Трон. Расчет. Книга 1

Ярослав Комиссаров

Трон. Расчет. Книга 1

ГЛАВА 1. Александр.

Море не замолкало. Серый песок западных берегов скрипел под сапогами — мелкий, как мука, забивался в сочленения доспеха, царапал горло. Запах соли и гнилых водорослей. Ветер с моря таскал клочья тумана.

Александр стоял на гребне дюны. Багровый плащ бился о бронзовые пластины панциря. Туника под железом пропотела и высохла так много раз, что соль выступила белыми полосами по швам. Соль разъедала трещины на губах. Каждая — как нитка, втянутая в рану. Плащ тяжелеет от пота и морской воды: за день высыхает трижды, за ночь — трижды намокает. К утру ткань становится жёсткой, как кора. Полгода — загонять пиратов по дельтам, выкуривать из камышей, добивать в болотах. Несколько раз казалось — кончено. Они появлялись снова.

Внизу, на плоской косе, где суша сжималась между дюнами и приливом, стояли три когорты. Тысяча двести багровых плащей, щиты сомкнуты, дротики на плечах, лица пустые.

Трибун Максимилиан поднялся на гребень. Крупный, тяжёлый, с бычьей шеей. Плащ сидел небрежно — застёжка сбита, край мокрый от вина. От него пахло южным — густым, тёмным, не местной кислятиной. Он достал медную флягу, глотнул, облизнул губы.

— К полудню выползут, — сказал он. Говорил лениво, но глаза цепкие. — Прилив уйдёт. Оставит сорок шагов песка. Узкое горло. Их же столкнёт.

— Ждём.

— Хорошее вино кончается, — Максимилиан убрал флягу. — Ещё седмица такой жизни — буду пить лошадиную мочу.

— Ты пил и хуже.

— В школе. Я был молод и глуп. Теперь старше и глупее.

Он хлопнул Александра по плечу. Тяжело, по-братски. Александр не шелохнулся.

— Слышу барабаны, — сказал Максимилиан. Усмешка сошла. Выпрямился.

* * *

Пираты появились из леса, когда солнце прошло зенит. Тёмная масса гудела: голые торсы, мокрые от пота и морской воды, секачи, топоры, крючья. Били в барабаны. Выли.

— Первая линия, — сказал Максимилиан. — Дротики.

Сотня дротиков легла на плечи.

— Залп.

Воздух лопнул. Свист оборвался глухим стуком. Наконечники пробивали щиты, железные древки гнулись и застревали. Щиты становились обузой — тяжесть оттягивала руки. Пираты выли, пытаясь выдернуть древки. Кто-то бросал щиты. Кто-то падал.

— Вторая линия. Залп.

Ещё сотня. Песок покрылся тёмными пятнами.

— К бою.

Щиты сомкнулись, короткие мечи выдвинуты из-за края, остриё на уровне паха.

Пираты врезались. Удар отдался в спины задних рядов. Стена дрогнула, устояла. Передние легионеры не рубили. Укол снизу — в живот, в пах, в подмышку. Выдернуть. Шаг. Ещё укол.

Давка была полной. Между щитами и голыми телами не осталось зазора. Задние ряды легионеров упирались в своих, передние давили вперёд, потому что остановиться значило умереть. Песок под ногами превратился в месиво из крови, морской воды и растоптанной плоти. Подошвы скользили. Каждый шаг давался с трудом. Воздух в давке был густой, тёплый, пах железом и страхом, и чем-то ещё — тем, что выходит из человека, когда его тело ломается. Кишки, моча, говно. Запах, к которому нельзя привыкнуть, даже за полгода.

Звук сливался в сплошной гул. Скрежет железа о железо, треск древков, хриплый рёв. Пираты лезли по головам своих, цеплялись за плечи, падали на штыки. Задние напирали, не видя, что впереди, и давили раненых.

Руки легионеров тяжелели от щитов. Пот заливал глаза, жёг, слепил. Дыхание сбивалось — лёгкие хватали воздух, пахнущий кровью и потом. Но линия работала. Укол. Выдернуть. Шаг. Механизм, в котором не было места мысли.

Сталь чавкала. Пираты лезли по щитам, рубили секачами, цеплялись крючьями. Легионеры молчали. Работали.

Правый фланг дрогнул. Песок там был рыхлым, мокрым — ноги скользили. Щель на два щита. Пираты хлынули.

