Quantum Deus

Офис. Коллегиум

Докладывал Эленон, и был он очень серьёзен. Сначала нам показали ролик с охотниками, что взяли у одного из тысяч маленьких полупрозрачных ипсов, которые патрулировали Край. Мы с огромным интересом просмотрели всю героическую эпопею о людях и великанах. Потом нам показали ролики из техканалов Мены и Слышащего, а потом на нас обрушился поток информации. Ипсы Эленона побывали в сотнях поселений людей, ангарных переселенцев, даже великанов. Везде побывал фиолетовый засранец и натворил дел. И мы уже понимали кто. В некоторых поселениях молодёжь местных племен тащила к Краю лианы, шесты и даже лестницы, парни пытались спуститься вниз по отвесному обрыву. Некоторые прыгали в бездну на новые пастбища и поля, иных приносили в жертву ради урожаев. На скалах рисовали изображения ослов, которые стояли на слонах и держали мир, ну или черепах на китах – вариантов было много. Великанов Сатанель подговорил унести у людей женщин и по возможности использовать. Особенно озорничали потомки Лилит. Похоже, мы проглядели буйные народные гулянья.

– Познакомьте, что ли, с коллегой по цеху, – нарушил молчание Эленон, когда поток информации иссяк.

Сатанель не объявлялся. Мы Сатанеля вообще не видели с момента Исхода.

– Ну и что тут такого? – спокойно сказал Оректон. – Нас это как касается? Пусть себе забавляются. Вот с драками кончать надо. Выбьют поголовье.

Мы, в принципе, были согласны с Оректоном. Луксиэлю даже понравились поэтичные прыжки в зелёную пропасть.

– А вы ведь ничего не поняли, техноиды, – вспылил Эленон. – Вы оторвались от корней и забыли основной замысел нашего существования – убить божественную скуку. Напоминаю: люди созданы по образу и подобию Господню и несут в себе ту же искру интереса. Если мы не дадим им возможность заглянуть за Край, достигать, постигать, преодолевать, то они просто обрушатся внутрь себя. Станут жрать, пить, совокупляться, а потом сопьются и вымрут. Вы этого хотите? Господь этого хочет? В кои веки притихла божественная скука – и вот опять? Короче: либо мы им даём экспансию, либо они этот мир выносят. Либо Господь его закрывает, и нас заодно. GAME OVER. И кстати, мы не только слуги Господни – мы ещё и сервисная команда этого мира.

До нас медленно доходило.

– А зачем тогда Сатанель всё это начал? – как-то неуверенно произнёс Флориэль.

– Опять не поняли, квантовые вы мои, – улыбнулся Эленон. – Оставлять всё как было тоже нельзя. Нет рубежей – нет движухи. Край не виден, люди в депрессии, будущего нет. Застой. Вот Сатанель и замутил перестройку. Он же архангел xаоса, флуктуаций, бифуркаций, революций, чёрных лебедей[79] и прочих безобразий. Извините, но претензии по Его ипостасям – к Единому.

Я наконец понял. Если оставить им Край без надежды его преодолеть – они вымрут окончательно. Парадокс Сатанеля-Эленона. Я записал это как эпиграф на папке «Эдем». «Умный оказался паренёк этот Эленон», – с некоторой даже завистью подумал я. Хотя контуров зависти у меня не было. Но самоанализ показал, что специализированное научное образование не даёт полной картины мира. И легко получить по интерфейсу в хорошем обществе.

К Господу взывать не стали, а устроили матричный штурм. Как всегда, первым высказался полковник Оректон. Он предложил расширить плоский мир на пару миллионов любых единиц во все стороны, и пусть себе осваивают, пока Бог не свистнет. А мы пока подумаем. Тут я резко высказался против. Мы должны сделать мир самосущным хоть в какой-то степени, на миллионный блин уйдёт немерено божественной слюны – Господь плевать устанет и снимет проект с довольствия. Луксиэль сказал, что наполнять тупыми фракталами такие пространства – преступление против вкуса. Флориэль предложил:

– А давайте свернём мир в виде полой сферы, с жителями по внутренней поверхности. Световой шар поместим в центре. Можно бегать бесконечно, а выбраться всё равно некуда. Тепличка.

Луксиэлю понравилось. Он сразу стал мечтать:

– А если в центр поставить Орган… какая акустика! И светомузыку можно из шара сделать – зеркальцами обклеить, по вечерам зайчиков пускать…

Оректон буркнул:

– Продырявят. Вылезут наружу. – Оректон начинал понимать людей.

