Книга 2. Код страха. Скрытый код

Тарасов разжал пальцы, стряхнул с них пыль. Его лицо оставалось бесстрастным. «Видите? Он уязвим. Он питается вашим шумом. Лишите его питания – и он рассыплется. Либо вы принимаете нашу помощь и становитесь частью новой, эффективной системы. Либо мы будем вынуждены провести санацию принудительно. Вам, как носителям, будет предоставлен статус объектов изучения. Остальные… будут оптимизированы.»

Он снова посмотрел на Игоря. В его стальных глазах не было злобы. Только холодная, неумолимая логика миссии. «У вас есть двадцать четыре часа на принятие решения. Рационального решения. Не поддавайтесь «чувствам». Они вас погубят. Я буду ждать здесь.»

С этими словами Тарасов развернулся и тем же размеренным, эффективным шагом отошел на двадцать метров от ворот, к опушке леса. Он встал, выпрямившись, руки по швам, и замер, превратившись в статую из поглощающей свет материи. Часовой. Судья. Палач.

Ворота «Рассвета» захлопнулись с глухим стуком. Но все понимали – эта деревянная преграда ничего не значит против того, что представляет собой черная фигура у леса.

Игорь обернулся к своей семье и к людям, в чьих глазах он видел теперь не только страх, но и зарождающийся, страшный вопрос. А что, если он прав? Что, если это и есть единственный путь к выживанию? Без боли. Без страха.

Он встретился взглядом с Матвеем. В глазах сына, поверх холодного анализа, бушевала та же ярость, что и в нем. Но в глубине – та самая, знакомая трещина сомнения. Матвей-логик уже просчитывал вероятности. И некоторые из них, Игорь знал, выглядели в пользу предложения Тарасова.

«Совещание через час, – хрипло сказал Игорь, обращаясь ко всем. – Каждый может высказаться. А сейчас… сейчас идите к своим семьям. Держите их близко. И помните – они называют нашу любовь к детям «вирусом». Они называют нашу память «шумом». Прежде чем решать, что эффективно… решите, что для вас важно. Что делает вас вами.»

Он повернулся и пошел к дому, чувствуя на спине тяжелый, неотступный взгляд каменных глаз полковника Тарасова и ледяную пустоту, исходящую от той черной, безмолвной фигуры у опушки, которая ждала, когда человечество сделает «рациональный выбор» и перестанет, наконец, быть человечеством.

Глава3: Первая потеря

Переговорыс Тарасовым ни к чему не привели. Егопозиция была непоколебима, как базальтоваяскала, и столь же безжизненна. Он стоялу опушки, недвижимый, превратившись вчасть пейзажа – зловещую, поглощающуюсвет статую. Раз в час он механическиповторял свое предложение черезусилитель, встроенный в доспехи, голосом,лишенным даже намека на убедительность.Это была не попытка договориться, аозвучивание условий капитуляции.

Внутри«Рассвета» бушевали споры. Советраскололся, отражая раскол всегопоселения. Ефим и его сторонники, восновном те, кто помнил ужасы первыхбитв, кричали о необходимости немедленногоудара.«Он один! – горячился Ефим,ударяя кулаком по столу в амбаре-столовой.– Мы возьмем его в клещи, снимем соскрытых позиций. Эти доспехи не вечны,у них должна быть уязвимость!»Антон,технарь, мрачно качал головой. «Мы незнаем, на что он способен. Он однимприкосновением уничтожил кристалл. Чтоон сделает с живой плотью? И он не один.Он сказал – «Курчатовец-2». Значит, естьцелая база. Убив его, мы спровоцируемполномасштабное нападение.»Лидия,врач, говорила о детях, о стариках, оневозможности эвакуации под прицеломневедомого оружия. Ее «нити» в интерфейсеИгоря были измотаны до прозрачности,цвета безысходной усталости.Матвеймолчал, уставившись в свои расчёты,набрасываемые углем на грубую доску.Его логические построения были безупречныи приводили к двум выводам: прямоестолкновение с высокой вероятностьюведет к уничтожению «Рассвета»; принятиеусловий ведет к его ликвидации какуникального социума. Тупик.

