.

– Зато есть я, – сказал он вслух. – И мой опыт. И голова на плечах.

Он открыл глаза и посмотрел на гору бумаг.

– Значит, будем работать.

Рабочие

Утро встретило его морозцем и противной изморосью. Алексей вышел к проходной за полчаса до назначенного времени – и обнаружил, что там уже собралось человек двадцать.

Мужики в рваных тулупах, бабы в платках, несколько подростков. Стояли кучно, курили цигарки, переговаривались вполголоса. При виде барина замолчали и уставились на него с мрачным ожиданием.

Алексей остановился в двух шагах, окинул их взглядом.

– Здорово, мужики.

В ответ – нестройное «здрасьте».

– Степан где? – спросил он.

– Здесь я, барин. – Степан вынырнул из толпы. – Привел всех, кто остался. Тридцать два человека. Остальные… кто в город подался, кто болеет.

– Хорошо. – Алексей повернулся к рабочим. – Значит так, народ. Говорить буду коротко. Ситуация у нас дерьмовая. Долгов – пятнадцать тысяч. Денег – ноль. Заказчиков – нет. Мастера сбежали. Сырье кончается.

В толпе зароптали.

– Че ж делать-то? – выкрикнул кто-то.

– А то и делать, – Алексей повысил голос. – Работать. По-другому, чем раньше. Соображать головой, а не только руками. Я не барин, который приехал на готовенькое. Я такой же, как вы, – в долгах по уши. И выбираться будем вместе.

Толпа затихла. Такого обращения они явно не ожидали.

– Первое, – продолжал Алексей. – Зарплату за прошлые месяцы я не отдам. Потому что нечем. Но с этого дня – каждый, кто будет работать, получит жалованье вовремя. Слово даю.

– А чем кормиться-то до получки? – спросила пожилая женщина в засаленном платке. Ее звали Агафья, она работала на заводе двадцать лет, еще при Некрасове. Муж помер, дети разъехались, осталась одна.

– Организуем заводскую столовую. Будем кормить всех, кто работает. Бесплатно. За счет будущей прибыли.

– А прибыль будет? – усомнился мужик с рыжей бородой. Его звали Терентий, в прошлом – отходник, ходил на заработки в Сибирь, но вернулся, осел на заводе, считался одним из лучших стеклодувов.

– Будет, – твердо сказал Алексей. – Если работать. Не воровать. Не лениться. И делать то, что я скажу.

Он обвел взглядом толпу.

– Кто не согласен – может уходить прямо сейчас. Держать не буду. Но учтите: те, кто останутся, будут иметь долю в заводе. Не сразу, но со временем. Я создаю артель. Товарищество. Где каждый работает на себя и на общее дело.

В толпе зашептались. Идея была новая, непривычная. Барин, который предлагает не батрачить, а быть товарищем?

– Это что ж, вроде коммуны? – спросил Терентий.

– Вроде того, – кивнул Алексей. – Только без дурацких идей. С четкой дисциплиной и отчетностью. Работаем – получаем. Не работаем – не получаем. Просто и понятно.

Он подождал, пока стихнет шум.

– Второе. Мне нужен помощник. Человек, который разбирается в производстве. Кто тут у вас главный был при Некрасове?

– Мастер Игнатьич, – ответил Степан. – Только он уехал. В Москву подался, сказывали.

– Кто вместо него?

Мужики переглянулись. Потом из толпы вытолкнули невысокого сутулого человека в очках с треснувшей линзой.

– Я, – сказал он глухо. – Подмастерьем был. Зовут Петром.

– Что умеешь?

– Стекло варить умею. Формы знаю. Игнатьич меня всему обучил.

– Возраст?

– Тридцать два.

– Женат?

– Вдовец. Дочка малая.

– Оставайся после собрания. Поговорим, – Алексей кивнул. – Третье. Нужен человек, который счет ведет. Грамотный.

– Я, барин, – подала голос молодая женщина в чистом, но штопаном платке. – Грамоте обучена. В земской школе училась. Арифметику знаю.

– Как зовут?

– Феклой кличут. Фекла Савельева.

– Муж есть?

– Вдовец, – усмехнулся кто-то из мужиков. – Ее мужик в запое сгорел год назад. Она теперь сама за себя.

– Оставайся, Фекла. Поговорим.

Алексей еще с полчаса отвечал на вопросы, объяснял, уговаривал, спорил. К концу разговора большинство рабочих вроде бы успокоилось. Несколько человек все-таки ушли, махнув рукой – эти решили искать счастья в городе. Осталось двадцать семь.

Двадцать семь человек, готовых рискнуть. Это было началом.

Вечером Алексей сидел в конторке и разговаривал с Петром. Тот оказался настоящим самородком – знал все тонкости стекольного дела, но не умел себя подать, стеснялся, заикался.

– Печи старые, – говорил он, водя пальцем по чертежу. – Вот здесь трещина, вот здесь кладка просела. Если не починить, к весне развалятся.

– Починим. Что нужно?

– Огнеупорный кирпич. И мастер печной. Я могу, конечно, но лучше бы спеца.

– Где взять?

– В Нижнем есть. У купца Гринберга. Он всем торгует. Но денег надо.

– Деньги будут.

Петр посмотрел на него с сомнением, но кивнул.

– Я верю, барин. Вы… вы не такой, как другие.

– Какой?

– Не знаю. Другой. – Петр улыбнулся, и впервые за весь разговор его лицо ожило. – Будто из другого мира.

