Мост реальности

Лиза. Ее глаза были закрыты, веки бешено задвигались, как в фазе быстрого сна. Она тихо ахнула.

– Буквы… – выдохнула она. – Не кириллица. Не глаголица. Старее. Клинообразные, но… округлые. Как будто червь в древесине времени… И круг. Три концентрических круга, пересеченных зигзагом… Схема. Карта перехода…

Максим. Он не закрывал глаз. Он смотрел в пространство перед собой, его зрачки сузились до точек. Его рука непроизвольно потянулась к планшету, но не коснулась его.

– Данные… – его голос был монотонным, как у синтезатора речи. – Всплеск неструктурированных данных. Паттерн… фрактал Мандельброта, наложенный на двоичную последовательность… Ноль-один-ноль-ноль-один… Это… это не код. Это состояние. Квантовое состояние запутанной системы…

Эффекты стихли так же внезапно, как начались. Лампа вспыхнула прежним светом. Планшет ожил, показывая заблокированный экран. Узор с моей ладони исчез. В кухне повисла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, сбитым дыханием.

Максим первым пришел в себя. Его лицо исказилось не страхом, а лихорадочным, жадным интересом.

– Сенсорный призрак на коже! Электромагнитный импульс, выводящий из строя электронику! Импринт в сознании! – Он почти выпрыгнул со стула. – Это не артефакт, это устройство! Активное, связанное с нами! Теория подтверждается – активация произошла, когда мы втроем собрались в непосредственной близости! Мы – катализатор! Давай ее сюда, я должен…

Он снова потянулся к монете, которую Лиза все еще сжимала в кулаке.

– Нет! – ее голос прозвучал резко, как хлопок. Она отдернула руку. – Ты что, не чувствуешь? Это живое! В своем роде. Ты не можешь просто «вскрыть» ее, как жесткий диск! Ты убьешь… смысл. Уничтожишь связь.

– Связь с чем, Лиза? С твоими фантазиями? – голос Максима зазвучал холодно, аналитично. – Это материальный объект, демонстрирующий аномальные физические свойства. Чтобы понять его, нужны инструменты. Спектрометр. Томограф. Возможно, воздействие направленным магнитным полем. Мы должны выяснить принцип работы!

– А если принцип работы – не физический, а нарративный? – парировала она, и ее глаза горели. – Ты слышал себя? «Квантовое состояние запутанной системы». Ты увидел математику события. Я увидела его язык. Он увидел… его боль. – Она кивнула в мою сторону. – Это три части одного целого. Три ключа для одного замка. И если мы сломаем один, замок не откроется никогда.

Я сидел, все еще не в силах вымолвить слово. Холодный пот стекал по спине. То чувство ужаса… оно было настолько древним, настолько чужим и одновременно своим, что от него хотелось выть.

– Она права, – хрипло выдавил я. – Я… я не хочу снова это чувствовать. И тем более не хочу, чтобы ты ее пилил или пропускал через ток.

– Значит, будем просто сидеть и смотреть на нее? – язвительно спросил Максим. – Ждать следующего «сеанса связи»? Это безответственно. Этот объект обладает энергией, влияет на реальность. Нам нужен контроль. Я знаю ребят в Сколково, у них есть лаборатория с…

Внешняя угроза.

В этот самый момент его планшет тихо, но настойчиво завибрировал. На экране, поверх обоев с диаграммой, всплыло системное уведомление: «Обнаружена попытка несанкционированного доступа к вашему облачному хранилищу «Макс-Данные». Источник: неопознанное устройство. Рекомендуется сменить пароли и включить двухфакторную аутентификацию.»

Максим замер, уставившись на экран. Все его возбуждение мгновенно сменилось леденящей, профессиональной настороженностью.

– Это не случайно, – тихо сказал он. – У меня там… папка «Аномалии-сырые». Туда автоматически сохраняются все фото и скриншоты с камеры телефона за последние 48 часов. Включая те, что я сделал сегодня утром в метро. Бегло. На всякий случай.

– На человека в оранжевой куртке? – спросил я, и у меня похолодело внутри.

– И на старика. Крупным планом. И на тебя в момент, когда ты с ним контактировал. Кадр нечеткий, но… – Он поднял на меня взгляд. – Их интересовал не я. Их интересовала наша встреча. И, возможно, сам момент передачи. Они следят. И они уже здесь, в цифровом слое. Обычные хакеры не стали бы лезть в зашифрованное хранилище из-за случайных фото. Это целевой запрос.