– Куда это? – растерялся Флориэль. Тут он явно не додумал.

Но идея псевдобесконечной поверхности всем запала в матрицы. Луксиэль оживился:

– А если свернуть всё в бублик?

– Тор, – поправил я.

– Ну да, тор. Свернём мир в бублик, расселим пациентов по поверхности, а шар запустим по спирали – через дырку и дальше, наружу, витками по всему бублику.

Его понял только я.

– Будет прикольно. Чумовые виды, закаты, неожиданные путешествия…

– Хватит дурковать! – почти заорал я. – Если прицепить к бублику реальную массу и запустить самогравитацию, то люди свихнутся раньше, чем от экзистенциальной депрессии, а если для жизни, так слюны просто не хватит. Короче: шар – и точка!

И все меня поддержали, даже Луксиэль, хотя и повздыхал немного. Эленон вообще не вмешивался, хотя смотрел на нас подозрительно. Надо было, конечно, спросить благословения у Главного, но хотелось показать психоманту работу профессионалов. Мы на всякий случай не стали сразу работать с реальной массой, а скрутили тензор плотности кривизны[80] из божественной слюны и свернули его в шар. Потом начали натягивать на него старый мир – аккуратно, чтобы не порвать материальную плёнку. Луксиэль тут же обозвал нас презервативщиками. Мы не поняли и не обиделись.

Деревня Ветра

Мена не спала. Её голова покоилась на руке Торга, сопящего рядом, и она ощущала уютное тепло его огромного тела. В тусклом свете уже можно было различить паутину на стене и паука в её центре. Вдруг земля под шкурой, на которой они лежали, задрожала, паук упал на пол шалаша. Потом толчок снизу подбросил их с Торгом и весь шалаш. Торг проснулся и как опытный, матёрый охотник схватил Мену в охапку и выкатился из шалаша. Ветер просто сносил волосы и дул в сторону гор. Этого не было никогда раньше. Деревня просыпалась, и сонные люди выскакивали наружу. Потом река начала раскачиваться в русле, как в деревянном корыте, от берега к берегу и выплёскивать рыбу, которая, казалось, ушла. Мена ощутила пустоту в животе и лёгкость в груди, она как будто поднялась в воздух, а с ней взлетел до колена и ковёр из трепещущих рыб. Потом она упала, и на неё навалился мир и стал душить, дышать стало невозможно, рыбы больше не шевелились. Потом всё прошло, и люди стали собираться в круге.

Раздался пронзительный детский крик. Девочка бежала от края деревни и кричала. Мена посмотрела в просвет между хижинами и похолодела: к деревне шли великаны. Их было много, и шли они неспешно, переставляя огромные, как деревья, ноги. Торг закричал условным криком, и вокруг него стали собираться охотники с копьями и топорами. Сид и Крон, два молодых парня, ухватили свои первые копья и бросились навстречу великанам. Окрики Торга и пронзительные крики матерей их не остановили. Они подбежали и почти одновременно метнули копья в ближайшего колосса. Великан отмахнулся от копий, схватил Сида волосатой ручищей и сжал в кулаке, сквозь его толстенные пальцы брызнула кровь. Мать Сида зашлась криком. Крон успел увернуться и стремглав бросился назад.

– Уходим! – крикнул Торг.

Люди, привыкшие к походам и лишениям, подхватили детей, оружие и побежали прочь, к горам. Сзади шли охотники, прикрывая отход. Великаны вошли в покинутую деревню и разметали шалаши небрежными взмахами. Люди бежали. Великаны шли и быстро нагоняли их. Тогда Торг велел всем бежать дальше, а сам с охотниками остался. Мужчины наклонились и выставили копья. Они знали, что умрут, но попытаются задержать громил.

В тот момент, когда великаны почти настигли горстку мужчин, почва снова вздрогнула. Река заколебалась и подпрыгнула в русле, а потом потекла в обратную сторону. Ветер сменил направление, листья с деревьев сорвались и рухнули вниз, как камни.

У ближайшего великана со звонким хрустом сломалась нога, и он упал вперёд, рыча низко и страшно. Другой сел на землю, глядя на охотников, и его щёки вдруг начали сползать вниз и отваливаться от черепа. Великаны ломались. Падали. Садились. Потом ложились. Потом начинали растекаться по земле мясными блинами. Охотников то подбрасывало вверх, то било о землю. Когда всё успокоилось, мужчины с трудом поднялись на ноги, все в синяках и царапинах.

