Я не поклонюсь!

Первое предисловие – задумайтесь.

Осознайте своё настоящее существо, – которое вами не создано, которое вам не нужно создавать, которым вы уже являетесь. Вы с ним родились, вы оно и есть! Его нужно открыть. Если это невозможно или общество не позволяет этому случиться… а общество не позволяет этому случится, потому что настоящее существо опасно для церкви, опасно для государства, опасно для толпы, опасно для традиции, потому что, как только человек узнаёт своё настоящее существо, он становится индивидуальностью.

Он больше не принадлежит стадной психологии; он не может быть суеверным, его нельзя эксплуатировать, ему нельзя отдавать приказы, им нельзя командовать. Он живёт согласно собственному свету; он живёт из собственного внутреннего пространства. Его жизнь приобретает безмерную красоту, цельность. Но именно этого боится общество.

Цельные люди становятся индивидуальностями, а общество не хочет, чтобы вы были индивидуальностями. Вместо индивидуальности общество учит вас быть личностью. Слово «личность» нужно правильно понимать. Это слово – personality – происходит от латинского «persona», что значит «маска». Общество даёт вам ложное представление о том, кто вы такой; оно даёт вам просто игрушку, и вы продолжаете цепляться за эту игрушку всю жизнь (русская параллель – «личность» и «личина»).

Второе предисловие – осознайте себя.

…Мы следуем путями, которые уже пройдены когда-то богами. Умеющие видеть эти пути и манипулировать ими называют себя магами.

На самом деле ты никогда не менялся. Ты просто все более становился Собой. Ты шел в поисках смысла жизни, и как оказалось, шел к себе Настоящему. По дороге теряя все лишнее, навязанное, не твое. Ты вспоминал Себя.

Бессмертные – смертны, смертные – бессмертны; смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают.

Третье предисловие – услышьте Зов.

Древние европейские сказки так и описывают магию внутреннего круга: «То была прекрасная музыка; в ней спокойная радость и светлая печаль, шум моря, и перезвон колокольцев, и зов в дорогу… То была музыка, исполненная чем-то огромным, и потому – негромкая; музыка, смутно знакомая, тревожно зовущая вспомнить нечто. То была музыка, обещающая столь многое: шум ветра в верхушках сосен и запах моря, рваные полотнища дождя над озёрной гладью и узкие лесные тропы… То была музыка, беспощадно вырывающая сердце из груди и уносящая его вперёд, так что тебе остаётся только следовать за ним, – то была музыка Дороги. Услышавший её оставался с ней навсегда…»

Четвёртое предисловие – посмотрите по сторонам.

Все персонажи книги – реальны. Все события, описанные в книге – реальны. Загуглите фамилии. Загуглите события. Всё происходит здесь и сейчас прямо перед вашим носом. Имеющий уши – да услышит, имеющий очи – да узрит.

Пролог

Иерусалим, 1723 год от Рождества.

Ночь пахла смолой и кровью.

Шимон бар-Элиэзер стоял в подземелье под синагогой Старого города, где даже воздух был пропитан именами, которые нельзя произносить.

На каменном полу лежала глиняная фигура – огромная, грубая, без лица. Только углубления вместо глаз и широкая щель вместо рта.

Вокруг – семь масляных ламп, по числу нижних сфирот. В каждой лампе горело не масло, а жир повешенного вора, которого Шимон лично выкупил у палача за три дня до казни.

Он был молод тогда. Ещё не вечен.

Кожа ещё не стала пергаментом. Глаза ещё умели плакать.

В руке он держал свиток, на котором собственной кровью написал перевёрнутое Шем ха-Мефорраш – семьдесят два имени, но каждое прочтённое справа налево, каждое перевернутое, чтобы не творить, а подчинять.

Эта книга – зеркало для душ, что придут после.

Он знал, что делает. Знал, что цена будет высокой.

Знал, что после этой ночи он перестанет быть человеком.

Шимон опустился на колени перед глиной.

Голос его был тих, но стены дрожали.

– Ты будешь моими руками, когда мои руки устанут.

Ты будешь моими глазами, когда мои глаза ослепнут.

Ты будешь моей волей, когда моя воля сломается.

Он взял нож – тот самый, которым когда-то обрезал младенцев – и провёл по ладони.

Кровь упала на глиняный лоб.

Там, где капля касалась, буквы вспыхивали багровым, будто впитывали не кровь, а саму жизнь.

– Эмет, – прошептал он, вкладывая в уста глины пергамент с Истиной.