Огромный мужик с бритым черепом перепрыгнул через первый ряд. Топор обрушился на легионера рядом с Александром — молодого, веснушчатого, из назначенцев. Топор вошёл в ключицу. Хруст. Кровь брызнула на наплечник Александра. Тёплая.

Пират выдернул топор. Шагнул к Александру.

Лицо окаменело. Руки заледенели. Дыхание выровнялось до неестественности.

Слева, вне строя.

Ратибор влетел в прорыв без шлема. Грязные волосы слиплись от пота и чужой крови. Короткий легионный меч — снизу, под челюсть, в мягкое горло. Ратибор упёрся ногой в грудь дикаря. Провернул. Хруст кости. Тело рухнуло.

Ратибор сплюнул тёмную слюну. Вытер лицо рукавом.

— Шаг назад, господин легат, — сказал он. — Тут скользко.

— В строй, легионер. Держи позицию.

Ратибор оскалился. Шагнул к своим. Не поклонился.

Строй сомкнулся. Фланг выровняли. Через полчаса пираты побежали.

* * *

Командная палатка была низкая, войти можно было только согнувшись. Пахла дубом, медью, хвоей и кислым потом, который въелся в ткань за полгода. Жаровня тлела в углу, и дым её висел под потолком синей пеленой. На складном столе — карты, пергамент, медный кувшин с гравировкой и два кубка. В углу — свёрнутый плащ вместо подушки, сапоги сушатся у жаровни, и от них идёт тяжёлый запах кожи и соли.

Максимилиан пил из кубка. Развалился на складном стуле, вытянул ноги. Сапоги расстёгнуты, носки в песке.

— Шесть месяцев, — сказал он. — Три сражения. Два рейда по болотам. Восемьдесят три человека в землю. — Он покрутил кубок. — Знаешь, сколько это стоит казне?

— Знаю.

— А знаешь, сколько стоит мне? — Он глотнул. — Два кубка этого в день. Раньше хватало одного. Через год буду пить из ведра.

Александр молча смотрел на карту: береговая линия, изрезанная устьями, пиратские гнёзда в дельтах.

— Здесь, — он ткнул пальцем. — Следующий поход. С флотом. Зачистить дельты, сжечь верфи.

— Флот, — Максимилиан покатал слово. — Красивая мечта. Кто заплатит? Казна пуста, как бочка в храме. Банк даст под процент — тогда Роги сядет на шею и будет чесать пятки.

— Роги сядет туда, куда я укажу, — сказал Александр.

Максимилиан усмехнулся и хлопнул кубком по столу.

— Вот это я люблю. Вот за это я с тобой и хожу. — Он налил ещё. — Хочешь?

— Нет.

— Правильно. Пей воду, ешь кашу. Будешь жить долго. А я поживу весело и помру молодым, — Максимилиан рассмеялся. Громко, для всех. Глаза на секунду встретились с глазами Александра — и в глазах улыбки не было. Александр моргнул — улыбка вернулась, словно и не уходила.

Перепил вчера.

Максимилиан откинулся на спинку.

— Люди ропщут. Хотят домой. Скоро Праздник Лета, а мы тут в болотах увязли. Ещё седмица — и начнут дезертировать.

— Праздник встретим в походе. Домой вернёмся, когда дельты будут выжжены, — сказал Александр.

Максимилиан открыл рот, чтобы ответить.

Полог палатки откинулся. Гонец — молодой легионер, мокрый от пота, с красными глазами от бессонницы. В руках футляр из просмолённой кожи. Печать багрового воска — императорская.

— От его величества Императора. Срочно.

Максимилиан хмыкнул — тихо, себе в кубок.

— Срочно, — повторил он. — У императоров всё срочно. Даже когда они умирают — срочно.

Гонец покраснел, но не ответил.

Александр взял футляр, сломал печать большим пальцем, развернул свиток.

Челюсть свело. Пальцы впились в пергамент, тот хрустнул.

Максимилиан поставил кубок. Усмешки не было.

Александр свернул свиток.

Максимилиан смотрел на него — прямо, без усмешки. Трибун умел считать. Когда счёт сходил к нулю, он переставал шутить.

— Я помню, как нас учили в школе, — сказал он. — Держи легионы близко, когда старик кашляет. Ты помнишь?

— Помню.

— Так вот. Я держу.

Говорил трезво.

— Выступаем на рассвете. В столицу.

— Пираты?

— Пираты подождут.

Максимилиан встал, застегнул сапоги, поправил плащ. Вышел. Ни одного лишнего слова.