Йан сломал ногу, Рин – руку. Остальные охотники были целы. Люди деревни ушли недалеко и вскоре вернулись. Две девочки погибли, и остановилось сердце у старика Слышащего. Люди долго сидели в тишине, прислушиваясь к земле, ожидая новых толчков. А потом пошли в деревню. Раненых несли на руках. Люди с ужасом посмотрели на кровавые мясные кучи, оставшиеся от великанов, и пошли вверх по реке, которая вчера ещё текла вниз.

Земля

Все мы и примкнувший к нам Сатанель собрались на Седьмой струне и смотрели вниз – туда, где проявлялся шар свернувшегося мира. Он светился в темноте уютным голубым светом. – Земля… – прошептал Луксиэль, и мы с ним молча согласились.

Всё шло славно и штатно, пока шар вдруг не начал пульсировать. Он то набухал, то сжимался, наливался густым синим, становился почти белым. Частота пульсаций быстро росла. Земля вошла в резонанс. Эленон с Флориэлем даже попятились назад по струне. Могло и бабхнуть. Мы с Оректоном бросили взгляд на индикатор симулятора гравитации и обомлели: значение прыгало в такт пульсациям. Этого не могло быть. Это же наш проект. Он под полным контролем. Без нас ничто не может меняться! Но система явно пошла вразнос. Мы уже ничего не могли сделать. Только молчали и беспомощно смотрели на судороги Земли. Но постепенно пульсации затихли. Земля вздохнула в последний раз и замерла. Она явно увеличилась в размере. Слюнная симуляционная постоянная гравитации теперь существенно превышала приблизительно установленную мной в начале процесса.

Мы с Оректоном начинали просчитывать эту непонятную самодеятельность, когда Эленон обернулся к Сатанелю:

– Поздравляю, коллега. Вы включили людей в контур обратной связи по настройке этого мира. Как вам это удалось и, главное, зачем?

– С Божьей помощью, конечно, – ответил Сатанель. – Им ведь тут жить. Не нам решать, как людям лучше.

– Идиот! – заорал я. – Это же мировые константы! Это святое! Их в руки каждому давать нельзя, только доверенным лицам! Иначе натворят – Бог ногу сломит!

Оректон явно собирался настучать Сатанелю по структуре. Флориэль был готов его поддержать. Хрупкий Луксиэль попытался соскочить со струны. Измерение накалялось. Всё шло к первому архангельскому мордобою.

Господь уберёг от греха. Он стряхнул нас со струны, всех разом, и сгрёб божественной дланью в Высокий Офис. Всевидящий задумчиво смотрел на величественный голубой шар, окружённый свитой из бесчисленного множества праздничных огоньков, а тот осенял тьму торжествующим голубым светом. Мы затихли. И тоже смотрели на Землю. Посмотреть было на что.

Оректон нехотя смирился, и мы завершили ещё один этап творения инженерной доработкой. Он соорудил вокруг Земли чёрную сферу Оректона из чистого ноксалита. Луксиэль, к которому Оректон относился с какой-то даже нежностью, развесил на сфере причудливые гирлянды огней – они складывались в угадываемые фигуры. Потом он прикрепил к сфере дневной и ночной светильники, назвав их Солнцем и Луной. Сферу раскрутили, звёздный купол побежал над Землёй, а Солнце с Луной, увлечённые общим ходом, ещё и медленно ползли по своим кругам: одно задавало времена года, другая – фазы и приливы.

Сфера начала опрокидываться, а орбита Солнца начала съезжать набекрень. Удивлённый Оректон выровнял сферу. Но она снова опрокинулась и вращалась косо. Он позвал меня, и мы пробовали установить неваляшку вместе. Но сфера упорно принимала своё положение. Как будто мир уже решил, как ему лучше. В конце концов Оректон плюнул, щёлкнул пальцем по Солнцу так, что оно закачалось на сфере, и мы пошли бить морду Сатанелю. Мы зажали мерзавца в мезопричинном углу и приступили к дознанию. Сатанель поклялся Всевышним, что на этот раз он ни при чём. Сказал, что всё теперь делается само, по-человечески. Они сами влияют на свой мир. Как это возможно – мы не понимали. Пришлось, скрипя крыльями, поверить. Утешало одно: Новый мир наступил.