Лиза медленно положила монету на стол. Теперь она лежала между нами, темная и безмолвная, но ее присутствие стало осязаемым, как третий полюс в нашем треугольнике. Она больше не была просто находкой. Она была мишенью. И мы вместе с ней.

– Хорошо, – сказала Лиза, и ее голос обрел ту самую сталь, о которой я думал раньше. – Диспут окончен. Контроль нам сейчас не нужен. Нужно понимание. И осторожность. Твой научный подход, Макс, и моя… интуиция, должны работать вместе. Но сначала – безопасность. Отключи все, что можно отключить. Вынь SIM-карту. Андрей, твой телефон тоже.

Пока мы, как параноики, выполняли ее указания, Лиза продолжала, ее мысль работала с пугающей скоростью:

– Ты говорил о «праве по крови». Я думаю, ты прав, но лишь отчасти. Право – не привилегия. Это – долг. Или расплата. Эти видения… они не просто информация. Они – память. Не наша личная. Родовая. Запечатанная в этом… носителе. И для ее распаковки нужны мы трое: носитель крови (Андрей), декодер нарратива (я) и декодер паттерна (Максим). Мы – живой ключ. А монета – скважина.

Она снова взяла монету, но теперь не боязненно, а с решимостью хирурга, берущего скальпель.

– «Для прохода». Дед сказал это не в будущем времени. В настоящем. Это уже происходит. Проход уже открывается. Но куда? В слои времени? В иное состояние сознания? И, что самое важное… какая цена прохода? Во всех мифах о путешествии в иные миры есть цена: забытье, потеря тени, год за день… или жертва. Что мы должны оставить здесь, чтобы пройти туда?

В этот самый момент, будто в ответ на ее вопрос, где-то в подъезде, на несколько этажей ниже, с грохотом, сотрясающим стальные стержни хрущевки, захлопнулась железная дверь мусоропровода. Банальный, бытовой, ежедневный звук. Но в заряженной, наэлектризованной тишине кухни он прозвучал как выстрел из бластера в герметичной тишине космической станции, нарушающий хрупкий баланс. Мы все вздрогнули, как один организм.

И тут свет погас. Полностью. Не только в квартире – в окне напротив тоже была чернота. Тишина города, до этого бывшая глухим фоном, исчезла. Полная, абсолютная тишина, в которой было слышно только наше учащенное дыхание и… наше собственное сердцебиение, усиленное, гулкое, будто билось не в груди, а в гигантском пустом зале.

В этой немой, черной пустоте монета на столе засветилась. Не ярко. Тусклым, холодным, фосфоресцирующим зеленоватым светом, будто кусочек радия. И в такт этому свечению из ниоткуда донесся тот самый звук: одинокий, далекий, глубокий удар церковного колокола. Звук, который не мог физически долететь сюда, в центр Москвы 2025 года.

Эффект длился, наверное, десять секунд. Потом свет вернулся – резко, заставив нас зажмуриться. Шум города обрушился обратно, оглушительный и банальный. На наших лицах, в ноздрях, была алая полоска – кровь из носа у всех троих. Головы раскалывались от боли, как после мощного перепада давления.

Монета лежала на столе, обычная, темная, безжизненная. Но теперь она была теплой. Почти горячей.

Мы молча смотрели друг на друга в густеющем, почти осязаемом сумраке кухни. Воздух стал вязким, как электролит в гигантской батарее, готовой разрядиться. Максим молчал, и это было страшнее его болтовни. Он водил указательным пальцем по тонкому слою пыли на столе, чертя не схемы, а сложные, инстинктивные, почти автоматические паттерны – может, фракталы Ляпунова, описывающие хаос, а может, защитные руны или шифры.

– Вы оба понимаете, на какую частоту мы только что настроились, да? – наконец, тихо, как бы продолжая внутреннюю мысль вслух, начала Лиза. Ее голос был задумчивым, но в нем звенела та самая металлическая, холодная твердость, которая бывает у людей, столкнувшихся с Истиной лицом к лицу и принявших вызов. – Во всех архаических нарративах, во всех подлинных мифах герой не выбирает путь. Путь выбирает его. Через знак. Через зов. Меч в камне. Золотое руно. Перстень с печатью… Эта потрескавшаяся монета – наш знак. Наш зов. Не лично твой, Андрей. Наш. Потому что ты связан с нами. И мы – часть твоего поля.