Потом вырвал его.

Вместо него вложил другой – с одним-единственным словом, написанным наоборот.

Не «жизнь».

А «долг».

Глина дрогнула.

Сначала едва заметно. Потом – как от удара изнутри.

Глаза-углубления налились тёмным светом.

Фигура медленно поднялась.

Семь локтей ростом. Без имени. Без души.

Только цель.

Шимон отступил на шаг.

Лицо его было бледным, но глаза горели торжеством и ужасом одновременно.

– Иди, – сказал он. – Найди их. Всех, кто отказывается кланяться.

Всех, кто говорит «нет».

И раздави.

Голем повернул голову.

Впервые.

И посмотрел на своего творца.

В тот миг Шимон понял:

он создал не слугу.

Он создал зеркало.

Зеркало того, кем он сам стал этой ночью.

Глиняный гигант шагнул к выходу.

Каменный пол трещал под его стопами.

За спиной остался человек, который уже начал стареть – быстро, как свеча на ветру.

Шимон опустился на колени среди осколков ламп и прошептал в пустоту:

– Прости меня, Отец.

Я сделал это ради порядка.

Ради Тебя.

Эта книга – зеркало для душ, что придут после.

Но в подземелье уже не было никого, кто мог бы его услышать.

Только глиняный след вёл наверх.

К первой жертве.

Глава 1: Буря над Тайгой

Вертолёт Ми-8 ревел, как раненый медведь, прорываясь сквозь плотную завесу свинцовых облаков, что нависали над сибирской глушью. Иван Ковалёв, прижавшись лбом к запотевшему стеклу иллюминатора, вглядывался вниз, где тайга расстилалась бесконечным ковром из тёмно-зелёных елей – их кроны колыхались под порывами ветра, как живое море, а между ними змеились узкие реки, поблёскивающие серебром в редких проблесках солнца. Воздух в кабине был пропитан запахом керосина и машинного масла, смешанным с лёгким ароматом сосновой смолы от снаружи. Сердце Ивана колотилось в ритме турбин: смесь возбуждения от приключения и подспудной тревоги, что грызла изнутри, как червь в яблоке. «Экспедиция, которая изменит историю», – так сказал ему заказчик в Москве, голос низкий, с ноткой тайны, по защищённой линии, где каждое слово казалось весомым, как свинцовая печать. Иван, тридцатипятилетний историк из МГУ, специализирующийся на северной славянской мифологии, не мог отказаться. Грант от фонда «Северный Свет» был щедрым – слишком щедрым – для простого поиска «потерянных поселений» по книге Мавро Орбини «Царство славян». «Найдите долину, – велели они, сунув координаты в запечатанный конверт. – Если сумеете найти, сумма гранта будет удвоена, ваша карьера пойдёт в гору, и вы будете назначены главным специалистом по находке. А пока – поиски должны быть в секрете, не нужно зазря ворошить общественность. Успеем ещё получить общественный резонанс, при условии, что вы вообще справитесь!».

Пилот, Григорий, коренастый сибиряк с лицом, изборождённым глубокими морщинами от ветров и морозов, обернулся через плечо, крича сквозь шум: «Ещё полчаса, Иван Андреевич! Погода – дрянь, браток, но я таких видал. Вы-то не из пугливых, а?» Он усмехнулся, обнажив золотой зуб, что блеснул в тусклом свете кабины. Иван кивнул, хотя внутри всё сжималось в комок – холодный пот выступил на ладонях. Он не был авантюристом: его мир – это пыльные архивы с запахом старой бумаги, лекции в аудиториях с потрёпанными стенами, кофе в университетской столовой, горький и остывший. Но Мавро Орбини зацепил крепко: «Царство славян» с её смелыми утверждениями о единой крови предков славян и скандинавов, о древних рунах как «космическом коде», что якобы связывает звёзды и землю. Мифы для туристов? Или, скрытая правда, что может перевернуть науку? В рюкзаке, прижатом к ногам, лежала книга – страницы истрёпаны от пометок, бумага пожелтела, а обложка потрескалась от времени, как кожа старого охотника. Иван мысленно перебирал свои заметки: «Руны – не просто символы, а ключ к реальности. Если Орбини прав и белая раса пришла с севера, остановившись сначала в Исландии, затем в Скандинавии и оттуда распространившись во все стороны света и дав продолжение в виде множества народов-потомков, то в этой долине может быть артефакт, связывающий славянские корни с нордическими». Но в глубине души он сомневался – а вдруг это просто охота за призраками, и он зря оставил лекции, студентов и уютную квартиру в Москве, где ждала стопка непрочитанных книг и вечный беспорядок на столе?