Игорьслушал все это, ощущая тяжестьответственности, давящую на плечи какнастоящая физическая гиря. Его взглядискал поддержки у Оксаны, но она сидела,обхватив себя руками, глядя в одну точку.Ее мысли были там, в маленькой комнатев их доме, где спала Милана. «Аномалия».«Ключевой носитель». Эти слова виселив воздухе ледяными сосульками.

Решение,которое принял Игорь, никого неудовлетворило, но было единственновозможным в тот момент: готовиться кобороне и ждать. Ждать, исчерпает лиТарасов свое терпение, появятся лидругие его люди, случится ли чудо. Былиусилены дозоры на частоколе, но не всторону черной фигуры, а на все 360градусов. Детей велели не выпускать изцентра поселка. Кристаллы Улья, особенноте, что были на периметре, Антон и егопомощники пытались «настроить» на инуюрезонансную частоту, создать некийбарьер, но их попытки были похожи надействия слепого, пытающегося починитьсложный механизм.

Ночьопустилась на «Рассвет», черную,беспросветную, лишенную даже звезд –тяжелые тучи нависли над лесом. Тишинастала еще глубже, еще вязче. Даже привычныйночной гул Улья, похожий на дыханиеспящего гиганта, казался приглушенным,будто гигант затаился. Люди разошлисьпо домам, но никто не спал. В окнах тусклосветились самодельные светильники, ив их мерцающем свете виднелись силуэтылюдей, сидящих рядом, прижавшихся другк другу в немой тревоге.

Вдоме Громовых тоже не спали. Оксанасидела на краю кровати Миланы, гладиладочь по волосам. Девочка, хоть и обладаланевероятной чувствительностью, сейчасспала тяжелым, неестественным сном –защитная реакция психики на внешнийпрессинг. Матвей скрипел углем по доскев главной комнате, выводя все новые иновые уравнения вероятностей. Игорьстоял у окна, глядя в сторону ворот, закоторыми, он знал, стоял тот, кто пришелзабрать у них будущее.

Первыйкрик разорвал ночную мглу около двухчасов ночи.

Этобыл не крик ужаса, а пронзительный,надрывный зов матери: «Ваня! Ванечка!Где ты?!»Игорь выскочил на улицу,хватая по пути топор, прислоненный ккосяку. Улица уже наполнялась людьми сфакелами, испуганными, недоумевающими.К нему бежала Мария, соседка, лицо еебыло искажено паникой.«Игорь! Ваня…и маленькая Лиза… они исчезли! Мызаглянули в их комнату – кровати пустые!Окно открыто!»Ледяная рука сжалаего внутренности. Дети. Двое детей. СынМарии, Ваня, восьми лет, и ее племянницаЛиза, шести.Ефим уже мобилизовалсвоих людей. Быстро выяснилось: частоколцел, ворота заперты изнутри, на глинистойземле у домов не было видно чужих следов.Охранники на вышках клялись, что ничегоне видели и не слышали. Это было невозможно.Но это случилось.

Поисковыегруппы с факелами и фонарями прочесывалипоселение, заглядывая в каждый угол,каждый сарай. Отчаяние Марии перерасталов истерику. Игорь, пытаясь сохранятьхладнокровие, чувствовал, как почвауходит у него из-под ног. Тарасов стоялснаружи. Значит, у «Курчатовца» естьдругие способы проникновения. Невидимые.Бесшумные.

ИменноМилана, разбуженная шумом и всеобщейволной паники, нашла их. Она вышла наулицу, бледная, в одной ночнушке, и, неговоря ни слова, потянула Игоря за руку.Она вела его, а за ними – толпу с факелами– к западной стене частокола, туда, гдекристаллы Улья росли особенно густо,образуя почти сплошную, мерцающую синимсветом стену. В одном месте, у самогооснования, где корни кристаллов уходилив землю, было небольшое углубление,похожее на нишу, всегда прикрытое завесойслабого, переливающегося свечения.Сейчас свечение было ровным и тусклым.

Милана,не отпуская руку отца, другой рукойкоснулась поверхности кристаллов. Онимягко расступились, как занавес, открываято, что было внутри ниши.