– Мы так наивно думаем, что история – это архив. Пыльный, запертый, мертвый. Но что, если она жива? Что если старая, осмеянная теория П.Д. Успенского о вечном «Теперь» – не метафора для эзотериков, а черновой набросок будущей физики? Что если время – это не река, а… многослойный пирог, где каждый слой – целый мир, законченный и живущий своей жизнью. И наша кровь, наша родовая память – это не метафора, а игла, которая может прошивать эти слои? – Она разжала кулак, и монета лежала на ее ладони, темная, безмолвная и бесконечно говорящая. – А некоторые объекты… они не просто артефакты. Они – сингулярности. Точки, где слои истончаются, слипаются, образуют мостки. Двери. Или, точнее, шлюзы, требующие не только ключа, но и права прохода по крови. И, как мы только что убедились, платы за проход. Кровь из носа – это всего лишь первый, крошечный аванс.

– Этот старик… он был не нищим. Он был стражем. Или диспетчером на этой… станции пересадки. Он не просил милостыню. Он вручал пропуск. Адресованный не Андрею Сергеевичу, одинокому жителю Москвы… а Андрею, сыну своего отца, внуку своего деда, звену в конкретной, уникальной цепи ДНК. Нашей цепи. И теперь за этим пропуском охотятся другие. Те, кто знает о его существовании. Или те, кого он… притягивает, как магнит.

Она замолчала, дав этим словам, тяжелым, как нейтронные звезды, осесть, стать реальностью плотнее дерева стола и прочнее бетона стен.

Молчал и Максим. Его мозг, всегда искавший рациональный хак, лазейку в системе, столкнулся с явлением, которое не взламывалось. Его поглощало. Он смотрел на монету не как на улику в деле об аномалии, а как на черный ящик, на устройство с принципиально иной, не двоичной логикой. И в его глазах горел тот же огонь одержимости, что и у Лизы, только другого спектра – не гуманитарного теплого, а цифрового, холодного синего. Он уже представлял эту монету как квантовый бит, запутанный с другими такими битами, разбросанными в прошлом и будущем, образующими квантовый компьютер, вычисляющий судьбу рода.

– Приняв это, – медленно, с расстановкой, сказала Лиза, глядя то на меня, полного пассивного ужаса, то на Максима, полного активного жара, – мы приняли не подарок судьбы. Мы приняли вызов. Обязательство перед чем-то бесконечно большим, чем мы сами. И это любопытство – лишь искра, фитиль. То, что она зажигает… это термоядерная реакция вопросов, перед которой меркнут все наши бытовые проблемы. Кто мы? Не как личности с паспортами, а как род. Что за история, какой нарратив ужаса и величия записан в наших клетках, в наших фамилиях? И главное – зачем нам теперь этот «проход»? Чтобы исправить какую-то роковую ошибку? Чтобы узнать тайну, которая съедала наших предков? Или… чтобы завершить некий цикл, который тянется через века и ждет своего последнего звена? И что мы должны отдать взамен?

Ее слова повисли в воздухе тяжелыми, звенящими каплями чистого, неразбавленного смысла, падающими в озеро нашей прежней жизни и создающими круги, которые уже не остановить. Мы ничего не говорили. Мы понимали. Понимали кожей, нервами, костным мозгом, древними отделами мозга, которые помнят запах степного костра и звон стали. Ощущение было четким, неоспоримым, как щелчок затвора фотокамеры, фиксирующей момент невозвратного изменения: что-то огромное, невидимое и обладающее своей собственной, нечеловеческой волей только что переступило порог нашей обыденности. Не ворвалось с грохотом, а спокойно, неотвратимо вошло, как входит в комнату закон всемирного тяготения, и заняло положенное место в центре нашего общего пространства.

Монета на ладони Лизы больше не была просто куском металла. Она была интерфейсом. Той самой дверью, о которой она говорила. И она только что приоткрылась на микроскопическую, квантовую щель. Оттуда, из этой щели, потянуло сквозняком из иных времен, пахнущим не пылью архивов, а дымом костров, холодной сталью, прелой листвой бескрайних полей, будущим озоном грозы и медью – медью крови, нашей собственной крови.

И тут зазвонил мой телефон. Не Максима, а мой. Старый, глупый звонок, который я никак не мог поменять. Он лежал на столе, и экран светился именем: «Отец».

С отцом мы не общались месяцами. Последний разговор был сухим, коротким, закончился взаимным непониманием. Он звонил всегда в одно и то же время, по воскресеньям, в семь вечера. Сейчас был вечер пятницы, без десяти девять.

