Хруст в брюхе

И мир рухнул.

Это не было видением, как у гриба. Это был поток. Река сырых, нефильтрованных данных, чувств, побуждений. Я не видел её глазами — я стал ею.

Голод. Не мой. Их. Общий. Голод колонии. Необходимость целлюлозы, азота, воды. Чёткий, ясный, как математическая формула.

Боль. Где-то далеко, на нижних ярусах, рабочего раздавило обрушившейся балкой. Боль острая, яркая — и тут же растворённая в общем фоне, как капля чернил в океане. Важен не индивид. Важен ущерб конструкции. Нужны рабочие для починки.

Любовь. Любовь к ОНА. Она тёплая. Она огромная. Она болит от яиц. Она даёт смысл. Мы все — её дети. Мы все — её инструменты. Мы счастливы служить. Мы счастливы умирать. Мы…

МЫ. МЫ. МЫ.

Это «МЫ» обрушилось на моё «Я» с весом гигантского пресса. Оно давило, стирало границы. Воспоминания Алексея — зелёный туман, сирены, страх — поплыли, растворились в могучем, безличном потоке жизни улья. Я начал забывать, кто я. Я начал становиться… частью.

«НЕТ! — закричал внутри Клещер, и его голос пробился сквозь всеобщий гул как нож. — Это не твоя стая, уёбок! Ты не скот! Ты — хищник! Вспомни! Вспомни хруст! Вспомни вкус железы! Вспомни СВОЙ голод!»

Термиты рядом со мной вздрогнули. Их поток данных дрогнул. В их совершенную, отлаженную сеть ворвалось что-то чужеродное. Грязное. Индивидуальное. Мой собственный, уродливый страх смешался с их любовью, моя ярость — с их покоем.

Солдат передо мной издал короткую, высокочастотную вибрацию — сигнал сбоя. Его мандибулы сомкнулись, но не для атаки. В замешательстве.

Я воспользовался этим. Не физически. Я собрал все свои ошмётки, всю свою боль, весь свой цинизм и пинком — не ноги, а воли — вышвырнул их обратно в общий канал.

Вместо любви к Королеве — образ окровавленных челюстей.

Вместо готовности служить — жгучее желание сожрать того, кто стоит рядом.

Вместо покоя — панический, животный ужас одиночки в толпе.

Термиты отшатнулись, как от удара током. Их синхронность нарушилась. Солдат сзади беспорядочно задвигал лапками. Их феромоны, до этого идеально гармоничные, заиграли диссонансом. Сбой. Вирус эгоизма.

«Ха! — захохотал Клещер. — Видишь? Они любят Королеву. А ты любишь только себя. Ну, и меня, иногда, по праздникам. Вот и вся разница между тобой и насекомым. Они — система. Ты — ошибка в системе. И ошибки, знаешь ли, иногда заразительны.»

Но «система» не собиралась терпеть сбой. С галереи, с мостов, из туннелей — повсюду головы термитов повернулись в нашу сторону. Сотни, тысячи слепых лиц, улавливающих дисгармонию. Феромонный приказ пронзил воздух, жёсткий и неоспоримый: ИЗОЛИРОВАТЬ. ИЗУЧИТЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТИ.

Это уже не было любопытством. Это был приговор.

«Вот и всё, потанцевали, — сказал Клещер. — Теперь беги. Беги, пока они не блокировали все выходы своим липким, дружным телом.»

Я рванул вдоль галереи, не разбирая пути. Сзади поднялся ровный, негромкий гул — не крики, а mobilisation. Термиты не бежали за мной толпой. Они перестраивали логистику. Солдаты двинулись, чтобы отрезать. Рабочие начали спешно возводить баррикаду из строительной массы впереди.

Я свернул в случайный боковой туннел, потом в ещё один. Лабиринт из пережёванной древесины сжимался вокруг меня. Запах формалина стал невыносимым. И впереди, в конце узкого коридора, светился мягкий, зеленоватый свет.

Я вывалился в маленькую, круглую камеру. И снова замер.