Вдруг машина дёрнулась резко, как от удара. Турбины взвыли протяжно, кабина накренилась под углом, и вещи посыпались с полок – фляга Ивана покатилась по полу, звякнув о металл. «Чёртова турбулентность, эхма!» – ругнулся Григорий, впиваясь пальцами в штурвал так, что костяшки побелели. За окном тучи почернели окончательно, превратившись в тяжёлую, грозовую стену, с молниями, похожими на руну Соул, вспарывали небо, как острые ножи, освещая хаос вспышками ослепительного света. Ветер ревел снаружи, швыряя вертолёт из стороны в сторону, как щепку в бурном потоке. Иван вцепился в подлокотники, ногти впились в обивку, костяшки побелели от напряжения. «Это не просто буря,» – мелькнула мысль, абсурдная, но упрямая, как заноза в пальце. Он вспомнил старую славянскую легенду о Перуне-громовержце, разящем врагов молниями, и усмехнулся своей глупости – историк, а верит в сказки? Машина вошла в штопор, ели внизу неслись навстречу с устрашающей скоростью – их кроны казались зубастыми пастями, готовыми проглотить. «База! Приём! Приём! Борт RA-24567, потеря контроля над высотой, падаем!» – заорал пилот в микрофон, голос хриплый от паники. Радио отозвалось только статическим треском – ни слова в ответ, только шипение, как змеиное.

Мир перевернулся в хаосе. Удар о кроны деревьев был как взрыв: металл визжал и гнулся, лопасти рубили ветви с треском, словно гигантские ножницы резали ткань, осколки стекла и листьев летели во все стороны. Кабина заполнилась едким дымом, запахом горелого пластика, топлива и жжёной резины, что щипал глаза и горло. Иван почувствовал, как ремень врезался в тело, сдавливая рёбра, а потом – рывок, и он вылетел из кресла, кувыркаясь в воздухе среди обломков. «Нет! Не сейчас!» – крик в голове эхом отозвался, но голоса не было – только ветер свистел в ушах. Земля ударила жёстко, как кулак: рёбра хрустнули с тошнотворным звуком, левая нога взорвалась болью, как будто в неё всадили раскалённый штырь, отдаваясь по всему телу волнами агонии. Мир потемнел на миг, дыхание сбилось в короткие, хриплые всхлипы, воздух казался густым, как сироп.

Когда зрение вернулось – медленно, через пелену слёз и грязи, – Иван лежал на ковре из мокрого мха, иголок и опавших листьев, что кололи кожу сквозь одежду. «Григорий?» – прохрипел он, голос слабый, как у ребёнка, пытаясь встать на локти – руки дрожали, пальцы впиваясь в землю, холодную и вязкую. Кабина вертолёта торчала в десятке метров, покорёженная, как смятая консервная банка, с искорёженным фюзеляжем и оторванной лопастью, торчащей в стволе ели. Огонь лизнул бак – сначала робко, язычком, потом вспышка, и пламя взметнуло рыжим столбом, треща и шипя под дождём, освещая окрестности зловещим оранжевым сиянием. Иван отполз назад, волоча ногу по грязи, каждый сантиметр – агония: боль в лодыжке пульсировала, горячая и ритмичная, как сердцебиение, отдаваясь в бедро, колено и даже в позвоночник, заставляя тело корчиться. Кровь стекала по лицу из глубокого пореза на лбу – тёплая, липкая, солёная на губах, смешиваясь с дождевой водой.

«Перелом… точно перелом, или хуже – несколько переломов в разных местах,» – подумал он, ощупывая ногу дрожащими пальцами и вспомнил из курса первой помощи, что в человеческой стопе 26 костей – опухоль уже нарастала, кожа горячая, ботинок тесный от отёка, пульс в ноге бился неровно. Страх накатил волной, холоднее дождя: тайга – не парк, здесь волки с жёлтыми глазами, медведи с когтями как ножи, холод, что крадёт жизнь по капле. «Я же знал, что это рискованно, – корил он себя мысленно. – Зачем ввязался? Ради гранта? Или чтобы доказать, что мои теории не бред?»