Ледышка страха, острее предыдущего, впилась мне под ребра. Я посмотрел на Лизу, на Максима. Они смотрели на телефон, как на гранату.

Я взял трубку.

– Пап?

В динамике донеслось тяжелое, прерывистое дыхание. Не отец. Похоже на него, но искаженное паникой, давлением.

– Андрей… – голос был хриплым, надломленным. – Сынок… Ты… у тебя ничего не было? Сегодня? Странного?

– Что? Пап, ты в порядке?

– Мне… мне только что звонили. – Он говорил с трудом, проглатывая слова. – Спрашивали про деда. Твоего прадеда. Петра. Про то, что было в… в семнадцатом. Откуда они знают? Кто они? Они сказали… сказали, что ты что-то взял. Что оно твое по праву, но… за ним идет охота. Андрей, ты в порядке? Ты где?

– Я у друзей, все нормально, – автоматически солгал я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

– Уезжай. Прячься. Не иди домой. Я… я сейчас вылетаю. Первым рейсом. Я уже в аэропорту. Запри дверь. Никому не открывай. И… сынок… если у тебя и правда оно… никому не отдавай. Ты понял? Никому. Это… это наше. Наша плата. И наш крест.

Связь прервалась.

Я опустил телефон. В тишине кухни его тяжелое дыхание, казалось, все еще висело в воздухе.

– Наша плата. И наш крест, – тихо повторила Лиза. Она не спрашивала, кто звонил. Она все поняла. – Значит, не только мы в курсе. Значит, история жива не только в артефактах. Она жива в тех, кто ее помнит. И охраняет. Или боится.

Максим встал и подошел к окну. Осторожно, краем глаза, выглянул во двор.

– И в тех, кто охотится, – сказал он без эмоций. – Вон. У подъезда. Двое. Не похожи на соседей. Один… в оранжевой куртке. Второй – в темном. Смотрят на наш этаж.

Он отступил от окна вглубь комнаты, в тень.

– Нам нужен план, – сказал Максим, и в его голосе впервые за вечер не было ни пафоса, ни помешательства. Был холодный, четкий расчет. – И нам нужно место. Не здесь. Здесь нас найдут. Нам нужно то самое место, с которым связана эта штука. – Он показал на монету. – Ты чувствовал что-то, Андрей? Когда держал ее? Какое-то… место?

Я закрыл глаза, пытаясь отыскать в памяти не ужас, а что-то еще. И оно было. Не образ. Ощущение. Запах речной сырости, тины, старого кирпича. И чувство… ожидания. Огромного, тягучего, векового ожидания у какой-то темной воды, под низким, нависающим сводом.

– Водоотводный канал, – выдохнул я, сам не зная, откуда пришли эти слова. – Где-то там, у старого русла. Там, где город кончается и начинается… что-то другое.

Лиза резко кивнула. Она уже собирала в старую холщовую сумку самые необходимые вещи: блокнот, фонарик, складной нож.

– Тогда нам туда. Сейчас. Пока они не перекрыли выходы. У нас есть минут пятнадцать, не больше.

Мы стояли в центре кухни, три фигуры в сгущающихся сумерках, объединенные теперь не дружбой или любовью, а общей тайной, общим долгом и общей опасностью. Рутина, метро, офисы, отчеты – все это осталось в другой вселенной, в другом слое «вечного Теперь». Мы выпали из своего потока, как когда-то выпал тот старик. Но если он был черной дырой неучастия, то мы стали чем-то иным – сингулярностью действия, точкой, где сходились нити прошлого, и за которой, возможно, открывалось будущее.

Монета, теперь завернутая в кусок мягкой кожи, лежала у меня в кармане. Она была не просто теплой. Она была горячей, как живое, бьющееся сердце другой реальности. И оно билось в такт моему.

Что-то началось. Началось не сегодня. Оно началось давно, столетия назад, и только сейчас луч нашего внимания, скользя по слою времени, наткнулся на эту точку. И закончиться это могло чем угодно. Только не тем, что было раньше. Потому что назад, в неведение, пути не было.

Мост был подожжен с обоих концов. И нам предстояло пробежать по нему.

Глава 2. Кремень и кровь (117 000 лет до н.э.)