Здесь не было термитов. В центре комнаты, на подобии пьедестала из спрессованной трухи, лежало ОНО. Яйцо? Кокон? Он был размером с мою новую грудь, полупрозрачный, и сквозь его стенки пульсировало что-то живое. Но не личинка. Слишком сложная форма. Слишком… знакомый контур.

Это был мозг. Увеличенный, гипертрофированный, опутанный сетью синих, биолюминесцентных жилок. Термитный «узел связи». Пси-реле. Через него проходили и усиливались все сигналы колонии. Он тихо гудел, и этот гул входил в резонанс с грибницей внутри меня, заставляя её болезненно сокращаться.

И тут из тени за «мозгом» выполз ещё один термит. Не солдат и не рабочий. Он был меньше, темнее, и его антенны… его антенны светились тем же зловещим зелёным. Он смотрел на меня. И я понял — он ждал.

«Ну что, засранец, — тихо произнёс Клещер. — Хочешь сломать их систему? Вот её сердце. Вернее, один из ганглиев. Разнеси его к хуям. Или…» Он помолчал. «Или попробуй сделать то, что у тебя почти получилось. Взорвать изнутри. Заразить их своей индивидуальной, ебаной гнилью. Рискнёшь?»

Сзади, в туннеле, уже слышался ровный, приближающийся скрежет хитиновых лапок. Отряда солдат. Много.

У меня не было выбора. Я подошёл к пульсирующему «мозгу». Термит-хранитель не двинулся с места, лишь его антенны вспыхнули ярче. Он не защищал. Он наблюдал.

Я поднял коготь. Чтобы ударить. Чтобы раздавить эту мерзкую, коллективную тварь.

И в этот момент зелёный свет из мозга ударил мне прямо в «лицо». Не луч. Волну.

Вспышка памяти.

Не из термитов. Из меня. Ярче, чётче, болезненней, чем когда-либо.

Я стою на коленях. Не в муравейнике. В ангаре. Высокий, залитый люминесцентным светом. На мне — защитный костюм, но шлем снят. Воздух обжигает лёгкие химической горечью. Передо мной — цистерна. На цистерне — шеврон: стилизованная хризантема. И трещина. Из трещины сочится тот самый зелёный туман. Он стелется по полу, тяжёлый, живой.

Рядом лежит наводчик, Петрович. Его лицо… его лицо покрыто цветущими, жёлтыми плесневыми пятнами. Он смотрит на меня пустыми глазами и шепчет: «Лёш… прости… не удержал… клапан…»

Я смотрю на свои руки. На перчатках — брызги зелёной жижи. Я почёсывал шею. Я занёс заразу на себя. Я…

Голос в рации, искажённый паникой: «Волков! Сержант! Что там, чёрт возьми, происходит? Доложите!»

Я смотрю на трещину. На туман. На Петровича. И принимаю решение. Не героическое. Трусливое. Я выбегаю из ангара. За мной тянется шлейф зелёного дыма. Я бегу по коридорам базы «Рассвет», и по моим следам расцветает ад.

Я не жертва. Я — причина. Первый звон. Нулевой пациент.

Я — соучастник.

Воспоминание отступило, оставив во рту вкус пепла и лжи. Я стоял, дрожа всем телом, над пульсирующим термитным мозгом. Коготь был всё ещё занесён.

А потом термит-хранитель, тот, что сидел в тени, медленно, почти по-человечески, кивнул. Его зелёные антенны мигнули. И в мой разум, всё ещё растревоженный вспышкой прошлого, влилась не волна коллективного сознания, а один-единственный, чёткий пакет.

Изображение: Карта. Схема термитника. И на ней — один путь, помеченный как «наружу». Путь, ведущий вверх, мимо камеры Королевы, через вентиляционные шахты, к поверхности.

И чувство: не дружбы. Не сострадания. Понимания. Он понял мою боль. Моё одиночество. И он, единственный из всей колонии, осознавал, что иногда система должна быть взломана. Иногда угроза должна уйти.

Он помогал мне. Предавая свою Королеву. Свою суть.

Шок от этого осознания был сильнее любой атаки.

«Охуеть, — прошептал Клещер, и в его скрипучем голосе звучало неподдельное изумление. — Индивидуальность. Мятеж. В самом сердце коллектива. Ты заразил его, уёбок. Всего на несколько секунд. Но этого хватило.»