Двоедетей лежали там на подушке из мягкого,похожего на мох, сияющего вещества,которое генерировали кристаллы. Ваняи Лиза. Они были живы, их груди ровноподнимались в такт глубокому, спокойномусну. Их лица были безмятежны, дажеблаженны. На лбу у каждого, точно в точкетретьего глаза, сияла маленькая, идеальнокруглая кристаллическая точка, размеромс горошину. Она пульсировала мягким,холодным белым светом – тем самым белымцветом пустоты, что Игорь видел у Семенаи в метке на радаре.

КрикМарии оборвался. Она бросилась к детям,пытаясь растормошить Ваню.«Ваня!Проснись, родной! Мама тут!»Но мальчикне просыпался. Его веки даже не дрогнули.Попытки разбудить Лизу тоже ни к чемуне привели. Они спали сном, не поддающимсявнешнему воздействию.Лидия,протиснувшись вперед, осторожно осмотрелаих. Пульс ровный, дыхание глубокое,температура слегка пониженная. Норазбудить их было невозможно. А когдаона попыталась прикоснуться ккристаллической точке на лбу Вани, ееотбросила слабая, но ощутимая силастатического отталкивания.«Нельзя,– прошептала Милана, все еще держа Игоряза руку. Ее глаза были полны слез, но нестраха, а острого, пронзительногосострадания. – Их не тут. Их… там.»

«Где,дочка? Где они?» – тихо спросил Игорь,опускаясь перед ней на колени.Миланазакрыла глаза, и по ее щекам потеклислезы. «Я… я могу попробовать посмотреть.Через точку. Она как… как окно.»«Нет,– сразу сказал Игорь, но Оксана, подошедшаяи обнявшая дочь сзади, тихо произнесла:«Намнужно знать, Игорь. Мы должны понять,что с ними.»Игорь сжал зубы, чувствуясебя предателем, но кивнул.

Миланаглубоко вздохнула, успокоила дрожь вруках и очень осторожно, кончикомуказательного пальца, коснуласькристаллической точки на лбу маленькойЛизы.

Онавскрикнула – коротко, болезненно – изамерла. Ее глаза закатились, оставиввидны только белки. Тело напряглось.Игорь и Оксана схватили ее, чтобы онане упала. Через несколько секунд Миланаобмякла, глаза вернулись на место, новзгляд был отсутствующим, далеким.«Она…она в городе, – прошептала Милана, и ееголос звучал эхом, будто доносился изглубокого колодца. – Белый город. Всебелое и… тихое. Там нет ветра. Нет солнца,но светло. Дома все одинаковые, ровные.Лиза бежит по улице. Она… смеется. Носмех беззвучный. Она ищет кого-то. Маму?Но она не помнит, как выглядит мама. Онане помнит страха. Она не помнит, чтоупала и разбила коленку. Она просто…бежит. И ей хорошо. Ей спокойно. Такспокойно, как… как будто ее никогда ине рождали. Там нет боли. Там нет ничего.Только белый свет и тишина. И онасчастлива. По-кукольному счастлива.»

СловаМиланы повисли в ледяном ночном воздухе.Люди вокруг молчали, и в их молчании былужас, более глубокий, чем перед лицомлюбого монстра.«Архив, – хриплопроизнес Антон, протискиваясь вперед.Его лицо было пепельным в свете факелов.– Они не убивают. Они… архивируют.Сохраняют сознание в идеальном, стерильномсостоянии. Убирают всё лишнее. Всё, чтоделает человека человеком. Боль, память,привязанности… «Чистые носители». Вотчто они делают.»

Мария,мать Вани, смотрела на сына, лежащего вкристаллической нише с блаженной улыбкойна лице. И ее собственное лицо, искаженноегорем, начало медленно менять выражение.От ужаса – к недоумению, от недоумения– к странному, пугающему спокойствию.Она перестала плакать.«Он… онсчастлив? – тихо спросила она, глядя наМилану. – Ему там не больно? Он небоится?»«Нет, – выдохнула Милана. –Там нечему болеть. И нечего бояться.»Мариякивнула, как будто получила важноеизвестие. Она больше не пыталась разбудитьВаню. Она просто села рядом с нишей,поджав ноги, и уставилась на него, наего безупречно спокойное лицо. В ееглазах что-то угасло.