Переход не был похож на телепортацию из голливудских блокбастеров. Это было выворачивание наизнанку. Не тела – самого нутра реальности. Теория Максима о «топологическом сдвиге вдоль линии личного хронотопа» рассыпалась в первозданный ужас того, что математика – лишь нервный тик сознания, пытающегося описать собственную смерть. Я понял это кожей, вернее, ее исчезновением. Граница «я» и «не-я» расплылась. На мгновение я был кварковой пеной на краю расширяющейся вселенной, белым шумом Большого Взрыва, записанным в моих теломерах.

Но все началось гораздо раньше. Задолго до эксперимента, в душном вагоне метро, среди привычного угара будней.

***

Тот день был ничем не примечателен. Серое московское утро, давка в «кольцевой», запах пота, металла и чужой усталости. Я возвращался со вчерашней попойки у друга, в голове гудело, и единственным светлым пятном была мысль о теплой кровати. В вагоне было душно, и я, прислонившись к стеклянной перегородке, смотрел в темноту туннеля, мелькающую за окном. Мысли текли лениво, как густой сироп: отчеты на работе, незаконченный ремонт в ванной, одинокая пицца в холодильнике. Обычная жизнь обычного человека, застрявшего в беличьем колесе между «надо» и «потом».

Именно в этот момент я заметил его. Старик. Он сидел напротив, на складном сиденье у дверей, и выглядел так, будто сошел со страниц учебника по истории или, вернее, сошел с ума. Длинный, заплатанный балахон темного цвета, похожий на рясу, из-под которого виднелись стоптанные кирзовые сапоги. Лицо – изборожденное морщинами, как высохшее русло горной реки, седые, спутанные волосы и борода. Но глаза… Глаза были яркими, пронзительно-синими, как два осколка высокогорного льда. И они смотрели прямо на меня. Не скользили по фигурам в вагоне, не блуждали в поисках выхода – они буравили меня, будто видели насквозь, будто читали мою скучную, никчемную биографию как раскрытую книгу.

Я отвел взгляд, почувствовав неловкость. «Бомж, – подумал я. – Что с них взять. Спился человек, и все тут». Но периферийным зрением я видел, что старик не отводит взгляда. В его руках он перебирал что-то – старую, потрепанную кожаную сумочку, завязанную на узел. Пальцы его, кривые и узловатые, как корни, двигались медленно, с какой-то странной, ритуальной точностью.

На следующей станции народу прибавилось, меня оттеснили вглубь вагона, и старик скрылся из виду. Я почти забыл о нем, уткнувшись в телефон, листая ленту соцсетей – еще один способ убить время в пути. Но когда я вышел на своей станции и направился к эскалатору, я снова почувствовал на себе этот взгляд. Обернулся – он стоял в нескольких метрах, в толпе, и снова смотрел. Не приближался, не пытался заговорить, просто стоял и смотрел. По спине пробежали мурашки, смесь раздражения и суеверного страха. Я ускорил шаг.

Он догнал меня уже в вестибюле, у выхода к улице. Не побежал, а как-то внезапно возник рядом, будто материализовался из самой толпы.

– Парень, – его голос был низким, хриплым, но удивительно четким, без тряски старика. – Держи.

И он сунул мне в руку холодный, тяжелый предмет. Я инстинктивно сжал пальцы. Это была монета. Большая, старая, из темного, почти черного металла.

– Что это? Зачем? – пробормотал я, ошеломленный.

– На счастье, – коротко бросил он, и в его синих глазах мелькнула искорка чего-то – то ли насмешки, то ли жалости. – Твоё. По праву крови. Не потеряй. И не показывай лишним.

И прежде чем я успел что-то сказать, отшатнуться или бросить монету обратно, он развернулся и растворился в людском потоке, уходящем в боковой переход. Я простоял еще с минуту, сжимая в потной ладони нелепый подарок, чувствуя себя полным идиотом. Потом, уже на улице, разжал пальцы и рассмотрел. Монета была действительно странной. Не российская, не современная. С одной стороны – стилизованное, изможденное лицо, корона или венец из лучей. С другой – какой-то сложный лабиринт или схема, вычеканенная с ювелирной точностью. Возраст ее был немой – не то сто лет, не то тысяча. Она была тяжелее, чем казалось, и холод ее не проходил, даже когда я зажал ее в кулаке.

«По праву крови». Странные слова. Я сунул монету в карман джинсов, решив выбросить при случае, и пошел домой, стараясь не думать о сумасшедшем старике. Но мысли сами возвращались к нему. К этим глазам. К этой неестественной уверенности. И к ощущению, что эта встреча была не случайна. Что меня выбрали. Но для чего?