Сзади уже были слышны первые щелчки мандибул солдат в коридоре.

Я бросил последний взгляд на пульсирующий мозг, на кивающего мне термита-изгоя. И рванул в узкую, почти незаметную щель в стене, которую он мне показал. Щель вела в трубу, которая тянулась вверх. В трубе пахло свежим, опасным, свободным воздухом.

Я пополз, слушая, как сзади, в камере с мозгом, раздаётся не яростный бой, а странный, высокочастотный визг — сигнал тотальной, непонятной для колонии измены.

Клиффхэнгер: Вспышка памяти: зелёный туман за стеклом шлема. Ты был причиной. Термит-изгой показал путь наверх. Но путь ведёт мимо камеры Королевы. И чтобы выйти на свободу, придётся пройти через самое сердце того, что ты только что презирал. И, возможно, столкнуться с ней лицом к лицу.

Статы по итогам главы:

— [СИЛА: 4] (без изменений, но контроль над телом улучшился).

— [МИЦЕЛИАЛЬНАЯ ИНФЕКЦИЯ: 7%] (+2% от стресса и контакта с пси-реле).

— [ПСИ-СОПРОТИВЛЕНИЕ: 5%] — Первый контакт с коллективным разумом дал сопротивляемость.

— [ОСОЗНАНИЕ ВИНЫ: 30%] — Вспышка памяти подтвердила худшие догадки.

— [НОВЫЙ СТАТУС: «ВИРУС ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ»] — Способен временно нарушать коллективные связи низших существ.

— [ЦЕЛЬ: ПОВЕРХНОСТЬ] — Появился чёткий краткосрочный вектор.

ГЛАВА 5: «БУНТ ЯИЦ»

Вентиляционная шахта пахла, как просроченный консервный завод, скрещённый с хирургическим отделением скотобойни. Сладковатый запах гниющей органики, едкий химический дух формальдегида и… жареного мяса. Доносился снизу, из-под решётки.

Я полз вверх, цепляясь когтями за шершавые, липкие от испарений стенки. Мысли путались. Вспышка прошлого — я, зелёный туман, предательство — горела в черепной коробке тлеющим углём. А ещё этот кивок термита-изгоя. Зачем? Что за игра? В голове Клещера стояла тишина, напряжённая, будто он обдумывал тот же вопрос.

«Не раскапывай, — наконец проскрежетал он. — Иногда уроды помогают другим уродам просто потому, что узнают в них себя. Ты для него — как живое доказательство: можно быть заражённым индивидуальностью и не сдохнуть сразу. Его личный лучик надежды в этом ебучем коллективном аду. Трогательно, блядь, до слёз.»

— А куда он меня направил? — мысленно спросил я, чувствуя, как под хитином ползают грибные нити.

«Наверх. К выходу. Через… детский сад.»

— Детский… что?

В этот момент снизу донёсся звук. Не мерный гул термитника. Не скрежет. Это был… визг. Высокий, пронзительный, полный не боли, а чистой, неконтролируемой ярости. И ещё — хлюпающие, чавкающие звуки. Знакомые. Звуки поедания.

Я замер, прижался к стене. Мои антенны, одна — с проросшим в неё мицелием, уловили феромоны. Их было несколько. Молодых. Острых. Безумных. Голод, смешанный с ненавистью не к врагу, а друг к другу. И страх. Дикий, животный страх, но не перед хищником. Перед… собой.

«Любопытно, — прошептал Клещер. — Спускайся. Аккуратно.»

— Ты только что говорил «наверх»!

«Планы меняются. Там, внизу, происходит что-то веселее, чем побег. Что-то… эволюционно ценное.»

Не дав мне возражений, он впрыснул в нервный узел лёгкую, возбуждающую дозу — смесь любопытства и агрессии. Я зашипел от неожиданности, но пополз вниз. К решётке. К визгу.

Заглянул.

Камера внизу была просторной, влажной и тёплой. Инкубатор. Повсюду лежали яйца и коконы, многие — разорванные изнутри. И по полу, облизанному биолюминесцентной слизью, носились они.

Личинки. Но какие.