Игорьпонял. Это и есть самое страшное оружие«Курчатовца». Не насилие. Не угрозы. Онипредлагают избавление от страданий. Ив мире, полном боли и страха, после всего,что они пережили, это предложение можетоказаться слишком соблазнительным.Особенно для тех, чьи раны еще свежи.

Людистали расходиться, потрясенные,раздавленные. Детей осторожно перенеслив медпункт, уложили рядом со Сменом.Теперь их было трое «очищенных». Тритихих, безмятежных лица, три пульсирующихбелых точки на лбу.

Игорьс семьей вернулся к себе. В доме пахлострахом и безысходностью. Оксана, неговоря ни слова, подошла к старому,заветному сундуку, где хранила самыедорогие вещи: несколько уцелевшихфотографий, обручальное кольцо, детскиерисунки. И свой дневник. Тот самый,который она вела с первых дней Пробуждения,куда выплескивала весь свой страх,отчаяние, но и моменты надежды, крошечныепобеды. Это была летопись их боли и ихвыживания.

Онаоткрыла потрепанную тетрадь в клеенчатойобложке, стала перелистывать страницы,ища запись, сделанную в самую чернуюночь, после гибели Лизы-биолога, когдаона, Оксана, писала о своем страхепотерять Милану, о том, как этот страхсжигал ее изнутри, лишая сна и покоя.Она помнила каждое слово, каждую слезинку,упавшую на бумагу.

Страницабыла пуста.

Чистый,чуть пожелтевший лист. Ни чернил, ниследов от слез. Оксана замерла, потомначала листать дальше, быстрее, панически.Страница за страницей. Записи о тяжелыхспорах с Игорем – стерты. Описаниеночных кошмаров Матвея – пусто. Еесобственные признания в слабости, втом, что она хочет все бросить и убежать– исчезли. Исчезли не вырванные страницы,а именно слова, будто их никогда и небыло. Остались лишь нейтральные заметкио быте: «собрали хороший урожай картофеля»,«починили крышу», «Матвей сделал новуюполку».

Онаопустилась на пол, прижимая тетрадь кгруди. Слез не было. Был холодный,тошнотворный ужас полного опустошения.«Они…они могут стирать не только будущее, –прошептала она, глядя на Игоря широкораскрытыми, сухими глазами. – Они стираютпрошлое. Они забирают у нас нашу боль.А без нашей боли… кто мы? Что нам остаётся?Пустые оболочки, как Семен? Как… какмои записи?»

Онапротянула ему дневник. Игорь взял его,увидел чистые страницы там, где должныбыли быть свидетельства их борьбы, ихслабостей, их человечности. И понял, чтоТарасов был прав в одном: они ведут войнуне за территорию и не за ресурсы. Ониведут войну за память. За право бытьтеми, кем они стали – израненными, ноживыми. И враг атаковал не снаружи. Онатаковал изнутри, крадя сначала чувства,потом детей, а теперь – само их прошлое.

Заокном, в предрассветной мгле, чернаяфигура у опушки по-прежнему стояланедвижимо, ожидая, когда стены ихсопротивления рухнут под тяжестьюпредложенного покоя. А в медпунктележали трое спящих, унесенных в белый,безболезненный рай, и пустые страницыдневника шелестели в дрожащих рукахОксаны, как призраки забытых слов.

Глава4: Решение и раскол

Рассвет,наступивший после той кошмарной ночи,не принес облегчения. Он был серым, сырыми безучастным. Тяжелые тучи, словноватные одеяла, закутали небо, превращаяутро в затянувшиеся сумерки. Воздух,обычно наполненный ароматами земли итрав, теперь был пустым и безвкусным,будто сама природа затаила дыхание вожидании исхода.