* * *

Костры горели ровными рядами. Лагерь стоял по уставу: рвы нарезаны, частокол выставлен, палатки ровными квадратами. Между рядами ходили дозоры. Пахло копчёным салом, кашей и хвоей.

Александр вышел из палатки без плаща и панциря. Туника, пояс, ножны. Подошёл к ближайшему костру, где ели центурионы, и сел на чурбак.

— Вкусно? — протянул руку к котелку.

Центурион дёрнулся и опомнился. Александр зачерпнул кашу деревянной ложкой. Лук, пшено, кусочки солонины.

— Потери? — спросил он.

— Двенадцать, — сказал центурион. — Двадцать раненых. Трое тяжёлых.

Александр кивнул — ложка соскребла дно.

— Найди легионера, который заколол верзилу рядом со мной. Третья манипула.

Центурион ушёл и вернулся через минуту. Ратибор стоял перед костром, переминаясь с ноги на ногу. Волосы мокрые, лицо обтёрто рукавом.

— Садись, — сказал Александр.

Ратибор сел на чурбак.

— Имя?

— Ратибор. Третья манипула, вторая центурия.

— Ратибор. Ты нарушил строй.

Молчание.

— Бросил позицию. Бежал к командиру без приказа. Оставил щит.

— Так точно.

— Если бы строй рухнул, тебя бы судили.

— Так точно.

Александр зачерпнул из котелка, протянул ложку. Ратибор замер.

— Ешь.

Ратибор взял ложку и ел жадно, не жуя.

— Ты спас мне жизнь. И ты бросил строй. Оба факта верны. Я не забуду ни одного.

Ратибор проглотил.

— С завтрашнего дня ты в моей личной охране. Дорога в столицу долгая. Мне нужны люди, которые действуют, когда другие думают.

— Слушаюсь.

Ратибор ушёл. Александр поднялся, кивнул центуриону. За спиной шептались: легат ел из общего котелка. Легат был свой.

* * *

Ночью факелы чадили на берегу. Легионы стояли стеной, море затихло.

Вождь пиратов стоял на коленях. Голый, руки связаны за спиной. Тело в шрамах — от прошлых боёв, от прошлой жизни. Лицо разбито. Глаза живые.

Александр стоял перед ним.

— Империя предлагает милосердие, — сказал он. — Но милосердие требует покорности.

Вождь захрипел. Засмеялся. Булькая кровью.

Александр наклонился. Близко. Трещины на губах, запах гнили изо рта.

— Кровавый орёл.

Максимилиан отдал приказ. Центурия принесла два свежих бревна. Вождя положили лицом вниз. Руки привязали к брёвнам.

Палач-центурион снял плащ. Руки толстые, в шрамах. Тяжёлый тесак. Он обхватил рукоять обеими руками, дышал тяжело, через нос. Пот выступил на лбу.

Первый удар — по позвоночнику. Вождь взвыл — и сразу замолк, потому что тело уже не слушалось. Из-под него потекло — тёмное, тёплое, с запахом, который перебил даже кровь. Песок впитал. Легионы молчали.

Александр отвернулся. Поднял с земли пояс вождя. Тряпьё, пропитанное потом и рыбьим жиром. Он перебирал его, как хозяин, разбирающий бельё.

Своё правило: не смотреть, когда работает палач. Лицо оставалось ровным. Только дыхание — дыхание приходилось держать. Ровным. Усилием.

Желудок свело — не от вида крови, от запаха каши, который донесло от костров. Он не ел с утра. И сейчас, после всего, думал о каше. О тёплой, с кусочками солонины.

За спиной работал палач. Тесак вошёл у лопатки. Он отделял мышцы от рёбер, пыхтя через нос. Пот катился по его лицу, капал на песок. Хрящи поддавались с влажным хрустом. Кровь текла по серому песку, чёрная в свете факелов. Запах свежей крови поднялся густо, смешался с морской солью.

Тысяча двести человек стояли тихо.

Рёбра ломали снаружи. Отгибали. Александр нашёл в тряпье кольцо. Не железо. Золото. На печатке — змея. Банк Велигора. Дикари не носили золото юга. За спиной хрустело. Палач ломал рёбра одно за другим.

Лёгкие извлекли — мокрые, тёмные. Разворачивали на спине, как крылья. Вождь дышал. Лёгкие вздувались на ветру. Булькающий хрип шёл из разорванной спины — воздух проходил через мокрую ткань, через кровь, через разорванную плоть.