Они были размером уже почти с рабочего термита, но не слепые и не белые. Их тела, мягкие и сегментированные, переливались ядовито-розовым и сиреневым. На головах — не зачатки антенн, а щупальца, усеянные хитиновыми шипами. Рты — не для приёма пережёванной пищи, а пасти с рядами острых, игольчатых зубов. Они грызли друг друга.

Я наблюдал, заворожённый ужасом. Одна личинка, покрупнее, вцепилась в бок другой и отрывала кусок жира и мышц. Вторая визжала, билась, но вместо того чтобы бежать, разворачивалась и вгрызалась в нападавшего. Третья, с особенно длинными щупальцами, обвила двоих дерущихся и принялась тащить к себе, явно намереваясь присоединиться к пиршеству. Каннибализм. Беспорядочный, жестокий, без намёка на инстинкт сохранения вида.

«Личинки-мутанты, — констатировал Клещер с профессиональным интересом патологоанатома. — Сбой матрицы. Королева-то, я смотрю, тоже подсела на местные… добавки. Её яйца заразились чем-то извне. Или внутри. Получились такие милые психи. Жрут друг друга. Какая дружная семья!»

— Они же уничтожат колонию изнутри, — мысленно заметил я.

«Ну и хуй с ней, с колонией. Но посмотри на них внимательнее. Видишь закономерность?»

Я присмотрелся. Хаос был не полным. Более крупные и агрессивные личинки явно доминировали. Они не просто ели — они поглощали слабейших. И после каждого съеденного куска их мутации становились выраженнее: щупальца длиннее, зубы острее, окраска ярче. Это была ускоренная, злокачественная эволюция. Прямо на глазах.

«Естественный отбор в миниатюре, — восхищённо сказал Клещер. — Только вместо тысяч лет — минуты. Выживает самый прожорливый урод. Представляешь, что получится в итоге, если дать им сожрать весь инкубатор? Один большой, ебучий термит-франкенштейн с сотней ртов и комплексом бога. Надо с этим что-то делать.»

— Уничтожить? — мысленно спросил я, уже чувствуя знакомое шевеление голода при виде обилия сочного, пусть и мутировавшего, мяса.

«Слишком просто. И неинформативно. Нет… давай сделаем эксперимент. У тебя есть зачатки контроля через феромоны, да? Попробуй не подавить их, а… направить.»

— Направить? Куда?

«Ну, например, на ту здоровенную тварь в углу, что только что сожрала трёх сестричек. Сделай так, чтобы остальные увидели в ней не конкурента, а… главную угрозу. Объект коллективной ненависти. Собери их безумную ярость в один кулак и бей.»

Это было безумием. У меня был [КОНТРОЛЬ: 1]. Единица! Я едва мог не кричать от боли, а тут — управлять толпой каннибалов?

«Либо попробуешь, либо мы сидим здесь, пока они не доедят друг друга и не решат поискать десерт повыше. У них нюх, я чувствую, уже на тебя работает.»

Действительно, одна из личинк, оторвавшись от кровавой возни, подняла свою уродливую голову со щупальцами и потянула носовые ямки (или что это у них было) в мою сторону. Её крошечные чёрные глазки-бусинки сверкнули новым, заинтересованным блеском.

«Действуй, засранец! Сосредоточься на их феромонах ярости. Не пытайся их заглушить. Представь, что ты — дирижёр. А они — ебучий оркестр психов. Дай им общего врага!»

Я закрыл фасеточные глаза (что было странным ощущением) и попытался сконцентрироваться. Не на зрении. На запахах. На той дикой, юной, необузданной химической ярости, что висела в воздухе. Я представлял её как бурлящий, красный туман. А потом — попытался сгустить часть этого тумана, направить его… туда. К крупнейшей личинке, царящей в углу над грудой объедков.

У меня не было своего «феромона направленной ненависти». Но я мог… имитировать. Испустить свой собственный, слабый сигнал паники и угрозы, но «приправить» его химическим отпечатком той самой альфа-личинки. Сделать вид, что эта угроза исходит от неё.

Пот залил… что там у меня было под хитином. Напряжение было чудовищным. Грибница внутри меня зашевелилась, будто впитывая усилие.