Земля. Деревня Ветра

Собрали новый урожай, славно погуляли на празднике Большой Еды. Шкуры на земле ломились от лепёшек, рыбы, мяса, и перебродивший мёд не задерживался в тяжёлых деревянных чашах, шедших по кругу. А когда отгуляли, отплясали и отсмеялись – Торг собрал охотников, и рано утром они ушли в горы. Светало. Солнце теперь вставало с другой стороны, из-за гор.

Йан больше не мог охотиться – нога срослась, но укоротилась. Вместо него взяли юного Крона и ещё двух парней. У входа в ущелье исчез ручей и осталось только сухое русло. Пили из бурдюков. К полудню добрались до Плато Медленных Быков, но громадин на плато не оказалось. Не было и зелёной стены впереди, не было и пропасти. Вместо неё открылся пологий спуск в долину, и ручей стекал в неё из знакомого родника.

Долина распахнулась и вширь, и вдаль и, покуда глаз глядит, была наполнена лугами, лесами и реками. По лугам бродили стада диковинных животных: рогатых, полосатых, лохматых, длинношеих и даже огромных, с носами как бревно, похожих на тех, что Торг видел в Зелёном тумане. Стаи птиц проносились над долиной.

Люди стояли и смотрели на свою Землю.

3

Числа

Опять женщины

Старшие мужчины из племени Дерева и люди Камня обменялись у Скрижалей[81], как всегда, – без счёта, но с обниманием, без меры, но с уважением. Обмен – дело мужское. Может и до драки дойти. Мужчины Камня принесли меха с солью и вяленую рыбу, люди Дерева – кувшины с мёдом, шкуры и редкий корень душегубца. Долго раскидывали пальцы, притоптывали, стучали кулаками в грудь и даже кричали. Но обмен закончили и свалили добычу в две разные кучи. Всё прошло без выбитых зубов, и посему мужчины обоих племён собрались в круг, воскурили травку радости, зажевали кору лёгкой истины и спели, раскачиваясь, старинную обменную песню. Потом постучали друг друга по спинам, гукнули и потащили добычу по хижинам. А там грянул гром…

Жена Кера племени Дерева, женщина с волосами цвета обожжённого угля, по имени Элна, посмотрела на меха с солью и рыбин и нахмурилась. Потом взвизгнула, сбежались и другие женщины, посмотрели и начали причитать, заламывая руки. Кера и остальных мужчин обзывали сынами подкаменной жабы, слизкими корнями и жёлтыми древесными червяками.

– Надули вас, огрызков, провели как детёнышей коровы, всего лишили, нажитого непосильным трудом. И как наши дети теперь выживут?! – выла Элна, и женщины подвывали хором.

По другую сторону Скрижалей Овель, женщина Сура из племени Камня, с волосами цвета тумана, подозрительно обнюхала пахнущие мочой шкуры, осмотрела кувшины с мёдом. Она потрогала каждый из них рукой, облизала пальцы и возопила на Сура приблизительно так же, как Элна на Кера. Женщины на всех языках ругаются одинаково. Смысл был в том, что глупые обломки серого камня были гнусно обмануты подлыми пеньками.

Женщины обоих племён, не сговариваясь, вышли на шум и начали кричать друг на друга: «Ваши обманули!» – «Ваши подменили!» – «Это вы жадные!» – «Это вы тупые!» – а потом и вовсе сошлись в рукопашную. Летели обрывки волос, шкур, ногти чертили кровавые следы на лицах, визг распугал птиц и тушканчиков на два взора вокруг. Размягчённые травками и корками мужчины не сразу сообразили, что делать, но, когда сообразили, бросились разнимать извивающихся и брызгающих слюной самок. В какой-то миг показалось, что и они вступят в схватку, но сказалась травяная лень, и до смертоубийства не дошло.

Ещё долго из шалашей слышались крики жалобы, всхлипывания, а потом все затихли. Наступила ночь, уставшая, тёплая, пахнущая дымом и стыдом. И этой ночью в сон каждой из женщин пришёл он – не один, но как будто один. У Элны он был стариком с выжженным лицом, а у Овель – черноволосым мальчиком с глазами как бездна. Они не говорили словами. Они показывали: вытягивали палочки и камешки, складывали по два, по три. На чёрной стене один рисовал светом кружочки и завитушки, а другой рисовал клинышки.

Один, два, три. Потом пришельцы шептали: мера, счёт, справедливость начинается до обмена. Утром женщины встретились у Скрижалей – без мужчин. Самцы дрыхли. Блондинка и брюнетка сели напротив друг друга.