Александр вытер кольцо о плащ. Спрятал в мешочек. Распрямился.

Максимилиан подошёл. Посмотрел на вождя — на разорванную спину, на лёгкие, которые ещё вздувались на ветру.

— Красиво получилось, — сказал он. — Жаль, что не при жизни.

Александр не ответил.

— Сжечь мёртвых, — сказал он. — Выступаем на рассвете.

* * *

Утром туман с моря был серый, сырой.

Лагерь сворачивали: рвы засыпали, частокол вытаскивали, палатки убирали в тюки. Лагерь исчезал.

Багровые плащи выстроились колонной — четыре в ряд. Скрип кожи, стук подкованных сапог.

Золотое кольцо лежало в мешочке, тяжёлое, тёплое от тела.

Кольцо Банка на руке дикаря, на Свинцовом море.

Александр ехал впереди на гнедом мерине. Ратибор шёл позади, пешком, — меч на поясе, травинка в зубах. Колонна уходила на восток, и море затихало за спиной.

ГЛАВА 2. Герман.

Тина поднималась от озера невидимым паром — густым, тяжёлым, с привкусом гнили и стоячей воды. Зима не ушла с берегов, а лишь отступила в камыши, притаилась под корягами, и лёд по краям ещё держался ломкой коркой, которая проседала под пальцем, если нажать. Герман сидел на складном кресле, слуги вынесли его на берег и установили на утоптанной площадке между двумя старыми дубами, и смотрел на серую воду, которая не двигалась — словно озеро замерло вместе с зимой, ожидая, когда ему позволят ожить.

Лагерь раскинулся на холме за дубами — три десятка палаток из промасленного полотна, серых от пыли дороги. У костров суетились слуги, вертели вертела, с которых капал жир, шипевший на углях. Лошади стояли привязанными к кольям — тяжёлые боевые кони с заплетёнными гривами, рядом с ними — охотничьи, лёгкие, вздрагивающие ушами на каждый звук. Псарня лаяла у края лагеря — свора борзых, тонконогих, жадных до крови, рвалась на поводках, чуя добычу. Дым от костров стелился низко, прижатый к земле ветром с озера, и пах горелым можжевельником и конским потом.

Медвежий плащ давил на плечи, холод пробирался под мех, забирался в спину, в поясницу, в левое колено, которое ныло тупой, нудной болью. Боль жила в нём давно, съела суставы, выела ходы в позвоночнике, и он привык, как привыкают к шуму реки за окном: замечаешь, только когда замолкает. Но она не замолкала никогда. Лишь меняла голос — то тише, то громче, в зависимости от влажности и того, сколько времени прошло с последнего глотка.

Фляга лежала во внутреннем кармане, прилепленная к телу. Собственное тепло, возвращённое металлом, грело бок. Два часа с последнего глотка. Ещё час. Император терпит. Император всегда терпит, потому что император не может позволить себе быть слабым перед теми, кто ждёт его слабости, а ждут — все: сыновья, сестра, банкир, церковник, каждый, кто стоит достаточно близко, чтобы увидеть, как трясутся руки.

За спиной гомонила свита — слуги, егеря, советники, которые приехали на охоту и теперь ждали, пока император соизволит встать и пойти к собакам. Охота. Он не собирался охотиться. Он собирался говорить с сыновьями, и разговор этот был тяжелее любого зверя, которого можно загнать.

На том берегу, далеко, в кустах, рвала добычу свора императорских борзых — гонкий, захлёбывающийся лай катился по воде, и Герман вбирал его, как вбирают шум, который не имеет значения. Собаки. Звери. Кровь. Ему хватало крови и без собак.

Столько лет прошло. А он всё ещё слышал этот хрип. Брат — только имя, лицо стёрлось, остались только руки на древке и вода, холодная, как стекло. Они плыли на лодке — двое, без слуг, без свидетелей. Брат говорил что-то о земле, о том, что отец делит удел несправедливо. Герман слушал и кивал. А потом — весло в руках. Удар. Не рассчитанный, не холодный — сорвавшийся, как сучок с ветки. И хрип. Брат захлёбывался водой, а Герман держал его за плечи, чтобы не вынырнул. Держал, пока хрип не стих. Потом — отпустил. Тело ушло вниз, в серую воду, и всплыло только через два дня, у другого берега, раздувшееся, чужое.