Вмедпункте, в специально отгороженномуглу, лежали теперь уже пять тел. К Ване,Лизе и Семену добавились еще двоеподростков, пятнадцатилетние близнецыАртем и Кирилл. Их нашли на рассвете втой же кристаллической нише, в том жесостоянии глубокого, неземного покоя,с теми же пульсирующими белыми точкамина лбу. Они ушли из собственного дома,прошли мимо двух постов, не замеченныеникем, и уложили себя в холодные объятия«белого города». Добровольно? Подвоздействием того самого голоса? Никтоне знал. Их родители, сломленные ибезутешные, сидели на полу рядом, не всилах ни плакать, ни говорить. Их горебыло слишком огромным, чтобы изливатьсянаружу; оно окаменело внутри, превратившисьв тяжкий, невыносимый груз.

Вестьо пропавших детях и о пустом дневникеОксаны разнеслась по «Рассвету» соскоростью лесного пожара. Страх, которыйраньше был абстрактной угрозой где-тоза стенами, теперь поселился в каждомдоме, заглянул в каждое окно. Онматериализовался в виде пустых кроваток,в виде белых страниц, в виде ледяногоспокойствия на лицах «очищенных». Людисбивались в кучки, говорили шепотом,бросали украдкой взгляды на дом Громовых.Взгляды эти были разными: в одних –ожидание, надежда, что Игорь что-топридумает; в других – уже читался немойвопрос: «А что, если они правы? Что, еслиэто единственный способ спасти нашихдетей от страданий?»

Советсобрался в полном составе в амбаре-столовойеще до полудня. Атмосфера быланаэлектризована до предела. Запахстраха, пота и смятения витал в воздухе,смешиваясь с запахом остывшей каши изобщего котла.

Ефим,его лицо покраснело от бессильнойярости, говорил первым, выкрикиваяслова, словно рубил топором:«Всё!Терпение лопнуло! Они крадут нашихдетей! Прямо из-под носа! Они стираютнашу память! Что дальше? Они войдут иуложат нас всех спать этими своимикристалликами? Мы должны атаковать!Пока он там один! Мы возьмем его, заставимговорить, узнаем, как вернуть детей!»Его«нити» в интерфейсе Игоря пылалиядовито-красным, переплетаясь с чернымипрожилками ненависти.«Атаковатькак? – спросила Лидия. Ее голос былтихим, но слышным во всей комнате. Еесобственная аура была цвета выгоревшегопепла – цвет профессионального отчаяния.– Он уничтожает кристаллы прикосновением.У нас нет оружия, способного пробитьэти доспехи. А если это ловушка? Если онждет, чтобы мы вышли за ворота?»«Значит,надо выманить! – парировал Ефим. –Устроить диверсию!»«И потерять ещебольше людей? – в разговор вступилАнтон. Он сидел, ссутулившись, рисуячто-то на столе ногтем. Его «нити» былитуго натянутыми серыми струнамиинтеллектуального напряжения. – Мы досих пор не понимаем принципа ихвоздействия. Это не физическое насилие.Это… пси-воздействие. Они работают ссознанием, с памятью, с эмоциями. Как выбудете воевать с тем, чего не видите ине понимаете?»«Так что, по-твоему,сидеть сложа руки и ждать, пока онизаберут всех?» – взревел Ефим.