Овель бросила на землю камешки и нацарапала что-то рядом клинышками, Элна бросила палочки и тоже нацарапала что-то на земле завитушками. Расцарапанные лица опять нахмурились, глаза загорелись злым огнём. Казалось, женщины снова вцепятся друг другу в волосы. Но они ещё раз посмотрели на камушки, палочки и надписи. Элна убрала две палочки, стёрла и нарисовала новую завитушку. Потом они выложили камешки против палочек и надписали клинышками и завитушками. И не было лишних палочек и камешков. Тут они рассмеялись. Женщины поняли, что и клинышки, и завитушки означают одно и то же. И теперь они могут сосчитать.

Они вытащили из шалашей весь обменный скарб, пересчитали. Камни вернули пару шкур, а Деревья отдали мешочек с солью. Оно того, конечно, стоило. Но у женщин своё представление о справедливости. Восстановив оную, женщины тотчас стали подружками, открыли горшочек мёда, выбрали рыбин пожирнее и стали болтать о последних фасонах бычьих шкур.

Когда помятые, зевающие мужчины вышли из шалашей, в кругу дружно сидели их вчерашние боевые самки, в синяках и царапинах от драки, распивали мёд, ели рыбу и счастливо смеялись. Между ними сновали босоногие дети и обсасывали брошенные рыбьи хвосты и плавники. Мужчины почесали волосатые затылки. Ну кто их поймёт, этих женщин?

Эленон, который рассылал тьмы своих крылатых ипсов по всем племенам и весям, при массовой обработке информации выделил в потоке странный локальный всплеск. Он изолировал его, тщательно изучил деревянно-каменный ролик и задумался. ЧИСЛА. Это были числа. Но женщины… Обе и сразу – как это возможно? Эленон просмотрел ночные логи и усмехнулся. Опять Сатанель.

Он подумал и не стал докладывать Кассавелю. В конце концов, чего хочет женщина – того хочет Бог. Но с Сатанелем перемолвиться всё же стоило. Зачем он выдал женщинам разные системы написания чисел? Проказа очередная или смысл какой-то имелся? Смысл имелся. Сатанель понимал: пора. Люди, несмотря на весь заложенный потенциал, слишком быстро впадают в благостную выживаемость, даже если при этом ужасно страдают. Их всё устраивает, особенно мужчин. Надежда на женщин: только у них есть внесистемная женская логика, только они способны проесть мужчинам вход в мозг числами, скидками, покупками и справедливостью. Это надёжный путь (так знание не пропадёт), но давать числа одной женщине очень опасно: это война. И не факт, что победит вочисливленное племя. Дать числа с одинаковым написанием – тоже риск. Это как две одинаковые шкурки на женщинах на празднике урожая: последствия непредсказуемы, возможна гибель всех носителей чисел вместе с племенами. Решение: дать две формы записи, для блондинок и брюнеток, и у каждой будет твёрдое убеждение, что её числовая шкурка точно лучше. Так числа ушли в жизнь.

Племена собрали пожитки и разошлись в разные стороны от Скрижалей. Навсегда. Племя Камня ушло туда, куда падала самая длинная тень от деревьев, – в землю глины, кирпича и угловатых слов. И пошли от них народы, которые возводили храмы, считали зерно и время, вырезали долги клинышками на глиняных табличках. Племя Дерева пошло в ту сторону, где Солнце рождается из тёплого пара и птиц, где числа прячутся в пряностях и узорах, а древние гиганты с длинными носами когда-то держали на себе землю. И их народы считали звёзды, вычисляли колебания светила от давнего щелчка Оректона и записывали числа дивными завитками, похожими на танец.

Столбики Чжэу Лянь

Канцелярия зерновых подсчётов провинции Жаочжоу утопала в пыли свитков. У входа висел плакат, на котором иероглифы «порядок» были выведены с такой неотвратимостью, будто держали всё это здание. На верхнем этаже господин Тан Сюнь топал в мягких войлочных башмаках и требовал:

– Итог в трёх строчках! Сначала – сбор, потом – раздача, потом – остаток! И быстро – мы уже опаздываем с отчётом! Лянь, а тебя, ленивец, уже ждут розги из молодого бамбука. Побереги задницу!