Егерь подошёл сбоку — молодой, с рыжей бородой, из новых, — и протянул кубок. Герман взял, не глядя, отпил. Тёплое, кислое вино. Не помогло. Он знал, что не поможет. Ничто не помогало, кроме мака, а мак стоил дорого — ясность ума за несколько часов покоя. Он поставил кубок на низкий стол, рядом с креслом, и сказал, не поворачивая головы:

— Пошли за принцами. Пусть подходят. Без свиты. Ко мне.

Егерь убежал. Герман остался один: руки на подлокотниках слегка подрагивали, ныло колено, запах тины не уходил — густой, тёплый, въевшийся. Серая вода застыла.

Он думал о том, как будет говорить. Слова — какие слова? Он не знал. Тридцать лет на стуле. Тридцать лет указов и приговоров. А он не знал, какие слова найти для сына, которому собираешься сказать: ты — не наследник. Ты — не достоин. Империя — не твоя.

Пот выступил на лбу — крупный, холодный, как всегда, перед приступом. Он вытер его тыльной стороной ладони, поморщился. Ждал.

Александр подошёл первым. Мальчик вырос. Не мальчик. Сорок лет. Легат. Командир когорт, который полгода гонял пиратов по Свинцовому морю и вернулся с победой, с молвой, с любовью легионов. Он шёл от лагеря ровным, привычным шагом — без плаща, без доспеха, в простой тунике тёмного цвета с поясом, на котором висел меч, и эта простота была не напускной, не показной: он носил её, как носят вторую кожу. Волосы острижены коротко, по-солдатски. Лицо — загорелое, обветренное, с линиями, которых не было пять лет назад. Линии — от ветра, от соли, от бессонных ночей.

От него пахло солнцем и солью — той солёной водой, что остаётся на коже после долгого дня в море. И ещё — кожей, нагретой доспехом, которую не успели отмыть. Чистый запах. Живой.

Он пришёл с войны. А я — с берега. Где сижу и жду, когда мак отпустит.

Он остановился в трёх шагах. Поклонился — в меру, ровно, как кланяются отцам, а не императорам.

— Отец. Ты звал.

— Сядь, — сказал Герман.

Александр сел на походный стул, который слуги поставили рядом с креслом. Спина прямая, руки на коленях, но не напряжённые — спокойные, живые. Он смотрел на озеро, на лёд, на камыши, и в его лице не было ни напряжения, ни ожидания. Просто — ждал. Герман завидовал этому терпению. Или — боялся его. Не мог разобрать.

Потом подошёл Олаф, и Герман почувствовал его раньше, чем увидел. Шаркающие шаги, тяжёлые, неровные. Запах — кислое вино, которого было слишком много, и под ним — приторный, тошнотворный, липкий, который не перебивало ничем. Мак. Герман стиснул зубы. Олаф вынырнул из-за дуба, спотыкаясь о корень, с мехом вина в руке — тёмным, кожаным. Плащ расстёгнут, туника мятая, волосы сальные, прилипшие ко лбу полосами. Глаза — мутные, бегающие, с красными прожилками.

— Звал? — он плюхнулся на траву у ног Германа, вытянул ноги, глотнул из меха. Вино потекло по подбородку, он не стёр. — Я был на охоте. Собаки взяли след, я хотел…

— Собаки подождут, — сказал Герман. — И ты подождёшь.

Олаф дёрнул плечом, глотнул ещё. Не спросил разрешения. Герман смотрел на него — на дрожащие пальцы, которые обхватывали мех, на потную шею, на сальную прядь, которая висела над глазом. Старший сын. Первая кровь. Тот, кому он должен был передать стул.

Боль прострелила спину, и Герман поморщился, потёр поясницу, сжав зубы так, что заныли дёсны. Он вытер лицо рукавом — грубо, как солдат, не как император.

— Я позвал вас не для охоты, — сказал он. Помолчал. Сглотнул. — Я принял решение. На празднике Лета объявлю перед советом.

Олаф поднял голову. Мутные глаза чуть прояснились — сквозь вино и мак пробивалось что-то живое, настороженное.

— Какое решение?

— О наследнике.

Олаф выпрямился. Мех замер у рта. Вино потекло по подбородку — он не заметил.

— Трон, — сказал Герман, — переходит к Александру.

Тишина стала плотной, как вата, в которой вязнут звуки. Где-то у берега треснул лёд — коротко, сухо, как перелом кости. И снова тишина. Только далеко, на том берегу, ещё лаяли собаки, и их лай доходил сюда слабым, тонким эхом, как крик с того света.