Телефон? Вытащил из кармана – мокрый, экран паутиной трещин, кнопки не реагируют: батарея, скорее всего, мертва. Понажимал на боковые кнопки ещё и ещё – результата нет. Радио в рюкзаке – антенна сломана, корпус помят, только статический шум. «Помощь не придёт. Ты один. Замёрзнешь, сдохнешь от голода, инфекции или зверей.» Он осмотрел себя: рюкзак уцелел чудом – фляга с водой, нож с ржавчиной на лезвии, аптечка с бинтами, пожелтевшими от времени, и разбитыми ампулами обезболивающего. Перевязывая ногу обрывком рубашки – ткань пропиталась кровью, узел скользил от мокрых пальцев, – Иван зашипел от боли, как раненый кот: разряд пронзил ногу, слёзы навернулись на глаза, зрение помутилось на миг, мир качнулся.

И тут боль, холод и отчаяние сомкнулись над ним чёрным покрывалом. Сознание поплыло, оторвалось от истерзанного тела и провалилось в бездну.

Очнулся он не в тайге. Тьма вокруг была не просто отсутствием света, а плотной, бархатистой субстанцией, поглощающей звук, свет и надежду. Она была живой и древней. Иван стоял в центре бесконечного пустого зала, под ногами – идеально гладкий, холодный камень, отливавший синевой. Впереди, в сердцевине этого мрака, возвышалась статуя.

Она была высечена из чёрного базальта, отполированного до зеркального блеска, в котором пульсировали багровые отсветы, будто где-то под землёй билось раскалённое сердце. Это была фигура могучего человека, застывшего в горделивой и неестественной позе. Но вместо человеческого лица из плеч вырастала голова козла с величественными, спирально закрученными рогами, уходящими в темноту. Глазницы, пустые и бездонные, источали леденящий холод. Одна рука статуи была поднята вверх, ладонь раскрыта -пальцы сложились в сложный, незнакомый жест, будто вбирающий в себя энергию звёзд. Другая рука была опущена вниз, её пальцы сомкнулись в иной, столь же магический знак, направляющий эту энергию в бездну. Вся фигура дышала нечеловеческой силой, смесью животной мощи и трансцендентного знания, подавляющей волю и заставляющей душу сжиматься.

Поклонись Ему и присягни. – Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, глубокий и медленный, как движение тектонических плит. В нём не было угрозы, лишь непререкаемая уверенность и… равнодушие. Встань на колени, и ты познаешь блаженство, не поддающееся описанию. Боги вкушают его каждый миг. Оно подобно экстазу плоти, но умноженному в тысячу раз, и чем древнее божество, тем глубже и сладостней эта нирвана. Поклонись, и прикоснись к нему.

Иван замер. Разум, воспитанный на логике и фактах, кричал, что это галлюцинация, порождённая шоком и болью. Но что-то глубинное, инстинктивное, содрогнулось в ужасе. Он понимал – этот голос и эта статуя суть слуги того, чьё имя веками наводило страх. Он ждал, что пространство взорвётся яростью за его отказ, что его пронзят молчаливой ненавистью, пообещают муки и смерть. Он ждал ярости и угроз в ответ на отказ…

… но ничего не произошло.

В ответ на его молчаливый протест пришла лишь… пустота. Абсолютная и безразличная. Не гнев, не угрозы, а тихое, вселенское принятие его выбора. Это изумляло больше, чем любая агрессия.

Затем голос сменился. Теперь он звучал тоньше, с нотками хитрого, почти дружеского увещевания. Хорошо. Не хочешь присягать – не надо. Это твой выбор. Но почему бы просто не поклониться? Просто склони голову. Не в знак верности, а просто… из любопытства. Ты хотя бы почувствуешь отзвук того блаженства, от полноты которого только что отказался, просто чтобы знать, что это такое. Ведь это же не клятва, всё понарошку. Ничего страшного. Просто понять то, что чувствуют те, кто поклонился, для опыта, просто, чтобы знать.

Искушение было гениальным в своей простоте. Просто кивнуть. Просто так. Узнать вкус божественного наркотика, от полноты которого отказался сначала, узнать без присяги или поклонения, а просто так, чтобы понять от чего отказался. Но Иван, собрав всю свою волю, снова покачал головой. «Нет».

В ответ было то же молчаливое принятие пространством его выбора – ни ярости, ни ненависти, а просто принятие, как будто выбор Ивана был учтён. Затем всё исчезло. Исчез зал, статуя, голоса. Он снова почувствовал леденящий холод грязи и огненную боль в ноге. Но в душе что-то щёлкнуло, как массивный замок. Выбор был сделан. Чёткий, как линия, проведённая посреди хаоса. Прямо как в той старой компьютерной игре «Звёздные Войны», в которую играл на стареньком компьютере ещё будучи студентом – шкала развития героя – светлый путь вверх, к добру и самопожертвованию, или тёмный вниз, к силе и рабству. Он интуитивно ощутил эту развилку и, не колеблясь, отказался от поклона, ощутив странную, горьковатую лёгкость.