Этажом ниже Чжэу Лянь ещё ниже склонился за низким столиком, кисточка из заячьего меха замерла над листом бумаги, а на конце её повисла капля туши. Рука дрожала, и Лянь с ужасом думал, что если капля сейчас упадёт на бумагу, каждый лист которой стоил больше, чем его месячное жалованье, то розгами он не отделается. Остальные писари приподняли головы и с интересом наблюдали за каплей. К их разочарованию, капля не упала. Лянь вернул её в чернильницу, вздохнул с облегчением и возблагодарил Небо.

Худенький и маленький, с детским личиком, Лянь числа знал и любил с малолетства. Он гладил пальцами деревянные дощечки с числами в доме отца, который тоже был писарем, и дед его тоже был писарем, и Лянь тоже стал писарем. Числа под его пальцами оживали, будто лица, и он шептал:

– Один – это линия на песке.

– Два – пара башмачков.

– Три – стопка лепёшек.

– Четыре – окошко с занавесками.

– Пять – человек, раскинувший руки и ноги.

– Шесть – домик с крышей и ножками внизу.

– Семь – мотыга трудолюбивого садовника.

– Восемь – лесной шалаш.

– Девять – крючок для рыбалки.

Он складывал их в строчки или в столбики, и получалась история. Тогда он звал сестру и, не глядя на дощечки, рассказывал ей, как жил-был человек, который любил работать в саду, раскинув руки, чтобы обнять все растения. Однажды утром он нашёл у своего домика с ножками целую стопку волшебных лепёшек. «Как удивительно!» – воскликнул садовник и взял свою любимую мотыгу, чтобы пойти работать в огород. После работы он решил поделиться лепёшками. Пару штук он отнёс соседу в лесной шалаш. Вернувшись, садовник посмотрел в окошко с занавесками и увидел, что у него осталось ровно столько лепёшек, сколько створок у окна! Сестра смеялась, хлопала в ладоши, и Лянь чувствовал себя даоши[82] чисел.

Он вздохнул и понял, что не успеет с отчётом. Сложить все груды чисел ему было не под силу. Тогда он закрыл глаза, как в детстве. Вспомнил дощечки в доме отца, где числа шли в аккуратных вертикальных рядах. Лянь уже не слышал, как сверху топал Тан Сюнь. Свитки лежали кучей, иероглифы плыли у него перед глазами. И он стал брать их и выстраивать в вертикальные ряды. В левый столбец помещал единицы, правее – десятки, ещё правее – сотни, потом и тысячи. Ниже вписывал строчку из следующего свитка. Он складывал цифры в каждом столбце и, если сумма становилась больше девяти, добавлял новую строчку и записывал единичку в столбец левее – перенос.

Он больше ничего не видел и не слышал. Всё быстрее перебирал свитки и рисовал числа в столбик, не отозвался на оклики писцов, и тогда один из них сбегал наверх за господином Тан Сюнем. Тот нехотя спустился вниз и уже раскрыл рот для начальственной брани, но вид невменяемого писца за странным занятием настолько его поразил, что он просто молча смотрел за действом. Как и остальные писцы. Лянь закончил, очнулся, высушил листы веером и протянул их Тан Сюню. На листе красовался стройный итог: сбор, раздача, остаток. Три строки.

Тан Сюнь недаром был императорским чиновником: дуракам место на рисовых полях. Он повернулся к застывшей команде и велел всё пересчитать. Отложили даже главный отчёт. Одиннадцать писарей два дня и пять раз пересчитывали свитки бывшего ленивца. И трижды получили тот же результат, что и на бумаге Ляня.

На рассвете Тан Сюнь соскочил с лежанки, надел парадный халат и отправил гонца к своему начальнику – господину Ли Чжи, главному смотрителю казённых складов провинции. Спустя два часа он уже ехал сам в крытой повозке, запряжённой двумя мулами. В деревянном ларе лежал аккуратно свёрнутый свиток с записями Ляня, а рядом – дощечка с наглядным методом. Он лично повёз это в Кайфэн, столичный город округа, где заседала областная администрация. Ли Чжи, человек строгий, но любознательный, выслушал Тан Сюня и усмехнулся:

– Что ж, если даже ты понял – возможно, и я пойму.

Начальник нахмурился, вчитался и позвал своих помощников. Через три дня он вызвал посланника императора. Через месяц свитки Ляня уже лежали на письменном столе во Дворце Календарей. Император Жэньцзун[83] из династии Сун любил порядки, цифры и новые методы. Он велел переписать способ Чжэу Ляня в «Книгу Управления Провинциями», и с тех пор многие деревни впервые узнали, что зерно можно считать не только на глаз и не только по совести, – так что теперь украсть не получится.