Вэтот момент заговорил Матвей. Он всеутро провел за своими расчетами, и теперьего доска была испещрена столбцамицифр, графиками и стрелками. Он встал,и его молодое, обычно замкнутое лицовыражало холодную, почти машиннуюсосредоточенность.«Ефим прав водном: ждать – значит проиграть. Ноатаковать в лоб – самоубийство.Вероятность успешного захвата илиуничтожения объекта «Тарасов» при нашихресурсах не превышает 7.3%. Вероятностьответного карательного удара по поселениюв случае нашей атаки – 98.9%.»В комнатеповисла тягостная тишина. Цифры,озвученные спокойным голосом Матвея,звучали как приговор.«Что же тыпредлагаешь?» – хрипло спросил Игорь.Он смотрел на сына, и в груди скреблонеприятное, холодное чувство. Матвейизбегал его взгляда.«Я предлагаюрассматривать предложение Тарасовакак основу для переговоров, – сказалМатвей, и его слова упали в тишину, каккамни в воду. – Не капитуляцию. Переговоры.Он говорит на языке эффективности,логики, выживания вида. Значит, на этомязыке с ним и нужно говорить.»«Онговорит на языке, где наша дочь –«аномалия», а наша любовь к ней –«вирус»!» – воскликнула Оксана, впервыеза все утро подняв голову. Ее глазагорели.«Именно потому, что он такговорит, мы можем найти с ним общий язык!– Матвей повысил голос, в его тоневпервые прозвучали эмоции – отчаяниеи раздражение. – Он не монстр! Он солдат,выполняющий миссию! Миссия, по егомнению, – спасти человечество. Мы можемдоказать ему, что его метод ошибочен!Что мы, со всеми нашими «неоптимальными»чувствами, – более жизнеспособнаясистема!»«Как? Отдав ему Милану для«изучения»?» – Игорь встал, и его теньна стене амбара стала огромной иугрожающей.«Нет! – резко ответилМатвей. – Создав контр-доказательство.Если их технология основана на подавленииэмоций, то наше оружие – эмоции. Но некак хаотичный шум, а как… как управляемаясила. Мы должны показать им, что наша«неэффективность» – это эволюционноепреимущество. Что именно способностьчувствовать боль, страх, любовь позволяетнам находить нестандартные решения,которые их холодная логика просчитатьне может.»«Это красивые слова,мальчик, – мрачно проворчал Ефим. – Нокак это сделать на практике? Спеть имхором?»«Почему нет?» – раздалсяновый голос.

Всеобернулись. В дверях амбара стоялаМилана. Она была бледна, под глазамилежали синие тени, но держалась прямо.Ее тоненькая фигурка в простом платьеказалась хрупкой, но в ее глазах светиласьрешимость, не по-детски взрослая.«Мамапоказала мне пустые страницы, – тихосказала она, входя внутрь. – И я подумала…они стирают боль. Потому что считают еелишней. Но без боли нет и памяти о том,что было дорого. А если… если мы покажемим не боль, а то, что рождается из нее?Что остается, когда боль проходит?»«Что?»– не понимая, спросил Антон.«Песню,– просто сказала Милана. – Историю.Шутку. Воспоминание, которое греет, ане жжет. Они входят в наш эфир? Значит,мы можем войти в их. Не с тишиной. Смузыкой. С нашей музыкой.»Идея повислав воздухе, странная, почти безумная. Нов ней было что-то, что заставило всех насекунду задуматься.«Это… поэтично,– сказала Лидия. – Но едва ли эффективнопротив технологии, способной стиратьпамять.»«А что, если попробовать? –неожиданно поддержал Матвей. В егоглазах вспыхнул огонек азартаисследователя. – Мы знаем, что их сигналиспользует Улей как резонатор. Значит,через Улей можно передавать и наш сигнал.Не для атаки. Для… демонстрации. Показатьим срез нашей жизни. Не только боль.Радость. Глупость. Нежность. Всю эту«неоптимальную» сложность.»«Этобезумие, – покачал головой Ефим. – Покамы будем им что-то «демонстрировать»,они украдут еще десяток детей.»«Ачто, если часть людей уже готова ихотдать?» – раздался новый, хриплый голосиз толпы, собравшейся у входа в амбар.

Всезамерли. Вперед вышел Николай, отецодного из пропавших близнецов, Кирилла.Его лицо было опухшим от бессонницы,глаза ввалились. В его «нитях» Игорьвидел смертельную усталость и ту самую,страшную пустоту, которая начиналасьс безразличия.«Я слушал вас весьдень, – сказал Николай, и его голос былплоским, как доска. – Споры, планы,красивые слова об эмоциях и памяти. Амой сын лежит там с дырой в голове иулыбается во сне. И ему, наверное, лучше,чем когда-либо было со мной. Я ведь вечнобыл на работе, вечно уставший, вечнокричал на него за двойки… А сейчас емунет боли. Нет страха перед завтрашнимднем. Нет разочарования во мне. Может…может они и правы? Может, это и естьмилосердие? Освобождение?»Его слова,сказанные без пафоса, без истерики,прозвучали страшнее любого обвинения.Они упали в самое сердце каждого родителяв комнате. Многие опустили глаза.«Коля…– начала Оксана, но он перебил ее.«Нет,Оксана. Вы все тут говорите о выборе. Нокакой выбор у меня? Сражаться за правомоего сына мучиться? За право помнить,какой я был плохой отец? Или… отпуститьего в тот белый город, где ему спокойно?И может, самому пойти за ним? Чтобынаконец-то отдохнуть от всего этого?»Вамбаре воцарилась гробовая тишина.Идея, которая еще вчера казаласьнемыслимой, сегодня, под давлениемстраха и горя, обретала ужасающую логику.