Олаф медленно встал. Мех выскользнул из руки, упал в траву. Вино потекло по земле — тёмное, как разбавленная кровь.

— Ты не можешь, — Олаф дёрнулся. Лицо налилось сизым. Руки взметнулись. Крик вышел петушиным. — Я — старший. По крови. По закону. По Завету. Ты не можешь отдать…

— Закон говорит, что император выбирает, — перебил Герман. — Закон говорит, что воля императора — воля Отца. А закон говорит, что ты, Олаф, не сядешь на этот стул. Не сядешь — потому что убьёшь себя на нём. И нас всех заодно.

Я говорю ему закон. А сам нарушил его пятьдесят лет назад. Когда брат был старше. Когда я был моложе. Когда весло было в моей руке.

Олаф зашипел, отступил на шаг, спина вжалась в ствол дуба, подбородок прижался к груди, глаза забегали — от отца к брату, от брата к озеру. Так он выглядел всегда, когда его прижимали: загнанный щенок, который знает, что его ударят.

— Я — твой сын, — прошипел он. — Кровь. Твоя кровь. А он? — палец ткнул в Александра, который сидел на стуле и не шелохнулся. Будто его тут не было. — Что он сделал? Побил дикарей? И ты отдаёшь ему…

— Он тоже моя кровь и я отдаю ему трон, — Герман поднял руку, пальцы дрожали, он сжал кулак — дрожь спряталась внутри. — Потому что ты пустишь Империю по ветру. Ради мака. Ради обиды. Ради ничего.

Олаф задохнулся. Рот открылся, закрылся. Крик застрял в горле. Он смотрел на отца — широко, мутно, с обидой, которая родилась тогда, когда отец в первый раз отвернулся, в первый раз не похвалил, в первый раз назвал Александра — а не его.

Герман отвёл глаза. Боль в спине ныла, как прибой, ровно, неутихающе. Он потёр лоб — ладонь стала мокрой. Фляга лежала во внутреннем кармане. Ещё полчаса. Потерпит.

— Я видел цену трона, — сказал Герман тихо. — Я знаю, что она делает с кровью. Один удар, и всё. Весло в руках. Брызги. Хрип…

Боль прострелила спину — от поясницы до затылка, как нож между позвонков. Костяшки на подлокотнике побелели. Перед глазами — серая вода, рука на древке, его рука, молодая, сильная, и хрип, который не прекращался, который…

Он зажмурился. Открыл глаза. Олаф стоял, качаясь. Александр сидел, не двигаясь.

— Я не хочу этого для вас, — Герман потёр ноющее колено, стиснул зубы. — Я сделаю выбор. За вас. Потому что вы сами не сделаете. Александр — сядет. Олаф — уйдёт. Живой. С почётом. С землёй. С головой на плечах.

— С землёй, — Олаф засмеялся — дробно, как треск сухих веток. И в этом смехе не было веселья — только желчь и обида, копившиеся годами. — Ты дал Бориславу Север. Герб. Титул. Волчью голову на лазурном поле. Дяде своему — удел, дружину. А мне — твоему старшему сыну — землю.

Имя Борислава легло между ними, как камень, и Герман почувствовал укол — не боли, а чего-то другого, более глубокого, что не имело названия. Дядя, которому он дал Север, чтобы убрать от столицы, чтобы держать на расстоянии. И теперь Олаф швырял это ему в лицо, как камень.

— Землю и жизнь, — ответил Герман. — Это больше, чем ты получил бы в борьбе.

— Я не просил твоей милости, — Олаф поднялся, ноги подрагивали, он сжал кулаки. Челюсть стиснулась. — Я — твой старший сын. По крови. По Завету Первородства. Каждый князь знает это. Каждый старший сын в Империи знает это. Ты сломаешь закон — и они не простят.

— Они простят, — сказал Герман. Плечи опустились. Пальцы разжались на подлокотнике. — Потому что альтернатива — война. А войну не прощают никогда.

— А если я не соглашусь? — Олаф выплюнул это. Вскинул руки. Пальцы скрючились. — Если я не поддержу? Если я встану перед советом и скажу…

Герман повернулся к нему. Медленно. И посмотрел — не как отец, не как император, а как человек, который убивал и помнит, как это делается. Лицо его было ровным, но глаза — тяжёлые, тёмные, с тем особенным давлением, от которого воздух густеет и дышать становится трудно.