И тут же, прямо в темноте его сознания, прозвучал третий голос – холодный, безличный и не терпящий возражений. Хорошо. Мы пошлём к тебе трёх странников. Если выбор твоей души, который ты только что сделал, был правдив, ты останешься жив. Если же в нём была ложь, если ты солгал даже сам себе, они тебя убьют.

И эхом, уходящим в бездну, голос шепнул напоследок: «Ты читаешь свой путь, но путь читает тебя».

Сознание вернулось к нему рывком, с оглушительным рёвом боли в висках и в ноге. Он лежал в грязи, и часы, казалось, тянулись вечностью, как пытка. А ещё откуда-то пришло знание, абсолютно холодное и ясное, как солнечный морозный день, что до него многие люди прошли через такой выбор в том зале, те, кто ещё не определился, там определяли свой дальнейший путь. Но это знание противоречило вычитанному в книгах принципу реинкарнации – неужели, если я прожил множество жизней, то только сейчас выбрал путь? Или это был выбор на текущую жизнь и подобный выбор мы совершаем каждую жизнь? А потом, по прошествию N-ного количества жизней все выборы суммируются и по их итогу и определяется путь души, не человека? Если так, то кем определяются? И снова пришёл ответ в виде знания: «определяются твоей совестью». В свою очередь, эти размышления боролись с научными знаниями – какое ещё множество жизней? Мы живём один раз и потом темнота.

Так и не придя к какому-то выводу, Иван старался вспомнить карту с отмеченными на ней ближайшими поселениями, пытаясь предположить в какой точке местности он сейчас. Получилось весьма приблизительно. Он понимал, что сначала надо определить стороны света. Так, они летели около 2-х часов на северо-восток к точке, вокруг которой примерно на 20-30 километров не было поселений. Но если двигаться на юго-запад, то есть в противоположную сторону, то там были какие-то деревеньки. Надо идти в том направлении, может, охотники или грибники, может егерь – хоть кто-то, да встретиться. Сумерки сгущались, тени деревьев удлинялись, как пальцы мертвеца, воздух тяжелел от влаги, запах гнили и мокрой земли забивал ноздри. «Держись. Ищи помощь.» Опираясь на ближайшую ветку – толстую, сломанную падением вертолёта, с острыми сучьями, что впивались в ладонь, оставляя кровавые следы, – он встал, хромая, вес тела на правой ноге. Каждый шаг – пытка: нога подламывалась, как сухая палка, боль вспыхивала молнией, пот лил по лицу ручьями, смешиваясь с дождём и грязью, жгущим глаза и кожу. Тайга давила: деревья смыкались вокруг, как стены тюрьмы, их стволы, покрытые мхом и лишайниками, источали запах сырости и гнили; ветви хлестали по щекам, оставляя красные полосы, корни, выпирающие из земли как змеи, цеплялись за ботинки, грозя свалить в грязь; дождь лил не переставая, превращая тропинку в болото, где ноги утопали по щиколотку в холодной жиже, чавкающей под ступнями. В кустах шуршало – листья дрожали от ветра, или зверь крадётся? Волки завыли ближе – протяжно, голодно, эхом отдаваясь в груди, страх сжимал горло, как тиски: «Они чуют кровь. Разорвут, как тряпку.» Дыхание сбивалось, лёгкие горели, мышцы дрожали от усталости и холода, одежда промокла насквозь, липла к телу, как вторая кожа, вызывая озноб, что пробирал до костей. «Зря я не взял карту подробнее. В архивах были упоминания о поселениях здесь, и даже с координатами… Моя ошибка». Вина кольнула – он всегда был аккуратным учёным, но здесь, в спешке, не проверил всё.