Игорьпочувствовал, как почва окончательноуходит из-под ног. Враг атаковал нестены, а саму волю к сопротивлению. Онпредлагал не смерть, а забвение. И дляизмученных душ это могло показатьсяблагом.«Николай, мы понимаем твоюболь…» – начал Игорь.«Вы ничего непонимаете! – вдруг крикнул Николай, ив его главах блеснули слезы ярости. –Вы со своей идеальной семьей, со своимидарами! Ваша дочь – «ключевой носитель»!Вас, может, и изучать будут! А нашихдетей? Их просто… очистят. Как Семена.Или отправят в тот архив. И что мы можемсделать? Ничего! Так, может, не надоделать вид, что можем? Может, надодоговориться? Выдать то, что они просят…»– его взгляд скользнул по Милане, и онне договорил, но все и так поняли.

Взрыввозмущения. Ефим рванулся к Николаю,его люди еле удержали. Крики: «Предатель!»,«Сумасшедший!». Но Игорь, сквозь гвалт,видел не только осуждение на лицахдругих. Видел понимание. Видел отчаяние,готовое превратиться в согласие. Раскол,которого он боялся больше всего, ужепроходил по живому телу «Рассвета».

«Всемтихо!» – заревел он, и его командирскийголос, отточенный в первых битвах, насекунду заглушил гамм.Все замерли.«Никтоникого не выдает, – сказал Игорь, глядяпрямо на Николая, а потом обводя взглядомвсех. – Это не обсуждается. Мы либовыживаем все вместе, либо…» Он запнулся,не находя нужных слов.«Либо погибаемвсе вместе, – закончил за него Матвей.Его голос снова стал холодным ианалитичным. – Вероятность такогоисхода при продолжении текущей стратегии– 82%. Растет с каждым часом.»«Значит,нужна новая стратегия, – сказал Игорь.Он почувствовал, как в нем зреет решение.Безумное, отчаянное, но единственновозможное, чтобы сплотить этих людей инайти слабость в броне Тарасова. –Матвей прав. Мы не можем победить ихлогикой. Их логика безупречна и ведетк нашему уничтожению или превращениюв манекенов. Но мы можем атаковать там,где у них нет защиты. В сфере того, чегоони не понимают и презирают.»«В сфереиррационального?» – уточнил Антон.«Всфере человеческого, – поправил Игорь.– Мы объявляем не войну. Мы объявляем…представление. Мы покажем им нашу жизнь.Всю. Со всеми ее «глюками», «шумами» и«неэффективностями». Мы завалим их этим«мусором». Возможно, их системы дадутсбой. Возможно, они просто не поймут иотступят. А возможно…» – он посмотрелна Милану, – «возможно, в ком-то из них,как в Тарасове когда-то, еще тлеет искра.И наш «шум» раздует ее в пламя.»

План,который начал формироваться в егоголове, был сумасшедшим. Использоватьрадио «Рассвет» не для призывов о помощи,а для непрерывной трансляции… жизни.Не подготовленных речей, а живых звуков:смеха за столом, споров при планированиипосева, плача ребенка, шепота влюбленныху костра, воспоминаний стариков, музыки,если кто-то еще помнил, как играть.Использовать кристаллы Улья не как щит,а как гигантский усилитель и проектор,пытаясь передать не информацию, аэмоциональные паттерны, образы, чувства.Создать такой плотный, такой хаотичный,такой живой поток «человеческого»,чтобы холодная логика «Курчатовца»захлебнулась в нем.