***

Спустя несколько дней, уже после нашего первого, осторожного разговора с Максимом и Лизой о странных свойствах монеты, я снова ехал в метро. Теперь монета лежала у меня во внутреннем кармане куртки, зашитая в небольшой холщовый мешочек, как нам советовала Лиза, «чтобы не фонить». Я ехал к ним, на ту самую роковую «кухню», и мысли мои были уже совсем другими.

Я смотрел на людей в вагоне. На усталые лица, на пальцы, листающие ленты смартфонов, на пустые, остекленевшие глаза. Каждый в своем мирке, в своем потоке забот. И я вдруг с острой ясностью ощутил, что все это – тонкая пленка. Декорация. Что под ней скрывается нечто иное, древнее и куда более реальное. Реальность не офисных планов и кредитов, а холода, голода, борьбы за жизнь под огромным, равнодушным небом. Реальность, в которой нет места абстракциям, есть только «съесть или быть съеденным», «защитить или потерять».

Монета в кармане казалась крошечным окошком в ту реальность. Я мысленно перебирал факты. Радиоуглеродный анализ, который Максим тайком провел через знакомого в институте, дал ошеломляющий и невозможный результат: возраст металла не поддавался датировке, как будто он был… вне времени. Эксперименты Лизы с биолокацией и ее «сенсорным чтением» показывали, что предмет является мощным резонатором, но резонирует он не с пространством, а с чем-то иным. «Как камертон, настроенный на частоту не звука, а события», – сказала она.

А самое странное началось, когда мы втроем брали монету в руки одновременно. Воздух в комнате становился плотным, в ушах начинался тихий, высокий звон, а на коже проступали мурашки. Однажды, всего на секунду, погас свет, и мы все увидели одно и то же: не вспышку, а темноту, но не комнатную. Бескрайнюю, звездную, холодную темноту, в которой плыли призрачные силуэты каких-то невероятно далеких, неземных городов. Видение длилось миг, но его хватило, чтобы понять – мы имеем дело не с артефактом, а с порталом. Или с ключом от него.

Я вышел на станции, и с каждой ступенькой эскалатора, ведущего на поверхность, тревога нарастала. Я чувствовал, что сегодня что-то произойдет. Что мы перейдем какую-то грань. И обратного пути не будет.

***

На кухне у Максима пахло кофе, пылью и озоном от работающей электроники. Лиза расставила по периметру комнаты свечи – не для атмосферы, а как «индикаторы эфирных возмущений», как она объяснила. Максим возился с планшетом, подключенным к самодельному прибору, напоминавшему гибрид осциллографа и рации.

– Вся теория сходится, – говорил он, и в его голосе слышалось лихорадочное возбуждение. – Если рассматривать личность не как изолированную сущность, а как волновой пакет в общем поле сознания… а род, кровная линия – как устойчивую стоячую волну в этом поле… Тогда артефакт, связанный с точкой зарождения этой волны, может служить проводником. Якорём. Мы не будем перемещаться в пространстве-времени, Артем. Мы сместим точку отсчета. Как если бы нейронная сеть Вселенной переподключилась, приняв нашу совокупную память за один из своих узлов.

Лиза молча положила на стол старую, выцветшую карту Европы. Она провела пальцем от Москвы на юго-запад, к Альпам, потом дальше, к Средиземноморью.

– Здесь, – тихо сказала она. – Я чувствую отклик. Не место… время. Очень глубокое. Холод. И страх. Такого страха я никогда не чувствовала. Он… древний. Как сама Земля.

Я достал монету. В свете лампы она казалась еще темнее, почти черной дырой, втягивающей в себя свет. Мы сели вокруг стола, образовав треугольник. По команде Лизы мы положили руки на монету, не касаясь друг друга. Моя ладонь легла сверху, ее пальцы – сбоку, пальцы Максима – снизу.

Сначала ничего не происходило. Только холод металла, проникающий в кожу. Потом холод сменился странным, пульсирующим теплом. Монета словно ожила. И тогда…

Лампа над столом – обычная лампочка в старом абажуре – меркнула. Не погасла, а именно потускнела, будто свет вытекал из нее, как вода из раковины. Одновременно из планшета Максима вырвался резкий, скрежещущий звук – белый шум, из которого на долю секунды прорезался обрывок утреннего подкаста Андрея, растянутый и низкий: «…спу-у-у-та-а-анность квантовых состояний…» Экран заполнился цифровым мусором, зелеными иероглифами падающего кода.