«Если бы ты знал, насколько другого», – подумал Алексей.

Фекла пришла через час, когда уже стемнело. Принесла свои записи – аккуратные столбики цифр, ровный почерк.

– Вот, барин. Я тут посчитала. Если мы запустим одну печь, нам нужно сырья на триста рублей в месяц. Продать можем на пятьсот, если найдем покупателей. Чистыми – двести.

– А если две печи?

– Тогда сырья на шестьсот, продажи на тысячу. Четыреста чистыми. Но рабочих нужно больше. И покупателей.

Алексей смотрел на нее с удивлением. Эта женщина мыслила категориями, которые он привык видеть у топ-менеджеров.

– Фекла, откуда ты это знаешь?

– Считаю, барин. Я всегда считаю. – Она пожала плечами. – Мужик мой пил, денег не приносил. Я сама выживала. Научилась.

– Ты – золото, Фекла. Настоящее золото.

Она смутилась, опустила глаза.

– Спасибо, барин. Я… я постараюсь.

– Не старайся. Работай. И все получится.

Она ушла, а Алексей еще долго сидел, глядя на ее цифры. В этом времени, где женщины были бесправны, где их место было на кухне и в церкви, Фекла Савельева умудрялась быть аналитиком. Просто потому, что умела считать.

«Интересно, сколько еще таких самородков пропадает в этой стране?» – подумал он.

Глава 3. Княгиня

Через неделю завод задышал.

Алексей работал по восемнадцать часов в сутки. Вместе с Петром они перебрали печи, выяснили, что две из трех можно восстановить. Сырье – песок, соду, известняк – удалось выменять у местного купца на обещание расплатиться готовой продукцией.

Купец Гринберг был человеком старой закалки – седой, с длинной бородой и хитрыми глазами, в которых читался многовековой опыт торговли. Его лавка в Нижнем Новгороде была настоящим складом чудес: от английских станков до персидских ковров.

– Господин Волков, – он встретил Алексея с подобающим уважением, но без подобострастия. – Наслышан о ваших… приключениях. Говорят, вы чуть не погибли?

– Было дело, – коротко ответил Алексей. – Мне нужен огнеупорный кирпич. Много.

– Кирпич есть. Но денежки, извините, вперед.

– Денег нет. Но будет продукция. Стекло. Первый сорт.

Гринберг покачал головой.

– Рискованно, барин. Очень рискованно. А ну как не выйдет у вас?

– Выйдет. Я гарантирую.

– Чем гарантируете?

Алексей задумался. Чем он мог гарантировать? Жизнью? Словом? В этом мире слово дворянина еще что-то значило, но он был чужим, непонятным, подозрительным.

– Своей репутацией, – сказал он наконец. – Если я не расплачусь, вы сможете рассказать всем купцам в Нижнем, что я – жулик. И мне больше никто не даст ничего.

Гринберг усмехнулся.

– А вы неглупы, барин. Неглупы. – Он помолчал, потом кивнул. – Хорошо. Я дам вам кирпич. В долг. На месяц. Если через месяц вы не расплатитесь – пеняйте на себя.

– Договорились.

Они ударили по рукам. Гринберг проводил его до двери и вдруг сказал:

– Знаете, барин, я много разных людей видел. Купцов, дворян, чиновников. Но вы… вы другой. Будто не из нашего мира.

Алексей вздрогнул.

– С чего вы взяли?

– Глаза у вас другие. Смотрят не как барин на холопа, а как… как равный. Редкость в наше время.

– Спасибо, Исай Моисеевич. За товар и за… понимание.

– Идите, барин. И помните: месяц.

Княгиня Елизавета Андреевна Воронцова появилась на заводе через две недели, когда первая плавка уже дала результат.

Алексей как раз разбирал завал в конторке, когда Степан влетел без стука.

– Барин! Там это… княгиня приехала!

– Какая княгиня?

– Воронцова. Из Нижнего. У нее земли здесь рядом. Говорят, самая богатая вдова во всей губернии.

Алексей отряхнул руки и вышел во двор. У проходной стояла карета, запряженная парой отличных лошадей. Рядом – верховой в ливрее. Из кареты, опираясь на руку лакея, выбиралась женщина.

Она была… неожиданной.

Вместо ожидаемой величественной дамы в годах перед ним предстала молодая женщина лет двадцати пяти, с тонкими чертами лица и удивительно живыми серыми глазами. Одетая по последней моде – в длинное пальто с меховой оторочкой, в маленькой шляпке с вуалью – она выглядела так, будто сошла с иллюстрации парижского журнала.

– Вы – новый владелец этого… предприятия? – спросила она, окидывая взглядом убожество вокруг. В голосе слышалось легкое презрение, смешанное с любопытством.

– Алексей Волков, – он коротко поклонился. – К вашим услугам, княгиня.

– Наслышана, – она чуть заметно усмехнулась. – Говорят, вы взяли в артель рабочих и кормите их за свой счет. И при этом сами в долгах как в шелках. Любопытная метода ведения дел.

– Лучше кормить работников, чем подавлять бунт, – пожал плечами Алексей. – Экономически выгоднее.

Княгиня удивленно подняла бровь.

– Вы рассуждаете… необычно. Откуда такие мысли?

– Из жизни, – уклончиво ответил он. – Чем обязан визиту?

– Делами, сударь. Моими делами. – Она огляделась. – Здесь есть где поговорить? Не на морозе же стоять.