Воспоминание всплыло внезапно, как спасательный круг в этом аду. Детство: он, семилетний, лежит в постели с высокой температурой, тело горит, мама сидит рядом, её руки теплые, как летнее солнце, кормит его с ложки горячим бульоном – аромат мяса и овощей, пар поднимается клубами. «Слушай, Ваня, историю о настоящем человеке,» – говорит она мягко, глаза добрые, голос успокаивающий. «Лётчик Алексей Маресьев, в Великую Отечественную… Его сбили над лесом, ноги раздробило снарядом, но он полз 18 дней по снегу и болотам, ел кору деревьев, пил из луж, отстреливался от волков. Выбрался к партизанам, еле живой. Ноги ампутировали, но он не сдался – научился ходить на протезах, вернулся в небо, сбил ещё семь вражеских самолётов. Ас, герой Советского Союза! Видишь, сынок, сила в воле, в духе. Ты тоже сможешь, если припрёт.» Мама улыбалась, гладила по голове, а Иван, глотая бульон, верил каждой букве. Теперь, в этой тайге, воспоминание жгло изнутри: «Ползи, как Маресьев. Не сдавайся.» Но боль была реальной – каждый вдох рвал рёбра, видение мамы таяло в дожде, оставляя горечь.

Иван спотыкнулся о корень, упал лицом в грязь – вода хлюпнула, заполняя рот землёй, листьями и мелкими камешками, что скрипели на зубах. «Встать. Должен встать,» – повторял он про себя, отплёвываясь, руки по локоть в болоте. Вспомнились глупые книги по выживанию: «Ищи огонь, ищи людей, ориентируйся по мху на деревьях.» И вдруг – проблеск в памяти: руна Uruz из какого-то отрывка книги по северной традиции скандинавов, которую он переводил с древнеисландского и сравнивал свой перевод с академическим, чтобы понять старые основы синтаксиса, символ силы быка. «Бред полный,» – подумал он, но закрыл глаза, сосредоточился, как в медитации из тех эзотерических брошюр, что валялись в кабинете. Отклик пришёл тихо: лёгкая радость в груди, подъём энергии в середину тела и выше, будто солнышко взошло внутри, как тёплый поток. «Сработало? Или галлюцинация от боли?» Но шаг стал легче, боль отступила на миг – хватило, чтобы идти дальше.

Когда впереди мелькнул свет – костёр, трещащий в полумраке, – Иван замер, сердце замерло в груди, дыхание перехватило. Три странника… Фигуры в тумане: трое мужчин, в грубых меховых одеждах, пропитанных запахом дыма и зверя, как из старых таёжных легенд. Они сидели вокруг огня, жаря мясо на вертеле – аромат жареной оленины смешался с дымом, вызывая слюну во рту, несмотря на боль. Но радость угасла мгновенно: они заметили его – повернулись синхронно, лица обветренные, заросшие бородами, глаза блеснули в полумраке, как у волков в ночи. Саспенс сжал горло Ивана: «Кто они? Охотники? Браконьеры? Или те самые странники-судьи?» Старший, Ефим, с седой бородой, спутанной и длинной, как у лешего, и шрамом через щеку, что белел в свете костра, шагнул вперёд, рука на ноже у пояса – клинок широкий, зазубренный, с рукояткой из оленьего рога. «Стой, шо ли! Кто такой, эхма? Балакай, таёжный!» – голос низкий, подозрительный, с рыком, словечки сибирские, как из старых рассказов о тайге.

Иван поднял руки медленно, ладони открыты, голос дрожал от холода, боли и страха: «Помогите… Вертолёт разбился. Я один. Пилот мёртв. Прошу…» Младший, коренастый с татуировкой на руке – странный символ, похожий на букву латинского алфавита, выцветший от времени, – прошипел, вставая: «Слышали вертолёт пролетал, видели его в небе. Слышали и то, как упал. Не должен был никто выжить с такой-то высоты. Как раз и шли проверить. Чужак, браток. Шо ты здесь шаришься, чиво искал с вертолёта? Может, из тех городских, кто за нами охотится? Нет тела – нет дела. Прирезать, да и закопать под елью, чтоб вороны не клевали.» Иван похолодел до кончиков пальцев: нож блеснул в свете костра, агрессия в их позах – плечи напряжены, как у зверей перед прыжком, кулаки сжаты, лица, искажённые недоверием, как маски. Третий, Селиван, высокий и худой, с глазами, прищуренными от дыма, кивнул: «Айда, Тихон, правду глаголешь. Раздеть его сначала – шмотки заберём, таёжные, не пропадать же добру. А то в тайге всё пригодится, эхма. Потом зарежем, как курёнка, и на муравейник кинем – муравьи сожрут за пару дней, костей не оставят. Нет тела – нет и дела, братцы. Будет выглядеть, будто он выжил после падения, шёл, заблудился, сдох, а муравьи уберут следы. А вещи, ну что вещи – их забрали охотники, зачем трупу вещи. Так и сообщим поисковой группе.»